Текст книги "Приключения сомнамбулы. Том 2"

Автор книги: Александр Товбин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 64 (всего у книги 80 страниц)

Эпизод 10

(10.1 – откровение с завязкой)

вот так встреча!

Пролез, не успевая встать на ноги, получил оглушительный удар в ухо, и сразу второй удар, третий – теряя сознание, подумал, что оглох навсегда, однако – хвала зрению – понял, что вплотную к уху дрожал и дёргался большущий, с лакированными деревянными ободками и блестящими накладными цацками барабан, по которому истово колотил старец в бордовом фраке и белой рубашке со стоячим воротником, подпиравшим острый высохший подбородок; встречали с оркестром?

Подняв повыше глаза, увидел солнце, выцветшую синюю растяжку-транспарант, трепыхавшуюся на ветру между фонарными столбами, лозунг – «Жизнь продолжается!» – не мог не вдыхать оптимизм в тех, кто вылезал из кое-как затянутой рогожей дыры. Соснин, благо никто не обращал на него внимания, отполз от прыгавших в такт ударам небесных щиблет барабанщика, начал различать звуки.

– Если всё не так, если всё иначе, если сердце плачет от невысказанной боли… – безнадёжно постаревшая Валечка, комкая в руках платочек, по-чечеточному перебирала остроносыми туфельками. Красовалась неугомонная певичка чуть впереди оркестрантов, охватывавших по дуге центральное, занятое ею округлое возвышеньице, которого она касалась подолом бордового, в тон мужским фракам, панбархатного платья.

Ярко светило солнце… как приоделись-то оркестранты! – порадовался за неувядаемых лабухов, начинавших свою вторую жизнь у лужи с картонной коробкой для подаяния, но обретших-таки достойный их энергичных талантов статус, и тут же запоздало сообразил, что возвышалась Валечка на одном из мемориальных шереметевских пней, обнесённых чугунными столбиками с цепями… если сердце плачет от невысказанной боли… на втором дубовом пне, рядом с недостроенной оркестровой раковинкой и постером, зазывавшим на мелодии Золотого Века, теснились, балансируя и толкаясь, дети. Хватало и взрослых возбуждённых зевак, внимавших славным мелодиям, притопывавших. Многие расселись на бетонных торчках из разбитой мостовой, будто бы на разновысоких надолбах, которые защитили от автомобильных посягательств проезжую часть.

а пробка рассосалась

Наспех заасфальтированную, всю в кривых наплывах дорогу пустили в объезд, заключив в транспортную петлю оба исполинских дубовых пня и причудливые бетонные торчки из заброшенной трассы, на торчках-надолбах виднелись околы, выгрызы… пробовали, наверное, извести отбойными молотками, бросили… у надолбов сквозь разломы старого асфальта росла трава… по объездной дороге медленно, бампер к бамперу, продвигались машины.

концерт заканчивался

Сердце в груди бьётся, как птица…

– Хорошо, музыку играть стали, раньше одни машины гудели, пыхтели, дыши ихней вонью, – одобрительно качнул головой, когда смолкли жиденькие хлопки, а Валечка откланялась, краснолицый белоусый старик в соломенной шляпе.

– Чего хорошего-то, батяня? Помирать, так с музыкой, да? – беззубо улыбался бродяга, подбирая в мешок пустые бутылки; их оказалось больше, чем было слушателей.

Потёр ухо – не всё хорошо, густой дрожащий звон угнездился в каких-то потаённых глубинах, хотя барабанная перепонка выдержала. Опасливо оглянулся на забор. Теперь-то, наконец, удастся собраться с мыслями?

– Поберегись! – двое в пятнистых пропотевших комбинезонах протащили мимо продолговатый дощатый ящик.

Окрестности престранно сжались и искривились, играли принаряженные старички, сидя у самого забора, играли и отыграли концерт, не ведая о том, что творилось за их сутулыми спинами? Или умопомрачительные корчи пространства донимали только одного Соснина? По забору бежал паук. Ну да, по ту сторону забора репейник опутала многослойная паутина. Рекламы, афиши. «Купим волосы, цена договорная», «Новые услуги «Яр-Аэро», за дополнительную плату в полёте: персинг, тайский массаж в исполнении победительницы конкурса «Русская красавица», проведённого на борту, ужин с топ-моделью, в воздушном меню натуральные продукты – норвежская лососина, астраханская икра, вологодское масло из Финляндии».

Ловко объезжая надолбы, как на автослаломе, через пустевшую концертную площадку, навстречу расходящимся музыкантам двинулся синий джип; следовал по направлению, указанному стрелкой: центровка валов, вулканизация.

всё как-будто бы на своих местах

У кондитерской «Ontrome» – кучка кричащих людей, красные флаги, а-а-а, очередной приступ благодарной памяти, мало, что с помощью подпорок водрузили на хлипкий забор мощную, подстать комплекции самого академика, мемориальную доску Олегу Никитичу Доброчестнову, так теперь ещё на стеклянную мембрану хотят в экстазе приладить массивный камень; хитроумнейшая конструкция держала зашлифованный, с рваною окантовкой, мраморный камень на относе, нагрузка передавалась с помощью системы тросов-растяжек на опоры каркаса и псевдоготические своды кафе.

Тут же – двое чернорубашечников.

Соснин прочёл золотые литеры, выбитые по мрамору: «На этом месте располагался дом, в котором Владимир Ильич… выступал перед военным комитетом РСДРП с речью об агитации в солдатских массах… дата…»

Так-так-так, жизнь действительно продолжалась, ничего пугающего, не то, что там, за забором. Присел на гранитном выступе цоколя, у окна объявлений: «Я имею большой опыт отношений с женщинами!!! Правда – пока неудачный», «Познакомлюсь с женщиной на день-два с самыми серьёзными намерениями. Ребёнок помехой не будет. Гия». В витринке сувениров лишь одна, да и то задвинутая в угол, девочка с лейкой, зато какое разнообразие льноволосых фавнов, которые, непринуждённо меняя позы, но не забывая поглядывать в телевизоры, лакомились трепангами! Один, самый большой, подарочно-кабинетный, развалился под развесистым деревом, другой, комнатный, присел на пригорке, третий… что сталось с книжным магазином? Витрины были аккуратно занавешены серой тканью.

На краешке книжного ряда, вдоль коего прохаживалась молоденькая продавщица в джинсовой курточке, – две солидных книги Устама Мухаммедханова: «Ждёт ли нас третий срок?» и «Третий срок для России. Узурпация власти». Однако… за то время, которое Соснин провёл за забором, похоже, переменились мода и издательская политика, книжки уменьшились и похудели, но как расцветились… на столах уже не видно было великих модернистских романов, даже толстые Аксёновские и Битовские произведения стыдливо исчезли; преобладали, главным образом, отглянцованные тощие книжечки одинакового размера, одинаково броские, яркие, с непременными загадочно-игривыми рисуночками и заголовочками, тут же, аккуратными стопками, красовались многочисленные наставления для автопутешественников: «По Франции с навигатором», «По Италии с навигатором», «По Испании с навигатором». И тут же – тусклые, позорящие сионистов, брошюрки, и шикарный, любовно оформленный кожаный том с тиснениями: Иоанн Златоуст, «Восемь проповедей против евреев»; бумажный плакатик с надписью чёрным фломастером от руки – «азбука антисемитизма». Привлекали или отпугивали покупателей? Покупателей не было, в двух шагах скучал, как часовой, бритоголовый малый в чёрной рубашке, узких штанах и тяжёлых ботинках. Перед часовым притормозил тёмно-коричневый «Volkswagen», из него выбрался Пашка с двумя соратниками в чёрном, с красно-белыми нарукавными повязками, украшенными витиеватым значком под свастику, очевидно, объезжали посты, но едва Соснин подумал как бы избежать встречи с раздобревшим, облачённым в сшитые из дорогого шевиота гимнастёрку и галифе Пашкой, тут же, по центру ряда, случился ажиотаж, нахалы проталкивались, протягивали деньги над головами. Подвезли «Аду, или эротиаду»! Маркетинговая хитрость переводчика удалась – расхватывали бойко, словно горячие пирожки!

Хотя и торговцы снедью в накладе не оставались, все вокруг что-то жевали, сосали; сбоку, совсем рядом, хрустели.

Обернулся – она? Или…

Встретившись с его взглядом, с кокетливой робостью улыбнулась. – Пировать собралась всю ночь напролёт, но не дотерпела. Я узнала вас, угощайтесь, – протянула пёстрый кулёчек с чипсами, и добавила, растянув ангельскую напомаженную улыбку, – не чесночные, не бойтесь, только с перцем, пахнуть не будет.

И Соснин выдавил улыбку. – И я вас узнал, Света…

– Нет, я Алиса, – улыбку разорвал и смял смех, – Света скоро подъедет, пока – угощайтесь!

Какая нарядная! В воздушной сиреневой блузке с узкими у запястий и взбитыми у плеч рукавами, длинной чёрной, изборождённой белыми и сиреневыми разводами юбке, которую, протянув кулёк, с изящной беспомощностью поддела свободной рукой, чтобы не подметать асфальт.

Соснин смущённо извлёк из кулёчка усохший жёлтенький лепесток.

гульнём?

Грохнул и ритмично – бух-бух-бух – загрохотал барабан, за ним задудели трубачи, раздувая красные щёки, слепя мельхиором и медью, за уличным духовым оркестром бежали мальчишки. Впереди самодеятельных музыкантов шли звёзды диксиленда, правда, какие-то облезлые… и сразу, словно по тайному сигналу, появились празднично-франтоватые, дорого одетые люди, многие пробирались через руины и, очутившись-таки на плоской тверди, смахнув цементную пыль, пожёвывали мятные подушечки, которые облегчали дыхание, и, прижимая к ушам почти невидимые плоские телефончики, что-то возбуждённо говорили, говорили, как заговорившиеся сами с собой уличные сумасшедшие, – с чувством победителей стекавшие с руинных троп люди толпились на замощёной площадке перед злачными заведениями: загорались и гасли, загорались и гасли сине-розовые огни «Камелота», свекольно-изумрудные «Шаровни end Жаровни zusammen». Впрочем, подлинные победители в вечерних туалетах подплывали в лимузинах с притемнёнными стёклами.

Бух-бух-бух! – неистовствовал барабанщик.

– Привет! – выпорхнула из белого «Опеля» солнечная, загорелая Света; её «привет» в музыкальном грохоте угадывался разве что по движению губ. Тоже нарядная… на ней было короткое, на лямочках, золотистое платье с широким гороховым кушаком, глубоким вырезом на груди; сверкали брильянтики.

– Ой, и вы с нами? Где пропадали? – радостно приблизилась к Соснину, широко распахнув светло-серые глаза, приложила к ушам пальчики, – опять, как при прошлой встрече, грохот, ничего не слышно, поговорить не дают!

– И не дадут! Объявлена программа гульбы, а не разговоров! – возвестил Тима, с наигранной солидностью вылезший из болотно-зелёного спортивного «Ягуара» с помятым крылом; Тима тепло, как старому знакомцу, кивнул Соснину, – помню, помню, вы ещё до кризиса телевизор выбирали в «Самсон»-«Самсунге», – и царским жестом отпустил угрюмого провожатого.

– Ура, ура! – заплескала нежными ладошками Света, – кто чересчур умно заговорит, возьмём фант.

– Кто глупость сморозит, с того – два! – страшно прорычал Тима.

– А брать фанты будем из вашей сумки! – под общий смех Алиса попыталась заглянуть в сумку Соснина, – ого, какие фанты, пудовые!

– Вперёд! Сначала по аперитивчику! – скомандовал Тима, по-дирижёрски взмахнул рукой и, подчинившись, загрохотал барабан, задудели трубы.

– Я, знаете ли, не голоден, не собирался… и денег не взял с собой… – залепетал Соснин, зажатый между Светой и Алисой весёло напиравшей, что-то напевавшей, пританцовывавшей толпой; умудрился совместить жалкий лепет с пиком музыкальных оркестровых усердий и дожёвыванием сухого картофельного лепестка, который до того, как отправить в рот, нелепо держал в руке…

– Не отвертитесь, не отвертитесь! Силою в «Рай» потащим! – засмеялись Света с Алисой, цепко схватили за локти.

– Два кавалера, две дамы – комплект! И чтобы о пиастрах – ни-ни! – прикончил спор Тима, приложив к губам палец, – приглашаем, у нас дисконтные карточки от «Сон»-«Сони».

– Почему отпустил охрану? – забеспокоилась вдруг Алиса.

– Не хочу, чтобы соглядатай мне в рот смотрел.

что ещё в программе

– Ой, как всё-всё успеть за вечер и ночь! Финал «Букера» в «Золотом Веке», акции «Довлатовских чтений», вампука «Суп с котом» с фейерверком.

– Ничего, всем, как миленькие, снабдят нас телекартинки!

– И ещё «Большой Ларёк» откроет новые секции.

– А танцы, кулинарные паузы в «Раю»?

– Сначала сыграем!

началось

Тима решительно шагнул к неприметной, обитой тёмным листовым железом двери с массивной, как самоценное накладное украшение, наружной пружиной, просунул карточку в едва видимую горизонтальную щёлку.

В полутьме плавали клубы дыма… все знали всех – фамильярные улыбочки, окрики, хохот, но бурным было не само веселье, его предвкушение. Слева и справа коробчатого протяжённого помещения, в его торцах, сверкали две ярких, оккупированных сверхяркими длинноногими девицами буфетных стойки с горками разнокалиберных бутылок. Затянутые в чёрное музыканты соревновались в кривляньях и громкости извлекаемых из инструментов звуков, громкости, многократно усиливаемой подвешенными к зеркальному потолку динамиками, а на полу в центре был стеклянный, просвеченный снизу, будто витраж, сияюще-цветистый круг, на нём качались на манер донных растений, колеблемых разнонаправленными течениями, разобщённые пары; впечатление бедлама удачно дополняла огромная, во всю длину и высоту помещения, стена-фреска за спинами музыкантов, обильно заляпанная разностильно-подражательной – вырви глаз – живописью, местами – мастеровитой, в основном – более чем посредственной даже с учётом её демонстративной, заявленной, как кричащий приём, вторичности; широченные грязно-розовые мазки на синем фоне… свёрнутые пропеллерами, расплющенные тела…

– Это «Танцпол», – вспомнив одну из вывесок, сообразил Соснин, – но где и во что здесь играют? Вверх уходил световой колодец с кольцами этажей.

– Играют в шаровне, – Алиса кивнула на проём в четвёртой стене, у которого их уже по-хозяйски поджидал Тима.

– И как не заметил? – по-моему «Танцпол» и «Шаровня…» располагались в разных местах, как же…

– Когда «Шаровню…» строили, догадались объединить.

– А где жаровня? – не унимался Соснин.

– Не всё сразу! – усмехнулся Тима, с которым они как раз поровнялись, – сначала шары покатаем и охладимся аперитивчиками. Тима показал швейцару карточку, их почтительно пропустили.

Узкий длинный зал боулинга, переименнованного в шаровню, был перпендикулярен «Танцполу», в него, то бишь круто вниз, вели белокаменные ступени.

Нет, решительно Соснин не хотел уняться. – Позвольте, – тронул за руку Свету, – ведь в «Шаровню…» вела с улицы лестница вверх, «Шаровня» на втором этаже, не в подвале, в подвале наоборот «Танцпол», точно помню.

– Не помню, что вверх!

– Но я не мог ошибиться!

– Хоть убейте, – не помню!

– А я не обращала внимания, – пожала плечиками Алиса.

– Сейчас разберёмся, – пообещал Тима и, помахав карточкой, заказал джин с тоником и дорожку, одна, на удачу, освободилась.

Соснин и опомниться не успел, как сидел уже за круглым столиком с четырьмя высокими стаканами на кружевных салфеточках, столик стоял чуть поодаль от истока тёмно-синей прорезиненной дорожки, на другом её конце какая-то умнейшая машина одним махом выстроила пирамидальный замок из кеглей.

Первой, резко согнувшись, да так, что сверхоткровенно взлетел волнистый край короткого платья, покатила шар Света, промазала.

За ней Алиса неуверенно задела крайний кегель; качнувшись, устоял.

Не повезло и Тиме.

Все ободряюще и с надеждой посмотрели на Соснина, ему, ругавшему себя последними словами за то, что ввязался в удалую забаву, пришлось собраться с духом, взять у атлетично сложеного служителя тяжеленный, будто налитый свинцом, светлый блестящий шар. Испугался, что не сумеет это ядро катнуть, а если вдруг и сумеет, то навряд ли оно прокатится и до середины длины дорожки, весёлые молодые люди, столь необъяснимо доброжелательные к нему, станут свидетелями его позора, но всё же решился, ухватил шар, просунув пальцы и часть ладони в специальное тесное углубленьице, вложил все силы в бросок, почувствовав в миг броска, как заныла мышца спины… шар покатился, глухо набирая скорость, точнёхонько по оси дорожки, катился, катился, зловеще отблескивая, словно оповещая о своей взрывной мощи раскидыванием по замершему пространству бессчётных бело-огненных искр, и вот шар сокрушающе-звонко ударил в основание центральной башни, и – весь замок вдребезги разлетелся, и вместо прозрачного замка где-то в темени, в которую вонзалась дорожка, вернее над ямой в полу, куда повалились обломки-кегли, а за ними и разрушитель-шар, победно вспыхнул сине-белый, с красным восклицательным знаком, экранчик.

– На новенького, на новенького!

– Везёт новичкам!

– Ура-а!

Тима церемонно подал Соснину, будто приз, запотелый высокий стакан с квадратным и толстым дном. – То ли ещё будет, пока глотните для аппетита!

Втянул ноздрями можжевеловый дух.

– Я вообще-то текилы хотела, – повела капризно плечиком Света.

– Текилу принято лимоном с солью закусывать? – надумал неожиданно для себя уточнить Соснин.

– Ну да… пьют серебряную, золотую текилу.

– И с червячком бывает.

– С каким ещё червячком?

– Натуральным, кактусовым, когда кактусы зацветают, в цветках заводятся червячки, на них и настаивают.

– Нет, – передёрнулась Света, – никаких червячков, пью золотую и только с солью.

Сутолока у дорожек, гул голосов.

– А я серебряную люблю.

– Золотая крепче.

Глухо катился шар… свёл лопатки, мышца не отзывалась.

Грохот.

– Ура-а!

– Говорят, «Сон»-«Сони» платиновую текилу закупил.

Тима кивнул.

– Сюда подвезли?

– Знаю куда подвезли, – идём?

перед тем как «Сезам» открылся

Поднялись в «Танцпол», где бушевал бал, протиснулись сквозь голые руки, плечи, спины, сквозь букеты духов, косметики, сияние улыбок, сверкание драгоценностей. Соснин уже рассматривал торопливо-собирательную живопись на фоновой, за спинами музыкантов, стене другими глазами. Любопытно! – всё, что когда-то поразило Соснина, все изобразительные сокровища бызовского сундука с какими-то нервными искажениями, с какой-то животной грубостью, залихватской яркостью воспроизводились на этой стене, с которой краски, стили и композиции, смыкаясь в невиданный декоративный коллаж, возбуждающе плескали в танцующих. Любопытство Соснина разогревалось не собственными свойствами этой подражательной, хотя и открыто издевавшейся над почтительными копиистами живописи, но вполне оригинальным, возможно, что и концептуальным художественным подходом; с игривой наглостью фреска замахнулась синтезировать едва ли не всю историю живописи, она, эта впечатляющая многовековая история, вся без ограничений, превращалась безответственным смельчаком-художником в отдельный объект изображения и будто бы писалась с натуры. Вот именно, протяжённая запутанная история писалась, как пейзаж или натюрморт! Угадывались имена, сюжеты, манеры. Всё, что накопило станковое искусство, изымалось из условной копилки, рассредоточенной по мировым музеям, чтобы смешаться и перемешаться в новой, вольной, если угодно – фривольной композиции на стене. В самом деле, зачем ходить по музеям? На одной стене, на всего одном участке её, на который упало световое пятно, были и вангоговские подсолнухи, и розовые плоские плясуны Матисса, и стареющие клоунессы Тулуз-Лотрека, и экзотические заросли таможенника Руссо, и, вперемешку с постимпрессионистами, самые примелькавшиеся из флорентийцев с венецианцами во всей их ренессансной красе. Вот, к примеру, боттичеллиевский «Неизвестный с медалью…», выписанный с иронической тщательностью, даже тонкостью, при том, что плодородный тосканский пейзаж за оконтуренным солнцем плечом Неизвестного сменила песчаная пустыня с монстрами на паучьих ногах, явно украденная у Дали. А вот, чуть поодаль – всплывший, как зрячее светило, над тёмным сбитнем фигур рембрандтовского «Ночного дозора» – небесный глаз, ага, «Фальшивое зеркало», только вместо зрачка – чёрный квадрат. Породнились Магритт с Малевичем, а подкладкой для их противоестественного союза служили слепяще-яркие пятна и зигзаги абстрактных эскпрессионистов: синее и жёлтое, зелёное и красное. И всё это – для чего? Подробный рассказ живописи о живописи как фон? Соснин удручённо посмотрел на танцующих, музыкантов, которые неутомимо дёргали струны, извивались, что-то выкрикивая и подпуская цветного дыму; Тима же тем временем приоткрывал дверцу, совсем незаметно врезанную в один из расплывчатых фовистских сюжетов. Тима и Алиса, Соснин и Света друг за дружкой, с детской веселостью сцепившись руками, словно и сами пускались в какой-то танец, юркнули в зыбкую пустоту.

И очутились в безоконном, со многими дверьми и серыми бархатными банкеточками в простенках зальце, застланном мягким бледно-серым ковром, стены и потолок были задрапированы штофом, таким же, как ковёр, бледно-серым.

Их встретил худой сосредоточенный юноша в строгом сером костюме.

Внимательно повертел Тимину карточку, успокаиваясь, оглядел всю компанию, задержавшись полным сомнений вглядом только на Соснине; для порядка склонил прилизанную голову, тихо осведомился нет ли у них взрывчатки, огнестрельного или холодного оружия, и – услужливо распахнул центральную двустворчатую дверь, залицованную каким-то редчайшим серебристо-серым тропическим шпоном, дверь, неотличимую от стен и потолка по цвету.

игра, приглушённые страсти

Убранство большой залы, в которую они попали, было выдержано в тех же тонах, только зала, похоже, вытянулась вдоль фасада, во всяком случае внимание Соснина сразу привлёк ряд высоких окон, наглухо затянутых присобранными серенькими – в тон стен, пола и потолка – батистовыми гардинами.

– Как тихо! – шепнула Света.

Да, тишина после «Танцпола» с «Шаровней» ошеломляла, тем более, что в зале находилось довольно много людей; они чинно сидели у удлинённых, поставленных косо, под острым углом к стенам, залицованных серым шпоном столов; низко над столами, высвечивая что-то сверхважное, что-то, из-за чего, собственно, люди и собрались, повисли светильники с конусообразными серыми абажурчиками; косо поставленные в прямоугольном зале столы заряжали нервным напряжением пространство.

Обо всём этом успел подумать Соснин, пока их, соблазнительно покачиваясь на шпильках, подводила к свободному столу душистая крошка с бледными глазками, на ней был серенький приталенный костюмчик – короткая юбочка, жакетик с вздёрнутыми острыми плечиками – и узенький коричнево-синий, в косую полоску, галтук; стол был крайний, рядом с ним в мерцавшую серенькой тканью стену был искусно вмонтирован декоративный каминчик с матовой беломраморною доской, которая лежала на повисших в воздухе холодных, из голубовато-серого полированного мрамора, кронштейнах.

Гости рассаживались, крошка мельком оценила карточку, протянутую ей Тимой, и плоской лопаткой сдвинула по столешнице в неглубокое, залитое светом лампы, оклеенное серым фетром корытце, несколько твёрдых коричневых и синих кружков; после чего перекинулась с Тимой парочкой невнятных словечек и крутанула какую-то торчавшую из корытца, похожую на горизонтальный штурвал, штуковинку с латунными пальцами и остриём в виде стрелки.

– Тима на семнадцать поставил, – зашептала Света.

– Почему на семнадцать?

– Так выпало.

В это время Тима, явно сдерживая азарт, сгрёб в кучку кружки… Алиса бурной пантомимой изобразила аплодисменты.

Лопаточка придвинула кружки; заколебалась, замерла стрелка.

На сей раз в бесшумной восторженности сложили ладошки и Алиса, и Света.

– Сколько выиграл? – переходя на шёпот, наклонясь к уху Светы так, что задел прохладный брильянтик, спросил Соснин, когда увидел как крошка-крупье взяла Тимину карточку, сунула её в щёлку, расположенную в торце стола, у края его, и повозила карточкою в щёлке туда-сюда.

– Тысячу!

– Ой, уже три!

– Где же деньги?

– Их мигом переводят на банковский счёт, видели, она магнитную карточку… Соснин видел, а привиделись ему горячо горящий камин, пачки купюр, безумное пламя в зрачках…

Встал, подошёл к одетому в штоф простенку у ближайшей гардины.

Освежавшей прохладой дышали кондиционеры.

За всеми серыми столами, тонувшими в гипнотической тишине, игроки заведённо священнодействовали с коричнево-синими кружками и карточками.

Задев плечом, непроизвольно качнул гардину; качнул и обмер – в дневной просвет у подоконника втиснулся гранитный берег Мойки под Строгановским дворцом, борт и стеклянные чешуйки крыши расплющенного, медлительного кораблика; почудилось даже пыхтение мотора.

Судорожно взялся вычислять, где в игорном лабиринте могла бы прятаться лестница, чтобы дать дёру, вдруг сообразил, что такими же серенькими гардинками были затянуты витринки книжного магазина, вернее, бывшего книжного магазина, да-да, к окну с объявлениями службы знакомств и сувенирными фавнами примыкала та самая железная дверь, через которую они… но почему попали в «Танцпол»? А «Шаровня» и вовсе через дорогу. Отогнал пространственные сомнения. Итак, воодушевлялся, книжный магазин переоборудовали в казино? Если так, казино на первом этаже, и лестница не нужна, в окно… и – на набережную Мойки!

– Теперь попробуем-ка текилу! Платиновую! – вполголоса позвала, бесшумно подходя и одёргивая платье, Света, – Тима грозится пустить на пропитие выигрыш!

водка лучше (отрыжка квасного патриотизма в богатом на сюрпризы текила-баре)

Первое, что пришло на ум глотнувшему горящую жидкость…

Но сначала за затейливо присобранными портьерами из серебристо-серого плюша обнаружилась полукруглая ниша с двумя тощими, холодно отблескивавшими серомраморными колоннами по краям.

Каких только мексиканских бутылок и бутылочек не было на полукруглых стеклянных горках, перед которыми изгибалась стойка с высокими табуретками, обтянутыми серой кожей, какие только кактусы с пылевидно-серым налётом на мясистых листьях, иголках не красовались в керамических горшочках, подвешенных на невидимых нитях!

Тихонечко пел, постанывая и притопывая, ансамбль латинос.

– С червячком есть текила? – на миг осмелел Соснин.

– Есть и с червячком, если отважились – пожалуйста!

– Не стоит рисковать! – две очаровательные гримаски.

Молоденькая барменша тоже остерегающе и смешно поморщилась; ей дивно шло коричневатое пончо, гармонировавшее с серебристою гаммой стен.

А как хороши были Алиса и Света! Какая лучше? – рассеянно подумал, обжигаясь вторым глотком, заметил биение жилки на загорелой Светиной шее, Света наклонила голову, потянулась к бокалу, на качнувшегося Соснина глянули его собственное отражение и отражения двух одинаковых ангельских головок, теснившихся в зеркальной глубине полок, и эта серебристо-серая летучая гамма… их ждало увядание, сияние глаз настоится горечью…

– Может быть, не платиновую, может, «Страсти Ацтеков»?

– Ничего особенного, в Акапулько на шведском столе распробовала.

До чего похожие, наверное, близнецы, – тупо думал Соснин, – интересно, какая старше… прислушался.

– Да, сёстры-близняшки! – заболталась с любопытствовавшей барменшей Света, – родились в один день, 2 июля 1977 года, Алиса на пятнадцать минуток младше.

Как, сегодня?! Ну и чушь… подгадали с датой! – мысли тяжело заворочались в голове, – как? Они – родились сегодня? И сегодня, 2 июля, – Валерку арестовали? Валерка сам сказал, назвал число. И ещё сегодня умер Набоков-Сирин? Не в состоянии логично увязать и додумать факты, спросил невпопад. – У вас сегодня, что, день рождения?

– Почему сегодня? – искреннее удивление в один голос, синхронный взмах ресницами четырёх серых прозрачных глаз.

Тут-то Соснин, не находя быстро простых слов, чтобы объяснить загадочное для близняшек умозаключение, смущённо отвёл глаза, обратил внимание на лившийся сверху свет: в зенитном фонарике голубело небо! Вот так номер, – вконец потерял дар речи, – казино-то с кактусовым закутком вовсе не на первом этаже, на последнем! Хорош был бы, если бы сиганул в окно…

– Забористая платиновка, но водка на мой вкус лучше, – признался Тима, кидая Соснину спасательный круг.

Охотно кивнул; Света сказала. – Встряхнуться пора, мне скучно.

– Я есть хочу! – встала Алиса.

– А я – есть и танцевать!

где?

Долго спускались по помпезной лестнице с лепными, пышногрудыми, придавленными слоистыми многопрофильными карнизами кариатидами и аппетитными росписями под Пиросмани, ветвистыми позолоченными перилами, скользкими мраморными ступенями; один этаж, другой, третий… чуть не наступил на рясу спускавшегося впереди попа. На лестничных площадках со светящимися синими предостережениями «выхода нет» толпились расфуфыренные возбуждённые люди, перебегали из двери в дверь раскрасневшиеся официанты с подносами. Между маршами сновал вверх-вниз большой, с огнистыми, как у брильянта, гранями панорамный лифт.

– Мы сюда поднимались? – решился проверить себя Соснин.

– Не помню, – беспечно повела плечиками Алиса.

– Но ведь мы…

Света и Тима тоже не помнили: хоть убейте!

– Как же так, ведь…

– Мне без разницы, и вы выбросьте из головы! Поднимались, спускались… лишь бы музыка играла и танцевали, и вкусно было… есть хочу, умираю.

Музыка не заставила себя ждать – всхлипывания и повизгивания труб неслись из широкого, высокого, с массивным малахитовым порталом, входного проёма ресторана, который заманивал уже на ближайшей, спустя марш, площадке лестницы, казавшейся бесконечной, – поскользнувшись, ухватившись за перила, не увидел в пролёте дна… закружилась голова, вновь закружились бессвязно мысли – почему в один день не могут вместиться день рождения, день ареста, день смерти? Над проёмом висела многофигурная титановая отливка – шлемы, сабли, пики, штыки, знамёна – героический барельеф над порталом храма кулинарии; сбоку от входного проёма возвышался внушительный канделябр из бронзы – корявый, дуплистый ствол с матовыми фонариками в густой листве, под сенью осветительного древа, на бронзовом же травяном пригорке, возлежал вылепленный в стилистике «Арт-нуво» фавн – возлежа, лакомился трепангами, не забывая посматривать в плоский бронзовый телевизор.

Пока Соснин, замешкавшись, любовался затейливым канделябром, усмехаясь, оценивал розовый приветственный лозунг на растяжке из синей бязи – ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В РАЙ! – за ним с возраставшей подозрительностью следили два розовощёких швейцара в синих цилиндрах. Согласно качнувшись вперёд и сблизившись, они на всякий пожарный предприняли-таки манёвр по отсечению сомнительного спутника от Алисы, Светы и Тимы, никаких подозрений бдительным швейцарам, судя по всему, не внушавшим; однако юный Ротшильд с деланной ленцою замедлил шаг, дабы Соснин успел поравняться с ним, и равнодушно вытащил из кармана волшебную карточку.

западня прикинулась рестораном

Ножки, ножки в ажурных и прозрачных чулках свисали с высоченных крутящихся табуреток; выставка ножек на фоне припухло-пупырчатого пурпурного кожемита, которым облицованы цоколя барных стоек… столы под синими скатертями…