Текст книги "Приключения сомнамбулы. Том 2"

Автор книги: Александр Товбин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 65 (всего у книги 80 страниц)

Подозрительность швейцаров вызвало, конечно, прежде всего замешательство, написанное на лице Соснина – не только в глубину лестничного пролёта глянул и не увидел дна! Ошарашило, что и зенитный фонарик мексиканского бара дурил близостью приятной голубизны: они вовсе не на последнем этаже попивали текилу, нет! Топчась у канделябра, на беду свою обернулся, вверх посмотрел – лестничные марши, спутываясь, терялись в какой-то невообразимой перспективе, уводили озадаченно-беспомощный взгляд в небесные катакомбы.

Но пора было углубляться в меню.

аскет начинает осваиваться на пиру чревоугодников

Легко сказать! Углубляться в разгадывание ребусов на мелованной бумаге с изящнейшими виньетками по углам каждой страницы, когда кухни разных стран мира жарили и парили тут же, на глазах едоков?! Феерия поварских колпаков, блеска кастрюль, облаков над сковородками. Дымил индейский вигвам, где два раскрашенных полуголых ирокеза, сидя на корточках, жарили на открытых углях седло бизона, за вигвамом фокусничал с лапшой и длинными червями китаец, за китайцем…

– Кто комплексный обед хочет? – с серьёзной миной Алиса зачитывала: чёрная и красная икра во взбитых сливках, с авокадо, плавник ската под майонезом, борщ украинский с салом и кулебякой, люля-кебаб с бокалом «Шато Марго», творог с черникой, пирожное «Наполеон», чай «Липтон».

– «Фрутти ди маре» вдобавок не пожелаете? – подыграл Тима, – салат из крохотных осьминогов, раковых шеек, креветок на ломтике дыни, сервируется маслинами.

– И ещё «Перепёлку-табака в суфле из дикой сливы».

– Жаль, компота из сухофруктов нет, для комплексного обеда – запивка незаменимая, – серьёзно сказал Соснин.

– Что за компот? Вкусный? – заинтересовалась Алиса.

– Божественный!

– Может быть, на закуску возьмём горячих мидий в… соусе? – неохотно оторвалась от меню Света.

– В каком-каком соусе? – переспросила Алиса.

– Ну… в «Жаровне» пробовали, я рецепт запомнила: взбивают оливковое масло с белым винным уксусом, добавляют мелко нарезанный лук-шалот…

– И каперсы…

– Нет, это для устриц, не для мидий, соус, – уточнил Тима.

– Я и хочу устриц, запечённых под шампиньонами.

– Лучшие устрицы в «Пола-клубе», сырые, только-только из океана. Потерпи, – отсоветовал Тима.

– Ладно, мидии, – согласилась Алиса, – и тёмные ракушки, «морские финики». И светлое пиво, холодненькое. А то краснокожие жарят-парят.

Соснин, разумеется, соглашался тоже.

– Что из сыров у них?

– Рокфор…

– Бешеные деньги платить за эту вонь?

– Тогда Гаргонзолу? Или – Камбозолу?

– Слишком жирные, шестьдесят процентов жира.

– Лучше Пармезан, такие сырные камушки.

– Зубы сломаешь! Пусть тёртый принесут.

– Зелёный? Помнишь, мама рассказывала про зелёный тёртый сыр, которым толстые серые макароны посыпали после войны?

– Откуда у них тот сыр?

– Из стратегических запасов!

– Сыры – потом, на десерт. На второе «Лобстеров в свинине» возьмём?

– Закусим, потом и со вторым, и с «сырной тарелкою» разберёмся.

– Разве «Лобстеров в свинине» не в «Камелоте» готовят? – не удержался от вопроса Соснин.

Юные гурманы шумно выразили восторг его посвящённостью в тайны происхождения порционных блюд, разъяснили: у ресторанов объединены кухни.

– «Камелот» вон где расположен, а мы… – занудствовал Соснин.

– Лифт в кухню «Камелота» спускается, заказывают по радиотелефону… есть и телесоглашение, отсюда можно садомазохистскую любовь посмотреть… вон в тех кабинках, за отдельную плату.

– Карточка и там действует, – успокоил Тима. – Ещё и бонусы предлагают.

– Лифт вертикально ходит, а «Камелот» в-о-о-о-н где! В стороне.

– Ну-у-у, значит придумали, чтобы по наклону ходил.

– Или горизонтально. Вам-то какая разница?

– Мне тёмное пиво, пожалуй, «Гиннес», – передумала Света.

– Вам светлое, Илья Сергеевич? Какое любите?

– «Тройку» или «семёрку», – догадался сказать Соснин, хотя про себя засомневался: может быть, «Степана»? Или «Степан» был бы простоват в обрамлении этой роскоши? И другие сомнения не отпускали – как очутились здесь, в подвешенном состоянии? И смогут ли выбраться – куда всё-таки вела лестница, достигала ли земли?

К столу приближался официант.

Без устали наяривал джаз.

Танцевали.

музыка в подтаявшем льду

Свинговая взвинченность со срывами в хрипоту, взвизги саксофонов, бои тарелок и барабанов… возбуждение синкоп вдруг будто бы сникло, убавилась резко громкость, фразы сопровождения стихали и вовсе стихли, уступив попурри из божественных фортепианных мелодий прошлого.

Потные пожилые джазисты трубной, струнной, ударной групп словно переводили дух. Или отдавали должное корифею? А пианист… пронзительные пассажи! Низенький, полный, со слипшимися редкими волосами над опухшим нездоровым лицом – такие лица осаждают винные отделы магазинов перед закрытием! – он, этот неопрятный, обрюзглый поседевший блондинчик, то валясь на клавиатуру и перебирая пальцами где-то под грузным туловищем, то демонстративно отстраняясь от инструмента и выпрямляя спину так, как если б позвоночник вспоминал молодость, так, что до клавишей едва дотягивались его короткопалые кисти, о, он вовсе и не играл, казалось, исключительно – пронимал энергией: высекал искры, посылал не ноты-звуки, но таинственные вибрации в жующий и пьющий, занятый собой зал.

Батюшки!

Это же Вихарев!

Юра Вихарев – в экзотическом ресторане?! С вигвамами?

– Вы знаете музыканта? – наклонилась Света.

– Знал когда-то! Он из тех, кто умел растапливать лёд… даже тогда, когда играл холодный джаз.

а что играют-распевают тогда, когда лёд растаял?

– Джаз умирает, – поставил окончательный диагноз Тима, – искусство импровизации не находит спроса, ваш старинный знакомец, – посмотрел на индейцев, раскладывавших по тарелкам кусищи жареного бизона, у бедолаг от жары плыли колера боевой раскраски, – последний из могикан.

– Попса джаз вытеснила, давит и давит на сознание, сохранился лишь облегчённый песенный рок, – сказала Алиса.

– Не на сознание, на подсознание давит, – вспомнил Соснин.

– Но спрос растёт, дикие сборы! – со знанием дела кивнула Света, – одни и те же шлягеры гоняют, они и давят.

– Подсознанию, значит, нравится, чтобы на него давили, – Тима исповедовал позитивизм.

новые, щедро оплачиваемые заботы очаровательных проводниц давления

Через зал пробежали Ика и Иза в пылавших платьях.

– Что здесь поделывают?

– Кушать всем хочется, – засмеялась Света, – не грех подкрепиться, им заключительную церемонию «Довлатовских чтений» поручили вести.

– Ика с Изой выиграли, когда бесед с умниками лишились в прямом эфире. Ведущие попсовых ток-шоу в разы получают больше, сумасшедшие у них гонорары.

– И в конвертах приплачивают!

– Ну, в конвертах всем дают.

– Не всем, не всем, – не отрывался от меню Тима, – конверт надо заслужить.

приблизился момент, сравнимый с моментом истины

Бледный длинношеий официант с блок-нотиком и карандашом, эффектно повязавший бёдра полосатым, сине-розовым полотенцем, почтительно склонил маленькую, украшенную карими глазками навыкате и шоколадной бородкой-эспаньолкой голову, ждал.

– Нет, мне тоже светлое пиво, холодненькое, – снова передумала Света.

не только заказ

– Компот из сухофруктов есть? – вспомнила Алиса.

Изобразив сожаление, официант молча покачал головой; заказ был подробный, официант переспрашивал, глядя прямо в глаза, уточнял.

И быстро, понятливо записывал!

Записал, убежал.

В углу зала Ика с Изой следили за установкой высокой ширмы.

– За ширмой большой и объёмный плазменный экран смонтируют, чтобы гонять всю ночь свежие эфирные новости, репортажи, церемонии награждения, – объясняла Света, – ешьте и пейте, набирайтесь силёнок!

– Что-нибудь из программы «Довлатовских чтений» покажут?

– Обязательно!

– «Суп с котом» будет?

– Будет, будет!

– Это знаете кто? – тихонько спросила Алиса, указывая на путавшуюся в просторных жёлтых шелках плосколицую каланчу с большим ртом, которую белопузый, как пингвин, кавалер в расстёгнутом смокинге, поддерживая за спинку кресло, усаживал за соседний стол.

– Кто же?

– С неё лепили когда-то «Девочку с лейкой», у неё контракт с русским «Космополитеном» и заказов на клипы, на рекламу, невпроворот.

– Сюда к ночи съедутся VIP-персоны, звёзды, всех увидите.

– Спасибо, я ненадолго… мне бы поскорее домой вернуться, но метро…

– Да, плывун.

– Какой плывун, объясните.

– Какой? – строго взглянула Алиса и слегка отодвинулась, как если бы заподозрила в нём носителя дурной болезни.

– С плывуном безнадёга, итальянцев разбираться позвали, те деньги проглотили и смылись, – пригладил волосы Тима, – не стоит, Илья Сергеевич, домой спешить, тем более, что нас много ждёт интересного; в подтверждение заиграла бодрая музыка, заиграла вполне интригующе, где-то рядом, хотя музыкантов не было видно.

– Хорошая установка, от «Филипса», – похвалила Света.

– И акустику голландцы отлаживали.

– Какой плывун… смешно. Сами-то вы откуда, Илья Сергеевич, вы часом не инопланетянин? Или действительно из Питера, но вопросами своими нас рассмешить хотите? Бог мой, здесь вас увижу, там, слоняетесь неприкаянно, будто бомж, – Алиса сложила жирно-ярким сердечком губки.

– Всё время в Питер хочу вернуться, хочу, но не могу, – печально усмехнулся Соснин, – то Михайловский замок, то Петропавловка промелькнут близко-близко… в другой раз – Думская башня, или Казанский собор, или колокольня Владимирского собора, только внезапно всё исчезает, так же внезапно, как появляется.

– Лазерное шоу репетируют к юбилею!

– К какому юбилею? – поймал на слове Соснин.

– Шутник-инопланетянин? Совсем уже не смешно. Надоела юбилейная шумиха, сил нет, – отмахнулась Света, а Алиса с Тимой ей согласно кивнули, – Илья Сергеевич, получается, вы по кругу бесцельно ходите?

– Даже до Невского не могу добраться.

– Пробки, – посочувствовал Тима, – все на машинах.

– Я, по-моему, заблудился.

– Взрослый человек… почему не спросить дорогу?

– Мои вопросы не понимают. Я с другой планеты не прилетал, а не понимаю ответов, не понимаю, где нахожусь. Всё другое… всё попадало, одни обломки остались.

– Не отчаивайтесь! Мой дедушка на вас похож, такой же смешной! Отправится погулять, заблудится… его, запуганного разрухой, участковый, будто маленького, доводил до дома за ручку, – успокаивала, как умела, Света.

– А вы вообще-то кто по профессии?

Соснин сказал.

– Здорово! И что вы…

– То, что я построил – разрушено.

– Спешили, кое-как строили. Не то, что раньше! В Риме на ватиканскую колоннаду, с типовыми-то колоннами, и то, слышала, десять лет угрохали.

– Одиннадцать!

– Ого! – поразилась Света, – время не ценили, зазря тратили.

– Не зазря! – барочная ватиканская колоннада, как живая – при движении по площади впечатления от неё неожиданно меняются, её многоколонные дуги, то сжимаются, то вытягиваются, будто бы перестраиваются непрестанно.

– Правда? – недоверчиво посмотрела Алиса, – знала, что барочная, но не обращала внимания. Перестраивается, не перестраивается, главное – стоит до сих пор. А ещё есть и круглый храм с большим куполом, в куполе – отверстие, тоже круглое, тот храм… или не храм, точно не знаю, тысячи лет простоял и стоит, почти новенький… как смогли…

– Это Пантеон языческих богов, отлично сохранившийся со времён античности, ему около двух тысяч лет, – согласился Соснин, – как смогли? Император Адриан проявил себя искусным строителем. Для возведения купола повелел по мере его подъёма заполнять внутреннее пространство огромного храма землёй, в которую подмешивали золотые монеты. Потом, после возведения стен и купола, бедному люду позволили найденные монеты забирать себе, так землю и вынесли.

– Умный император, психолог! – конструктивная хитрость Адриана понравилась, Тима головой закачал и языком зацокал.

– Вот бы такого в «Большой Ларёк» председателем совета директоров! Вместо болвана Салзанова!

– Болвана и старого козла!

Тима дипломатично промолчал.

– Вы, Илья Сергеевич, грустите, жалеете о порушенных постройках? И о домах-кораблях, полосатых, жалеете? Недолго простояли.

– Боюсь, не поверите, но ни капельки не жалею! – с удивившей самого искренностью воскликнул Соснин, – естественный срок пришёл. Схематичная утопия развитого социализма не могла устоять, вот дома-времянки и рухнули.

– Так всё изменилось! – растянула губки Алиса, – всё-всё попадало.

– Попадало-то быстро, а ничего не изменилось с тех пор! Никто не разгребает, не расчищает, чудом уцелевшие дома-угрозы усиливают зазря, хотя морально устарели давно, – возразил Тима, всё ещё не отрываясь от французской карты меню, – если продолжать поверх старья и рухляди строить, расходов не оберёшься, у «Большого Ларька» бизнес-план сверхнапряжённый… из кризиса еле вылезли…

– Мало что строительство дорогущее, это какой-то бесперспективный созидательный мазохизм, – воодушевился, делясь впечатлениями, Соснин, – допускать, чтобы руины прорастали сквозь новые этажи, крыши? Будущее заражено гнилью, тленом. Строится будущее, обречённое на вечную муку.

– У совка, оплакивающего серп с молотом, на поводу идут, спятившее старичьё ублажают, – Тима листал меню.

– Маразматики в политбюро правили, теперь маразматики, благами обделённые, повсюду права качают, к ним прислушиваются. Не им жить через десять лет, а диктуют.

– Исторически невиданный пассеизм! Доведённый до извращения!

– Что за пассеизм?

Соснин объяснил.

– Много знаете! – удивилась Алиса; он действительно знал многое, чего не знали и не могли знать они, но и они знали то, о чём он… как ни крути, квиты.

– Но людям душевности, сердечности хочется.

– От власти?! Патология.

– Сечёте, – похвалил Тима.

– При коммунистах, которых официально последними словами ругают, всем хватало всего, все дружили, в «Старой Квартире» видела, – вздохнула Алиса, – со слезами на глазах вспоминали, разве не так? Мама с папой тогда были счастливы! Славно отдыхали два раза в год – весной в Крыму, осенью на Кавказе, на Пицунде! Мама координирует программу «Конец истории», весь мир объездила, а забыть не может.

– Раньше бы не объездила, не выпускали.

– Вы, Илья Сергеевич, сгущаете краски! Или разыгрываете, как детей. Не сбивайте с толку меня. Как посмели бы не выпустить? – показали в аэропорту заграничный паспорт с визой и улетели.

Соснин, едва сдерживая смех, восхищённо посмотрел на Алису, она на него – с сомнением.

– Не смейтесь, не смейтесь, – взмолилась. – Что-то не понимаю?

– Вы – дитя свободы… С паспортом на все четыре стороны – страшилки про границу на замке не понять.

– Что тут понимать? Мне и песни старые нравятся, мелодичные, добрые. Не зря те годы назвали Золотым Веком.

– Да, арестовывали, пытали и убивали под лёгкую чудесную музыку. Композиторы с вокалистами расстарались.

– Мрак и Золотой Век одновременно? Что такое – прошлое?

– Сон! И золотой, и свинцовый. Прошлое – это то, что было, было и прошло… прошло и вьюгой замело.

– Чья-то песенка? По-моему, в машине по радио слышала.

– А я в самолёте, в наушниках, когда в Таиланд летела.

– Да, песенка Вертинского.

– И по телеку пел актёр, почему-то с белым лицом.

– Вертинский запел с эстрады в образе Пьеро, грустного персонажа площадного итальянского театра с меловой маской.

– О чём грустил Вертинский?

– О том, чего нельзя вернуть.

– Об ушедшей молодости, наверное, он был старенький, – вздохнула, теребя салфетку, Алиса, – он давно умер?

– Давно и скоропостижно, в «Астории». Накануне принимал гостей; распивали отборный коньяк, поглядывая на Исаакиевский собор, наутро Вертинский собрался позавтракать, открыл дверь своего номера и выпал в коридор, поперёк красной ковровой дорожки… у Соснина запрыгало сердце.

– Ой! – воскликнула Света, взмахнув ресницами, – словно сами видели.

– Жизнь, смерть… не понять простых слов – что такое жизнь?

– Жизнь – это приключение, случайно выпадающее каждому из рождённых уникальное приключение, в нём есть что-то магическое, оно будто во сне развёртывается, как эфемерность, требующая, однако, непрестанных внутренних порывов, усилий, заставляющая душу работать, а смерть – страшное в своей безнадёжности пробуждение. Смерть непреложна, огорашивает окончательной подлинностью.

– Добренькие у вас мысли, спасибо, – опустила голову Света.

– Так много знаете, – Алиса не отводила глаз, – и понятно, почти понятно, объясняете! Скажите, где находится ад?

– Если поверить церкви, ад – это не место, но состояние души, вечная безысходность души.

– Зато рай – место, – Тима с наигранной весёлостью огляделся по сторонам.

– Что такое будущее? – не отставала Алиса.

– Мир без нас, после нас. Холодный мир для других, его, пока мы живы, нам не дано понять, только – вообразить.

– Мир без нас? И вообразить не могу… смерть, то, что после смерти, страшно вообразить, хотя утешают приятно светящейся голубизной в длиннющем туннеле. Илья Сергеевич, какой он, тот свет? Знаете?

– Знаю, – окончательно осмелел Соснин, – тот свет тусклый, будто на накале лампочек съэкономило Небесное Царство, всё-всё там пригашенное, унылое, ни одной яркой, сочной краски. И всё проницаемое, но прочное, тяжеловесное – не сдвинуть.

– Почему, почему?

– Энергия Небесного Царства, вероятно, тратится на излучение в жизнь. А неподвижность, тусклое оцепенение на том свете от того, что там нет времени. Без времени ничего нельзя изменить.

– Ой, вы так страшно всё объясняете, не хочу туда! – передёрнулась Алиса, – хорошо, что не скоро.

– Каково тем, кому скоро, старикам?

– Они жизнь прожили.

– Тем тяжелее им, мучаются, вспоминают. Ошибок не исправить, ничего не изменить уже; сначала, пока ты молод, на тебя сваливаются разнообразнейшие подарки, потом, с годами, подаренное с саднящим равнодушием уценивается или – если растёт в цене – с тупой жестокостью отнимается.

– Легче умирать молодым?

– Конечно. Легче умирать и легче отнимать жизнь у других, когда сам ты романтически и физиологически воодушевлён иллюзией собственной неуязвимости. Молодые ещё не научились дорожить жизнью, такой короткой, они, умные или лоботрясы, безоглядно бегут впереди локомотивов истории, вспомните маняще-преступные песнопения коммунистов про молодость мира; недаром и заурядные убийцы – сплошь молодые.

Тима задумчиво посмотрел на Соснина.

– Допустим, умирали бы молодыми, что изменилось бы?

– Всё! Не было бы философии, литературы, живописи, архитектуры… не было бы городов, так, землянки, норы… первобытные наши предки умирали-то молодыми. И не было бы науки… из искусств-наук – разве что дарованные от Бога юным гениям поэзия, математика, как предчувствия высоких гармоний. Нет, вру, отчаянно вру! Кто бы, без пожилых, без стариков, воспитывал с младенчества чувства юных гениев, кто бы прозревал гениальность в них, учил уму-разуму? Ничего бы не было, вообще ничего, когда бы сплошь скашивала молодых смерть, ничего! Мир вне протяжённой традиции, которую непроизвольно, поколение за поколением, закладывают люди всех возрастов, был бы пуст и убог. И учтите, учтите – нынешними своими богатствами мир немало обязан именно тем, чьи прожитые жизни переполняют и бессонно терзают их память перед уходом; бездумные буйства молодости оплачены муками у последней черты.

Света съёжилась.

Алиса, опасливо поглядывая на Соснина, молчала.

Тима, хотя заказ был сделан, принят, почему-то закопался в меню.

И Соснин смолк, смущённый своим возвышенным многословием.

– Столько узнали, прочувствовали, намучившись, старики, а опыт их никому не нужен, лишь их собственную память терзает под конец жизней? – очнулась Алиса, – какой в этом смысл?

– В человечьем мире, настроенном на вечное движение, есть некий обязательный дисбаланс, изначальная и неустранимая дисгармония, мешающая остановиться. Её, дисгармонию, как наследственную болезнь, нельзя устыдить, смягчить моральными увещеваниями – каждое поколение, есть ли в том смысл, нет, должно своевременно выходить на старт нового забега.

– С целью? – насторожился Тима.

– Увы, – лишал надежды Соснин, – частные цели индивида, пусть и азартно заявленные на старте, на разочаровывающем финише сплошь и рядом оказываются недостигнутыми или скомпрометированными, а общая цель самого движения – заведомо не известна.

– Страшно объясняете, Илья Сергеевич, умно, но страшно, – сказала Алиса, – хоть бы шепнули что-то приятное.

Соснин, желая выполнить заказ, призадумался.

– Мрак, слышишь со всех сторон, мрак был при коммунистах? Но весной, на майские праздники, – круто меняя тему, прервала молчание Света, – мама с папой улетали в Коктебель, Форос, туда, где разноцветные пляжи!

– В Форосе всё перегораживали шлагбаумы, там, в запретной зоне, были цековские дачи, санаторий для космонавтов.

– Но они прорывались.

– Чтобы пообедать, они, цепляясь за колючки, карабкались по горе к Байдарским Воротам, в чебуречную, оттуда смотрели на море, синее-синее до самой Турции.

– Да! – Соснин вытащил занозу из памяти, – какова судьба форосского узника? Расскажите…

– Слышать про него, лукавого предателя, не хочу! Столько наобещал, – надулась Алиса, – с его подачи вместо демократии в дерьмократию окунулись.

И Света с Тимой, явно недовольные, мимо ушей пропустили вопрос.

– Конечно, самоё понятие демократии скомпрометировано тем, что за неё теперь в первую очередь истерично радеют левые, те из бывших коммунистов, которые о социализме с человеческим лицом всю жизнь промечтали, – охотно соглашался Соснин.

– Какой ещё социализм с человеческим лицом? – поразилась Алиса.

– Как какой? – утопический! А демократия штука реальная. Нынешние её радетели, во всяком случае, самые истовые из тех, кто о её высотах талдычат, мороча доверчивые чересчур головы, спалили партийные билеты и легко переквалифицировались.

– Сечёте! – похвалил, не отвлекаясь от меню, Тима, – покидали в огонь красные корочки и думают, что чисты.

– Обличают с пеной на губах мракобесов, – не мог остановиться поощрённый Тиминой похвалой Соснин, – обличают, искренне уверовав, что сами они, светобесы, лучше.

– Классно! Илья Сергеевич, вы бы разом всех тупых аналитиков за пояс заткнули! – усилила Тимину похвалу Алиса, – от них умных слов не услышать, лабуду гонят.

– Телерейтинги от умных слов падают, каналы не хотят разоряться.

– От скуки, – кивнул Тима, – и мухи дохнут.

– Если бы умно, как вы, анализировали, – не соглашалась Алиса, – не заскучали бы, мне, например, не скучно узнавать правду.

– Ко всему на политическую авансцену повыскакивали записные моралисты с плаксивыми голосами, они знают как не надо делать, а вот как надо… – распалялся Соснин, – однако советуют, обличают, топают на неправедную жизнь ножками.

– В Явлинского метите? – догадывалась Алиса.

– Не только! – разважничался, – хотя Явлинский, несомненно, один из предводителей самовлюблённых плакс. Вслушайтесь в стенания горемык худо-бедно взрослеющей демократии, вы уловите болезненную тоску по застойному прошлому, по относительно безопасному рабству, где им было дозволено ходить в вольнодумцах.

– Сечёте, сечёте, – Тима, копаясь в меню, пристально глянул на Соснина, повторил, – сечёте.

– Так умно анализируете, а телевидение – тупое, смотреть не хочется… зачем вообще телевидение? – недоумевала Алиса, – только для развлечений?

– Для охмурений, – хмыкнул Тима.

– Да, – согласился Соснин, – раньше охмуряли пыльной идеологией, теперь глупые, но яркие шоу преобладают. Телевидение ведь появилось как раз тогда, когда человечеству пришло время сделать лоботомию.

– Сечёте, сечёте, – снова похвалил Тима, ничуть не обижаясь за человечество.

– Не только в Коктебель, Форос ездили отдыхать, – подала голос Света. – На Пицунду осенью слетались с друзьями.

– Били баклуши в своих НИИ, дожидаясь отпуска.

– Не обязательно все били баклуши, не обязательно, мама с папой, их друзья, диссертации защитили.

– Вот именно! Спешили защищать диссертации, чтобы безнаказанно, так сказать, на законных основаниях бить баклуши; теперь весь свой неизрасходованный тогда темперамент опять-таки безнаказанно можно пустить на слезливую защиту якобы гибнущей демократии.

– На Пицунду слетались с друзьями, до гор плавали! – повторялась, упрямо связывала рвущуюся нить Света, которую не только судьба форосского узника, но и судьбы русской демократии не занимали.

– До гор? – недоверчиво повернулся Тима.

– Ну-у, далеко заплывали в море, чтобы заснеженные вершины поднялись над сосновой рощей, заплывали и – любовались, к вечеру, когда солнце садилось, снег становился розовым.

– Таким, наверное, увидели сказочный мыс подплывавшие аргонавты, – предположил Соснин, легко проглотив обиду, вызванную той небрежностью, с какой его юные спутники отметали вопросы о почему-то раздражавшем их узнике, юбилее, – аргонавты увидели тёмно-зелёную, мягкую, как мох, рощу, захлёстываемую гребнями волн, бело-розовые вершины гор, похожие на облачную гряду. Но случился шторм, аргонавтов отнесло к югу, к колхидскому побережью, куда, собственно, они и стремились.

– Что за аргонавты?

– Древние греки, они плыли в Колхиду за Золотым Руном на корабле «Арго», но сбились с курса и…

– Представляю, как обрадовались, завидев рощу и горы!

– Думаю, Орфей не удержался, запел.

– Орфей?

– Ну да, он был на борту.

– А Эвридика?

– Увы, это из другой оперы.

– И чёрно-лиловый, с голубым налётом виноград там выращивали. Сладко-терпкий, вкусный-вкусный, с ароматом особенным.

– Да, «Изабеллу»!

– И ещё на Пицунде разводили китайский фрукт, или ягоду, вкус, как у смеси земляники и ананаса, запах – хвои.

– Фейхоа, – подсказал Соснин.

– Пробовали?

– Грешен, полакомился.

– Счастливый!

– Фейхоа продают в сезон на Кузнечном рынке, – вставил Тима, – покупай сколько хочешь.

– А мандарины…

– Лучше марокканских?

– В зелёной кожуре, с кислинкой.

– Ночью на пляже, мама рассказывала, пили молодое вино из поллитровых стеклянных банок, которые от кабачковой икры оставались, в трёхлитровых банках у грузин с абхазами вино покупали, из поллитровых пили, и купались голые, и опять пили у костра, пограничники прогоняли с берега, прятались от них в роще и пили, пели… забыла их весёлую песню, задорную, немножко блатную… про какое-то райское местечко, про сказочный Марсель… там…

– Там девочки танцуют голые, а дамы в соболях?

– Да, да! – а воры носят фрак!

– Послушать маму, так на Пицунде, когда дожди заряжали, дикари на парочки разбивались, забирались в свои сарайчики с протекавшими крышами и – трахались, трахались, трахались, – Света взмахнула ресницами, блестящие, холодные прозрачно-серые прожектора ослепили Соснина, но успел увидеть огоньки, вспыхнувшие в блестящих прозрачно-серых глазах Алисы.

– Мокрый рай в шалашах.

– Почему в шалашах? «Трёх звёзд» не было?

– Даже и «двух звёзд» не было.

– Надоело в пятизвёздных бунгало трахаться, потянуло в сарайчики с дырявыми крышами, – глухо объявил, не поднимая головы, Тима; Света сделала каменное лицо, лишь брильянтовая подвесочка качнулась под мочкой уха, но Света, зло посмотрев на Тиму, всё-таки спросила. – Как пенистое молодое вино называлось?

– Маджари, – помог Соснин, – слетали бы в сентябре-октябре, когда давленый виноград забродит, попробовали бы.

– На Кавказе война, чеченцы взрывают, похищают, головы отрезают.

– Война? Из-за чего? – оживился Соснин.

– Не желаю говорить о войне! Вам самому-то не надоело? Только о чеченцах и слышишь, по телеку – сплошь взрывы, расстрелы.

– Ладно. Нынче попивают в своё удовольствие молодое винцо? В благословенных краях, там, где не воюют?

– В Лион летала на день «Божоле», на Новый Год по французскому винному календарю – упилась. Хмельное молодое вино, сортов не сосчитать, свой сорт в каждом баре, но ничего особенного, вино как вино.

– В Москве, Питере день «Божоле» в тот же день, что в Лионе, – Тима, погружённый в меню, не расставался со своими мыслями, чем-то всерьёз озабоченный, в болтовню вставлял лишь краткие, точные реплики.

– А за что вы пили вино из банок, тогда, на пляже? – спросила Алиса.

– За то, чтобы они сдохли!

– Кто – они?

– Это был обобщённый тост-ритуал. Подразумевались все, кто «держали и не пущали», все партийные вожди, все их опричники.

– Ну дождались, сдохли кремлёвские старички, опричники бизнесом занялись, что с того? Кому лучше стало? В «Старой Квартире», – не сдавалась Света, – у людей слёзы на глазах навёртывались, когда вспоминали… и как весело на целину ездили! Через всю-всю страну, романтичную песню в вагонах распевали, забыла название. Её не исполнят в мелодиях Золотого Века?

– «Сиреневый туман». Распевали не в плацкартных вагонах, на целину в теплушках везли, а Золотой Век к тому времени благополучно кончился.

– Тысяча лет прошла, – усмехнулся Тима, а перед взором Соснина пронеслись картины, которые, казалось, писались ещё вчера.

– Ну и память у вас, Илья Сергеевич! Так почему же…

– Коллективная аффектированность. Постаревшие дети самообмана в юность возвращались, вот и навёртывались на глазах слёзы. И ещё они по-детски удивлялись тому, что их юность вовсе не вылилась в вечный праздник, что в них, неумолимо дряхлеющих, опасно что-то меняется, жизнь убывает… прошлым умилялись, настоящее обвиняли в своих душевных бедах, понимаете?

– Со скрипом, – развёл руками Тима.

– Но ведь уникальная цивилизация рухнула, народ у разбитого корыта остался, – Света явно повторяла чьи-то слова.

– Зато свободу получили.

– Кому свобода эта нужна? – удивилась Алиса. – И не смотрите на меня так, я хоть и смахиваю на дурочку, спрашиваю серьёзно.

– Как кому? Всем. Свободой, не замечая, как воздухом, дышат.

– Свобода? Где вы-то её увидели?

– Разве не свободно, когда и куда хотите, летаете?

– Всё разрушено, разграблено. Думаете – ради свободы?

– Как же, ради свободы! – презрительно протянула Света, – не зря по телеку полицейским государством пугают. Вчера раздолбал всё и всех на круглом столе… ну как его, вальяжный, с дорогими кольцами, ну-у, этот, из Исламского Комитета.

Соснин молча пожал плечами, хотя понял о ком зашла речь.

– Вы-то, Илья Сергеевич, от гайдаровских реформ не пострадали? Долбаете, как молодой реформатор.

– У меня ни кубышки, ни сберкнижки, что мне, кроме цепей, терять? – сухо засмеялся, – те, кто считают потерянные деньги, не понимают, что потеряли фикцию, реальных денег ни у кого не было, так, бумажки. Ничего не было – ни товаров, ни денег.

– Толково, – похвалил глубину эконом-анализа Тима, – не по делу совок шумит, обратно в нищету для всех тянет. И многим газетчикам с телевизионщиками заказ дали назад тянуть.

– Кто заказал?

– Кому выгодно, те и заказали. Нарочно затягивают переходность, чтобы ни социализма, ни капитализма, чтобы в тени большущие косить деньги.

– И левая интеллигенция, ослеплённая идеальными абстракциями, как нанятая, шумит, клеймит, – откинулся на спинку стула Соснин, – левакам-идеалистам заведомо всё не так, а пора хотя бы научиться спокойно говорить, когда не затыкают рот.