Текст книги "Приключения сомнамбулы. Том 2"

Автор книги: Александр Товбин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 54 (всего у книги 80 страниц)

Облокотясь на сей раз на брусчатые перила причала, дожидались вапоретто в толчее масок; преобладали сувенирные, от «Самсон»-«Самсунг», чёрные бычьи морды с короткими рожками. – Наличие даже хороших дорог от дураков не спасёт. Дурак – на дороге! Вот, как лось, перебегает.

– Снимают, Ихаил Ихалыч, смотрите в камеру, – выпучил глазки Ук, одновременно изготавливаясь к победоносному поднятию плакатика и осаде трапа. Ванецкий и без напоминания смотрел в оба, но улыбки добавил. – Самое страшное моё открытие в том, что ни самолёт, ни поезд время не сократили. Ну, ни капли, ну, ни на копейку не сократили время… и эта посудина не сократит, не верю, что сократит.

Шумно толкаясь, переругиваясь, маски полезли на вапоретто.

И только ветра сиплый вой… – раздалось сзади; Гриша Козаковский, постаревший Гамлет, декламировал Бродского. Головчинер, уже пробившийся на корму, блаженно опустил веки, закивал в такт.

Перегруженный вапоретто отваливал на Лидо.

Затягивала, заполоняя мощной звуковой вибрацией лагуну, Зыкина: течё-ёт ре-е-ека Волга-а…

Я тоскую по родине, по родной стороне моей, – откликался одинокий голос со встречного вапоретто.

девятый вал по заказу, разбавленный импульсивной киномагией и неожиданными подробностями от Феликса Гаккеля

Накатила, стремительно вырастая, гора отлакированной бирюзы, изогнулась, слепяще ударила белопенным гребнем.

Соснин отскочил.

– Задраить люки! – весело скомандовал в объектив Ванецкий.

Камера отъехала: за глицериновым остеклением вапоретто колыхались безопасные мутно-зелёные волны, всполошившийся было, накрывший грудью портфель Головчинер распрямился и уткнулся носом в бумаги.

– Цифровая видеосъёмка и не на такие ещё эффекты способна, многофокусная камера не фиксирует послушно то, что ловит видоискатель, но преображает увиденное, вот, из волнения в два-три балла айвазовский шторм получился, – объяснял продавец.

А на ближайшем экране объяснялся толстый и лысый, не мигая, смотрящий безумными глазами в камеру Феликс Гаккель. – Пример? Пожалуйста, операционный пример, только грубый, очень грубый! Интеллектуально-чувственные потуги каждого из нас, если угодно, взаимодействие нашего разума и наших чувств, можно уподобить работе компьютера, а мировой эфир – интернету, если угодно, мы – суть персональные биокомпьютеры, подключённые к интернету. Кто управляется с персональными биокомпьютерами, кто их включает и вводит в сеть? Вас устроит, если я скажу – Бог? Итак, эфир – это библиотека наших упований, догадок, рассадник всех наших бед и радостей, это поле непрестанных комбинаций частичек фатума, в них, этих комбинациях, слагаются и разлагаются рисунки жизней, что же до числовых… Сколько всего комбинаций? – Гаккель издевался над вопросами недотёпы, – вас устроит, если я скажу – десять в одиннадцатой степени?

– У Эйнштейна, убеждённого детерминиста, сплошные промашки?

– Однажды он был близок к истине.

– Когда же?

– Когда спорил с Нильсом Бором и на миг был готов допустить, что Бог всего лишь играет в кости… Щёлк.

– Сенсация! Сенсация! Находясь с визитом в Италии по приглашению «Большого Ларька», Его Святейшество… сослался на занятость, отклонил приглашение Ватикана…

Соснин перебежал к другому экрану.

– Татья-я-яна, помнишь дни золотые… – обитатели «Старой Квартиры», все как один, подпевали Лещенке.

Снова перебежал.

Приближалось какое-то нежное гудение.

– Да, людские судьбы – суть элементарные частицы духовной вселенной, лишь на исторический миг, которым оказывается жизнь, принимающие телесные формы, тогда-то у них, оформленных частиц этих, прорезаются человеческие глаза, вырастают носы, уши, – Феликс Гаккель говорил, будто бы автомат, – поскольку мы исследуем поведение элементарных частиц, следует перейти от причинно-следственной логики к вероятностной, как бы это ни тяжко было для психики культурного человека. Да, в духовной вселенной, условно названной мировым эфиром, хранится всё-всё-всё, что создал и ещё создаст человеческий дух. Можно ли восстановить вторую часть «Мёртвых душ»? Конечно, это всего лишь вопрос времени, когда-нибудь подключимся к эфиру и восстановим. Гоголь ведь сжёг купленную в римской лавке бумагу с нанесёнными на неё чернильными закорючками, зато сам текст, послушный закону сохранения информации, преспокойно хранится, ждёт, чтобы его перекинули, наконец, на принтер… именно в этом смысле рукописи не… Щёлк.

– Ювелирные фирмы Якутии, входящие в алмазный концерн, наладили производство для новорожденных девочек брильянтовых серёжек «Слезинка ребёнка».

Ещё одна перебежка, Соснин даже чертыхнулся.

Вуди Аллен перебегал Парк Авеню, шагал, жестикулируя, гримасничая, рядом с Мери Хемингуэй, он ей по плечо… Соснин не мог отвести глаз от коротышки-очкарика, но – слушал Гаккеля.

– И тут впору ввести в наши рассуждения немаловажную биологическую, точнее биофизическую компоненту, на принципиальную важность её мне любезно указал профессор Бызов из Стенфорда, наши гипотезы дополняли одна другую, вместе они позволили выстроить теорию… аналогии вероятностного поведения? На них тоже своевременно обратил моё внимание Антон Бызов, он был многогранной личностью, тесно общался с людьми искусства… щёлк… щёлк.

Ален Делон лобзал…

Был… как это – был? Почему Бызов – был?!

Вуди Аллен дивно играл на флейте, – а-а-а, вечеринка после «Манхеттена» на Алленовской ретроспективе в Венеции, на Лидо.

– Мы многократно обсуждали с ним… в его доме близ Сан-Франциско, в Пало Альто… он был…

Освободите проход… освободите проход…

Был…

Нежный гул удалялся – проехала уборщица с пылесосом… запылали закатно-розовые готические дворцы Сиены.

Парижский бульвар, бегущий Марлон Брандо… остроносые туфли…

– Идеальным примером вероятностного поведения элементарных частиц-судеб, считал Бызов, может служить поведение персонажей густонаселённого романа, живущих в параллельном реальности мире авторских грёз. В свете же общей теории мирового эфира жизнь как подвижную сумму исторически преходящих жизней, пусть и с некоторой натяжкой, свойственной всякой образной аналогии, можно уподобить художественному произведению… щёлк.

Марлон Брандо на полу… шапка тёмных жёстких волос, наркотически-расширенные зрачки Марии Шнайдер… кулачки-груди… щёлк.

Кто это? Русые шелковистые локоны, вздрагивающие, сдавленные объятиями роскошные плечи… щёлк, щёлк…

– Русские красавицы снова в центре скандала! Так, жюри конкурса «Мисс Вселенная» в Коста-Рике… щёлк.

Припустил на юг, пробежал Перуджу, Ассизи, щёлк, щёлк. Гнался за Феликсом Гаккелем по римским улицам, крышам, щёлк…

– Глава Отдела Внешних Связей Патриархии Архиепископ Ирилл обвинил Святой Престол в срыве долгожданной встречи Патриарха Всея… с Римским Папой… пусть сначала католики откажутся от миссионерства в наших епархиях…

– После чего парализованный порномагнат подался в политику…

Парижский балкон… пистолет… выстрел в Марлона Брандо, как щелчок; щёлк.

Беспомощно застыл в центре Неаполитанского залива, между Неаполем и Сорренто, – всё?

Всё, всё, Феликс Гаккель исчез, растворился… эфир испарился?

Соснин сомлел, ноги не двигались. Почувствовал, на лбу выступила испарина.

Сохраняя самообладание, задержал выдох, закрыл глаза.

Полез за носовым платком.

Выдохнул, открыл глаза.

Вот кто! Застенчиво заулыбалась Катрин Денев, умытая поцелуями.

– И правильно! Нечего встречаться! Католики православных в свои сети заманивают. Православные доверчивые, а ксендзы хитрющие.

За витриною двое, в оранжевой и жёлтой пластмассовых касках, выгружали из кузова листы сухой штукатурки; чуть поодаль красная каска подпирала забор.

Делон-победитель, демонстрируя литой смуглый торс, садился на смятой постели.

Миллиарды частиц вселенной разгонялись в конусах электронных трубок, слипаясь и разлетаясь, донимали глаз необозримыми пространствами меняющихся картин из параллельных сюжетов.

Девушки, переливчатые, как аквариумные рыбки, весело вскинули руки, прыснули в бритые подмышки дезодорантом.

Был…

В экран изнутри трубки весело плеснула золотисто-пенная светящаяся волна, вмиг стекло запотело. – Пиво, сваренное для вас, – доверительно напомнил очухавшемуся Соснину знакомый голос.

Освободите проход, освободите… – машинально покрикивала, возвращаясь, уборщица с пылесосом.

ещё одна сценка, переданная на мониторы «Самсон»-«Самсунг», ещё один подслушанный разговор (причал San Zaccaria)

– Как вам, ха-ха-ха, праздничный хронотоп?

– Устал смертельно, не до смеха! Февраль, а жара, вонища, как из выгребной ямы! По-нашему масленица, а потеешь хуже, чем летом перед грозой, дышать нечем, – опоздав, раздражённо сорвал рогатую маску Роханов-Ужинов, сплюнул с досадой в воду, вслед удалявшемуся вапоретто, – с того причала отплыл, с этого… – глянул на расписание, – пол-часа изволь на солнцепёке поджариваться. Кто-то надумал позолоченных лауреатов обсуждать и пропивать на Лидо, а… живот на жаре разболелся от их непроваренных макаронов.

– Там с открытого моря ветерок, попрохладнее будет, – успокаивал, отдуваясь, толстяк с бычьей мордой и рогами «Самсон»-«Самсунг», – если успеем, на Пеллестрину переплывём, ихней рыбки, ублажающей животы, попробуем.

– Не выспался, не до рыбки. Престарелая б…ь, когда оторвалась от жабы с изумрудами, накеросинилась, ночью учинила дебош, в номера ломилась.

– Накеросинилась… и объелась чудодейственной «Вуки-Вуки»?

– Она и кокаинит вовсю!

– Ох, рожи, рожи надоели, масонский кагал, – обмахивался газетой, как шумным большущим веером, Роханов-Ужинов, – боюсь, не вынесу ещё одной ночёвки в сыром палаццо с сортиром в коридоре. Теснота, окошки, будто бойницы.

– Ей могут «Букера» дать?

– Вполне. Они только своим дают.

– Ей и Марат Унгуров протежирует, патриота разыгрывает, а…

– Как шестёрку использует, ради бабок… порок в цене… дикие деньжищи, говорят, вбухал! Ха-ха, бабок ради ещё больших бабок не пожалел.

– Ха, шестёрка из шорт-листа!

– Ха-ха-ха!

– Всё Марат успевает, шустряга! И с шахер-махерами поякшаться, запутать их в их же хитростях, и Патриарха уберечь от заразных лобзаний с Папой.

– Вот это Марату зачтётся на небесах!

– Ему не скоро на небеса, на земле захочет получить куш.

– Уже получил! Квоты на водку и сигареты из церковного фонда.

– Своё Марат с мясом вырвет!

– И чужое тоже! Печатные права на эту б……ю Адель Григорьевну перед «Букеровским» сезоном перекупил, теперь поганое жюри подкупает.

– Что за жопастая жаба с ней?

– Пиарщица соросовская… Повсюду они, повсюду.

– Плюнуть и растереть.

– Просрали Россию!

– Снимают, – шепнул толстяк и одёрнул свитер.

заставка

Русские идут! «Большой Ларёк» представляет! В рамках венецианского фестиваля – лауреаты «Золотой Маски»! Прямая трансляция из Венеции на все мониторы «Самсон»-«Самсунг»! И – складчатый занавес с мхатовской птицей, только не нашитой поверх бархата, а вырезанной, сквозной.

ум за разум (аншлаг, действие первое)

На авансцене – лысоватый автор в потёрто-рыжей кожаной курточке. Открывает маленькую книжку, читает вслух:

Одна из гостиных в доме Сорина, обращённая Константином Треплевым в рабочий кабинет. Направо и налево двери, ведущие во внутренние покои. Прямо – стеклянная дверь на террасу. Кроме обычной гостиной мебели в правом углу письменный стол, возле левой двери турецкий диван, шкаф с книгами, книги на окнах, на стульях. Повсюду – и на шкафу, и на полках, и просто на полу – стоят чучела зверей и птиц: вороны, барсуки, зайцы, кошки, собаки… На самом видном месте, словно бы во главе всей этой рати, – чучело большой чайки с растопыренными крыльями. Вечер. Горит одна лампа под колпаком. Полумрак. Слышно, как шумят деревья и воет ветер в трубах. Время от времени доносится рокот грома, иногда сопровождаемый вспышками зарниц.

Соснин растерян. Что это? Что он, помнивший наизусть чеховские ремарки, услышал? Над ним потешаются? Или, пуще того, – издеваются?

Автор, дочитав, исчезает в кулисе.

Треплев сидит один за письменным столом. Рядом лежит большой револьвер, и Треплев его рассеянно поглаживает, будто котёнка.

Треплев пробегает глазами рукопись. «Афиша на заборе гласила… Бледное лицо, обрамлённое тёмными волосами…» Гласила, обрамлённое. Это бездарно, – зачёркивает. Начну с того, как героя разбудил шум дождя, а остальное всё вон. Описание тёмного лунного вечера длинно и изысканно. Соснин в замешательстве, Треплев лишь раздражён, – Тригорин выработал себе приёмы, ему легко! Треплев хватает револьвер, целится в невидимого врага, – у него на плотине блестит горлышко разбитой бутылки и чернеет тень от мельничного колеса – вот и лунная ночь готова, а у меня и трепещущий свет, и тихое мерцание звёзд, и далёкие звуки рояля, замирающие в тихом ароматном воздухе… Это мучительно. Громко стукает револьвером о стол. – Да, я всё больше прихожу к убеждению, что дело не в старых и не в новых формах, а в том… Что такое? Снова хватает револьвер, глядит в окно, отворяет с самым грозным видом стеклянную дверь в сад – ничего не видно…

«Совершенно Секретно» (тайные операции становятся явными)

Родион Белогриб, напружиненный, брызжущий энергией, допрашивал заслуженного – грудь в орденах – дряблого, тщедушного старца с редким зачёсом, озабоченно-глубокими морщинами на лбу. – Вас, босоногого деревенского паренька, заметили и выделили благодаря исключительным способностям к иностранным языкам? И вот вы, ветеран внешней разведки, легенда специального отдела «С‑3», ещё совсем юным сотрудником приложивший руку к успеху операции «Трест», маг тайных спецопераций по устранению… вас впервые пригласили на телевидение? Невероятно! Однако настало, наконец-то, время узнать о подвиге… Пользуясь случаем, благодарим Ойсмана Саула Ефимовича за неоценимую помощь при организации нашей эфирной встречи.

Сморчок нехотя поднял тусклые усталые глазки.

– Одной из уникальнейших операций, насколько мне известно, стало устранение разрушителя советской агентурной сети во Франции, белоэмигранта, не скрывавшего лютой ненависти к…

Луч высветил самурайский меч.

Сморчок кивал, будто по принуждению.

– Не он ли, успешно устранённый вами, первым из эмигрантов выведал, что Сергей Эфрон, муж Марины Ивановны, состоял в политической агентуре у вас в отделе?

– Он, кто же ещё.

– С нетерпением ждём… – демонстрируя нетерпение, Белогриб дробно постукивал карандашом по столу, – в мемуарах покойного генерала Судоплатова о вашем подвиге сказано вскользь, не хватает живых подробностей.

– Тайные заграничные операции тщательно готовились специальным отделом, – еле заворочал языком ветхий маг, – мы с деятелей «Российского общевоинского союза» глаз не сводили, там заправляли махровые монархисты, туповатые вояки старой закалки, сколько раз мне на их парижских собраниях пришлось стоя слушать «Боже царя храни», а он, наш объект, и тех монархистов презирал, и… нам левая интеллигенция тайно симпатизировала, а он наших конспиративных эмигрантов-агентов, внедрявшихся в «общевоинский союз», на дух чуял; не чета тем оттрубившим своё воякам-монархистам, умён и догадлив был, хитёр. Чтобы устранить его, не наследив, мы создали фиктивную фирму, из неё наши сотрудники, будто бы торговцы недвижимостью, наведывались, приценялись к дому, изучали планировку, участок, густо заросший…

– Где это было?

– На французском юго-западе, в Биаррице.

– И как же… – напрягся упруго-плотный Белогриб.

– Главный вопрос – где лучше проводить акцию? Объект часто из Биаррица уезжал, я – за ним, за ним. Чёрт-те где колесил – то отправлялся за ним в Нормандию, на праздник яблочного бренди, то в Барселону, на освящение башни многобашенного недостроенного собора, но повсюду объект окружали люди. Да и перед калиткой его дома – велосипедисты, прохожие, хотя и разрослись большущие кусты ежевики – протянул скрюченной дрожавшею рукой фотографию; на ней, меж двумя бесформенными кустами, белела вилла… наши колючие пропилеи! – замер, всё ещё не веря, Соснин.

– А на самом участке – густые тропические растения, как джунгли, там было понадёжнее, чем где-нибудь снаружи, в засаде спрятаться. Кустились повсюду розы – красные, жёлтые… и близость испанской границы обещала быстрый безопасный уход, в Пиренеях ждали баски-проводники, – легендарный старец вяло излагал план.

– Вы, Николай Вениаминович, одним выстрелом, да? – торопил Белогриб.

– Да. Вот только жена его сбоку выскочила, как раз на напарника, который дублировал… тоже не промахнулся. Она с высокого бокового крыльца на розы упала. С чувством исполненного долга, словно повторил для верности важное опаснейшее задание, Николай Вениаминович из последних силёнок наморщился, жёлтый лоб избороздили глубокие расщелины.

Последние сомнения отпали – это был Веняков.

отмщение

Очаровательная мулатка в кремовом, с короткой юбкой, костюмчике достаёт из сумочки маленький пистолет с глушителем и беззвучно стреляет в спину крупного мужчины, одиноко попивавшего виски в зимнем саду отеля; огибает бирюзовый бассейн с пенистым водопадиком, стучит каблучками к выходу…

Белогриб с Веняковым разоткровенничались и прослезились

– Ваш дублёр или, как вы сказали, напарник стрелял в безоружную женщину?

– Она его глаза в глаза увидела, сообщила бы приметы в полицию, выбора не было, – Веняков, как если бы вдруг устыдился собственного человекоподобия, весь покоробился и утонул в кроваво-красном свечении.

– Спустя годы угрызения совести не замучили? Э-э-э, время ведь многое заставляло пересмотреть. В моде тема покаяния.

Разгорались, приближаясь, фоновые лампадки.

– Нет, угрызения не замучили, за какие грехи прикажете каяться? – вынырнул из зарева Веняков, сухонький, как показалось, посвежевший, но исполненный пурпурной торжественности, – каяться не в чем, мы уничтожали врагов социализма.

Камера невзначай скользнула по кинжалам, скрещённым шпагам, задержалась на сабле, наполовину вытащенной из ножен; кровоточил фон.

– Он… тот враг социализма, нерусский был?

– Изучали его родословную до седьмого колена – поляки, прибалтийские немцы, русские, он воспитывался в набожной католической семье.

– Хорошо хоть обошлось в роду без евреев, а то бы национал-патриоты наши… – пошутил, не глядя в камеру, Белогриб.

– Ну-у, евреи-то как раз по нашу сторону баррикад толпились, – Веняков едва разжал губы, ответил на шутку шуткой.

– Французские шпики не замечали опасного столпотворения?

– Продажные бездарности! Потом в Испании от души повеселился, когда в газетах беспомощные полицейские отчёты о нашей операции прочитал.

– Правда ли, что на даче Полевицкой анархисты начиняли бомбы? И она, говорят, даже продавала людей… маска с хлороформом и…

– Правда. Она была ценнейшим спецагентом, была вне подозрений у тупых монархистов, без неё генералов, Миллера и Кутепова, нам вряд ли удалось бы заполучить, а этому… из Биаррица, шаг всего до её разоблачения оставался, вот Центр и распорядился срочно – убрать. Как она пела… замело тебя снегом, Россия… зал рыдал… как тосковала она по родине…

Обагряясь, высветился опять самурайский меч.

– Да, вы, хоть и франкофил, ценитель французской культуры и гастрономии, тоже нелегалом помаялись на чужбине, понимаю, сочувствую. Я вот из Венеции сбежал только что, поверите ли, на второй день карнавала с фестивалем потянуло домой, в Москву; даже на фейерверк не остался после концерта во дворце Грасси… Послушаем?

Полевицкая, одолевая шорохи, потрескивания лет, запела.

У обоих навёртывались на глазах слёзы.

«Старый Патефон»

– Увы, это, возможно, последняя программа популярного цикла, увы, – обрюзглый усач в переливчатом мешковатом костюме, выпутавшись из проводов микрофона, эффектным жестом вывернул карман брюк, – раскол в холдинге «Тревожная молодость», предстоящая покупка его с целью перепрофилирования глянцевым магнатом, лишают нас поддержки, уверенности в завтрашнем дне, но… но не будем о грустном. В самом совершенстве лазерных дисков, в их безукоризненном звучании есть что-то безжизненное, не так ли? – приободрился, хлопнул в ладоши на манер циркового фокусника.

Под шквальные аплодисменты на сцену вынесли тёмно-синий, с налётом седины коленкоровый чемоданчик, поставили на столик красного дерева с гнутыми ножками; по ступенькам легко взбежал престарелый консультант в джинсовой курточке, нагруженный кипой любимых пластинок в затрёпанных цветастых конвертах; не в силах сдержать чувств, пока ставил, мурлыкал: в парке старинном… белое платье мелькнуло…и вот уже всех понесла и закружила мелодия, далёкий надтреснутый голосок выпевал женечкин вальс…

– Мы не только послушаем старые вальсы, фокстроты, танго, но и посмотрим! – усач вызывал на сцену танцевальные пары, консультант брался за головку на металлически-блестевшей изгибистой шейке; Соснину вспомнился Душский, судорожно крутивший ручку завода; всплыл и «Автопортрет с патефоном».

Консультант тем временем не переставал мурлыкать отжившие шлягеры, на показ выдвигал уголком из бока коленкорового чемоданчика коробок с иголками, напоминал как надо менять иголку. Затем, отринув услуги танцоров, сам страстно ввинчивался в глубоком приседе подошвой в сцену и вертел, вертел тощим задом, потом, полусогнувшись, озорно засверкав глазками, трясся, будто в трансе, с гнилой улыбочкой – изображал запретные твист, шейк… Сальные волосёнки слиплись, ногу свело…

Сорвал овацию.

Кланялся.

действие первое, картина вторая

Возвращается, волоча за руку Заречную. При свете узнаёт её, взмахивает рукой с револьвером.

Заречная кладёт ему голову на грудь и испуганно всхлипывает, косясь на револьвер. Сцена постепенно наполняется светом.

Треплев растроганно: это вы… вы… Я точно предчувствовал, весь день душа томилась ужасно. Снимает с неё шляпу, тальму, шарфик. Заречная покорно стоит. О, моя добрая, моя ненаглядная! Не будем плакать, не будем. Вытирает слёзы с её лица.

Заречная: здесь есть кто-то?

Треплев: никого.

Заречная: заприте дверь, а то…

Треплев: никто не войдёт.

Заречная, настойчиво: я знаю, Ирина Николаевна здесь. Заприте двери.

зал затаил дыхание

…я зову вас, целую землю, по которой вы ходили; куда бы я ни смотрел, всюду мне представляется ваше лицо, эта ласковая улыбка, которая светила мне в лучшие годы моей жизни…

Заречная, растерянно: зачем он так говорит, зачем он так говорит?

Треплев: я одинок, не согрет ничьей привязанностью, мне холодно, как в подземелье, и, чтобы я ни писал, всё это сухо, чёрство, мрачно, останьтесь здесь, умоляю вас, или позвольте мне уехать с вами.

Заречная в панике быстро надевает шляпу и тальму, причём шарфик соскальзывает на пол.

Треплев: зачем, зачем? Бога ради… В голосе угроза, поднимает руку с револьвером; Щёлк.

Белогриб, благоговея, склоняет голову, прощается с Веняковым

– И как складывалась ваша жизнь, когда вы, исполнив патриотический долг, покинули невидимый фронт? Столько вместило прошлое! Едва припоминается мне известная аналогия между человеческим мозгом и телевизором, между человеческим сознанием и многоканальным телевизионным потоком, как я, отравленный эфиром, силюсь вообразить фантастическое богатство героических картин, которые проносятся перед вашим мысленным взором…

Веняков откашливался.

– Вас после французских операций готовили, как я слышал, к устранению иуды-Троцкого, однако в последний момент ответственное задание перепоручили вашему испанскому другу…

Веняков откашливался.

– Мне рассказывали, что вы, обречённый этическим долгом на бессловесность, сумели преуспеть в разных сферах, как бегун-марафонец побеждали в пробегах…

Веняков по-прежнему кашлял.

И вдруг исчез вместе с Белогрибом.

– Если хочешь быть здоров, закаляйся, – провозгласил голосом Венякова мускулистый дядька в красно-сине-белых плавках, – позабыв про докторов, водой холо-о-дной облива-а-а-йся… пробежала строка: фитнес-программа клуба «Устои»… телефон… факс…

Веняков, не перестававший кашлять, и Белогриб благополучно вернулись.

– Я наслышан о вашем педагогическом опыте, о помощи спортсменам-олимпийцам, о несправедливом, на мой взгляд, преступном, к вам отношении в смутные годы хрущёвского волюнтаризма, когда вас и других героев невидимого фронта, перед подвигами которых теперь склоняет головы благодарный народ, попытались вычеркнуть из истории. Мне также известно, что и сейчас, находясь на заслуженном отдыхе, вы, тонкий знаток французских вин и деликатесов, ведёте факультативный курс в Академии Внешней Разведки для нелегалов-метрдъотелей, нелегалов-поваров, нелегалов-барменов, нелегалов-сомелье… готовите достойную смену…

Закалка не помогала?

Венякова душил кашель.

и зал закашлялся

Заречная, глубоко вздохнув, поставленным, актёрским голосом: зачем вы говорите, что целовали землю, по которой я ходила? Меня надо убить… Картинно склоняется к столу. Я так утомилась! Отдохнуть бы… отдохнуть! Я – чайка. Не то. Я – актриса. Ну да! Услышав смех Аркадиной и Тригорина, бежит к левой двери и смотрит в замочную скважину. Он здесь! Возвращаясь к Треплеву. Ну да… Я стала мелочною, ничтожною, играла бессмысленно. Я не знала, что делать с руками, не умела стоять на сцене, не владела голосом. Вы не понимаете этого состояния, когда чувствуешь, что играешь ужасно. Я – чайка. Нет, не то… помните, вы подстрелили чайку? Показывает на чучело. Случайно пришёл человек, увидел и от нечего делать погубил. Сюжет для небольшого рассказа. Торжественно, голос звенит: я теперь знаю, понимаю, Костя, что в нашем деле – всё равно, играем мы на сцене или пишем – главное не слава, не блеск, не то, о чём я мечтала, а уменье терпеть.

Приближается, мягко отводит его руку с револьвером, понижает голос.

зал затихает

Заречная: когда увидите Тригорина, то не говорите ему ничего… Я люблю его. Я люблю его даже сильнее, чем прежде… Сюжет для небольшого рассказа… Люблю, люблю, страстно, до отчаяния люблю.

Опомнившись, в ужасе смотрит на Треплева. Его лицо искажено ненавистью, револьвер вновь поднят.

зал затих

Заречная, с испуганной улыбкой: хорошо было прежде, Костя! Помните? Какая ясная, тёплая, радостная, чистая жизнь, какие чувства – чувства, похожие на нежные, изящные цветы… Помните?

Да, ум за разум! Стоит ли всё это смотреть дальше? Да и что – это? И кто, собственно, на сцене теперь? Соснин в растерянности. – Кто? Дорн, Тригорин, Аркадина? Усталые от десятилетий провалов и успехов, выдохшиеся создания грустного классика, понуждённые новым временем разыгрывать симулякр? Играя, и сами они, все вместе, перерождаются, навязанными им репликами превращаются в безличностный симулякр?

Треплев в такт кивает, глаза полузакрыты, рука с револьвером безвольно повисает, Заречная медленно отступает к стеклянной двери и убегает.

Симулякр пережевал и выплюнул Чехова?

Содрогнувшись, Треплев трясётся в беззвучном хохоте. Потом – в продолжение целых двух минут – рвёт все свои рукописи на мелкие-мелкие кусочки и бросает на пол, возле стеклянной двери. Отпирает правую дверь и уходит, сжимая револьвер.

международная панорама (круглый стол аналитиков и обозревателей) на Лидо

Ржавый танкер, барахтающийся в лазури.

Над широким пляжем с дугою полотняных кабинок – терраса, продолжающая холл, где застыл лифтёр в тёмнозелёной ливрее; стеклянные многостворчатые двери с белыми, с позолотой, филёнками.

Солнечный угол отеля, побеги дикого винограда.

Из-за острова-а-а на стрежень, на простор… – вапоретто зарывается носом в волнах.

– Низкий поклон руководству «Большого Ларька», его смелым культурным инициативам! Венецианский карнавал, фестиваль, кульминацией которого стали триумф чеховских традиций на подмостках, помнящих проказы гольдониевских героев, вручение престижных театральных наград, «Золотых Масок», позволили и нам под патронатом «Большого Ларька» собраться вместе на белопесчаном острове, овеянном столькими литературными и кинематографическими легендами… – дискуссию из цикла «Конец истории» открывал моложавый гладко причёсанный политолог с нежными румяными щеками, ярким и мокрым ртом, – именно здесь фон Ашенбах увидел… здесь же, в этом отеле, на этом пляже, великий Висконти снял… нам, таким разным по политическим взглядам, художественным вкусам, повезло… где ещё, как не здесь, в этом прекрасном и печальном культурном обрамлении, следить за умиранием великих европейских идей… для начала я попрошу…

Нехотя ворочалось море.

Кричали чайки.

Мухаммедханов, поглаживая мужественный оливковый подбородок, для начала бархатисто-вкрадчиво обвинил во всех российских мерзостях преступный коррумпированный режим, порассуждал об агрессивности, с которой власть предержащие зажимают свободу слова, помолчал и – ударил козырем. – Разве удивительно, что надежды на встречу Патриарха с Римским Первосвященником не оправдались? Мухаммедханов, торжествуя, глянул на Эккера и, искренне порадовавшись, что блеф сближения России с мировой цивилизацией разоблачён, готовый за отважную свою откровенность взойти под телекамерами на эшафот, с наслаждением откинулся на спинку плетёного кресла; передавая слово соседу слева, потянулся к бокалу.

А-а-а, Лысый Павлин!

– Атмосфера праздника отнюдь не исключает серьёзного взгляда на… так, после яркого концерта во дворце Грасси, на восхитительном фейерверке, мне удалось побеседовать с одним из бывших советников по национальной безопасности… на условиях конфиденциальности он поделился перечнем новых для нас угроз… угроз отнюдь не атлантических, инерционных, доставшихся от холодной войны и парируемых равновесием страха, а надвигающихся с Востока. Упорствуя, не замечать их – значит проиграть! Кто виноват в том, что агрессивных фундаменталистов-исламистов вкупе с миллиардом китайских коммунистов, желающих расширить жизненное пространство, уже нельзя будет остановить перенацеливанием ракет? Повторяю: кто виноват, что оборонно-наступательные и – главное! – объединительные усилия цивилизованного сообщества, по причине глобальных интересов, несомненно, готового включить в свои ряды и Россию, всё ещё уходят в песок? Логичен и другой вопрос – что делать, чтобы обеспечить стабильность в эпоху дух захватывающих перемен? Неужели капитулировать, послушавшись совета вчерашней газеты «Сегодня», которую мне утром любезно просунули под дверь номера? Нет, изоляционизм губителен, именно глобализация обуславливает стабильность, это мы, собравшиеся здесь, с особой остротой ощущаем, да, господа, мы обретаем стабильность, всё уверенней смотрим в будущее… Соснин дивился единству стиля и облика: бликующий череп и узкий, неестественно-подвижный брезгливый рот, голубой льняной пиджак, шёлковый лилово-оранжевый, с густо-синими, в изумрудных обводах, глазками, галстук.

– Замороженные зразы заканчиваются! Замороженные зразы заканчиваются! – бегущая строка замерла, вновь, словно с затруднением, побежала. – Замороженные зразы заканчиваются!