Текст книги "Приключения сомнамбулы. Том 2"

Автор книги: Александр Товбин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 45 (всего у книги 80 страниц)

– Что вы, что вы, Анатолий Львович, меня и, уверена, наших телезрителей увлёк, посильнее, чем детектив какой-нибудь, ваш рассказ, время словно остановилось!

– Остановилось? Время?! Следовательно, – a propos, – понизив голос, вытаращив глаза, качнулся к Изе, – мы вступили в пространство мифа! Опять зажевал язык.

То, что было, то и полюбила, – допевала молодуха, раскрывая объятия, как если бы заключить в них хотела многомиллионную аудиторию соотечественников.

По блестящим стеклянным трубам над головой Соснина, пульсируя, подавались в отдел расфасовки фарш, начинка для зраз. – Попробуете – полюбите! – обещало магазинное радио.

– И всё-таки, что не говорите, реальность утонула именно в постмодернистских мнимостях.

– Это как если бы Петербург утонул в своих отражениях! А он в них как раз воплотился. И перевоплощается непрестанно, с Петербурга не только новая русская литература пошла, он ведь квинтессенция всех искусств, – вдохновился, дожевав язык, Шанский, – а, поколесив по миру, я понял сколь полно именно Петербург воплотил римский образ города городов: Париж вспоминаешь за Троицким мостом, на Каменноостровском, Вену – на Пушкинской, по Коломне гуляешь, как по Венеции, пусть и преувеличенной; вдруг тоскливо-стылая гладь устья Фонтанки сливается с тёмным блеском Темзы, забредаешь в доки… наши ли, лондонские? И тут, там вдруг оживает Рим – серый, запылённо-охристый, тускло-терракотовый, коричневато-зеленоватый, правда, небо другое… Шанский посмотрел в глаза Соснину, улыбнулся. – Утешение для невыездного, которое можно оценить, лишь став выездным. Мы бродим в средовом синтезе дифференцированных языков; читаем город, не зная отдельных кодов, как всё более сложный текст, даже текст текстов, ибо городская среда парадоксально накапливает и взаимно исключающие значения, и не забудем – Петербург, повторюсь в сотый, наверное, раз, создавался не в естественном непроизвольном потоке жизни, суммирующей разнонаправленные усилия, а в оглядке на европейские прототипы с тайным намерением их превзойти. Комично и трогательно теперь это собрание серьёзных нонсенсов, щемящих душу. И ещё немаловажное – поэтика границ внутри целостности, называемой Петербургом.

В линзе резкими разноцветными штрихами засветились корешки книг.

– Кажется, мы сможем проиллюстрировать, недавно мы сняли…

Бритый наголо пластичный мим в белых одеждах осторожно шёл по срединной известковой разделительной полосе Невского, как по канату над пропастью.

Шёл, опасливо выставляя босую ногу вперёд, балансируя, подтягивая ногу…

Соснин соскользнул на другой экран.

из истории одного города (серия пятая: культурные феномены Петербурга сегодня)

– Вписываются ли такие новые имена как Герман и Сокуров, Курёхин и Гребенщиков, Адасинский и Полунин в Петербургский контекст?

теперь об утопии (глотая со слюною слова)

– Петербург как истинно постмодернистское произведение – текст-утопия, ибо описанные жанры для него узки, – не мог остановиться Шанский, – Петербургу изначально нужно было всё сразу, а всеохватная цель сама по себе утопична. Но порождает её в Петербурге и мельчайшая клетка городского пространства…

– Спасибо…

– Да, я понял после долгой разлуки – это интровертный город-утопия! Он был утопичен в замыслах, чертежах, а, реализовываясь, вопреки всем напастям, ему выпадавшим, не становился антиутопией, скорее – сверхутопией, метаутопией…

– Спасибо, спасибо, – торопила Иза, – истекает время передачи, завершит её традиционный блиц.

Шанский с готовностью повернулся в кресле.

– Что победит – содержание или форма?

– Форма! Уже победила.

– В каком смысле?

– Во всех!

– Что первично – судьба или стихи?

– Стихи!

– Спрошу иначе – Поэзия или правда?

– Поэзия!

– Искусство познаваемо? Да или нет?

– Нет!!!

– Ваш образ прошлого?

– Сон! Золотой и свинцовый одновременно.

– Идеал женской красоты? Он для вас растворён или кристаллизован?

– И растворён, и кристаллизован. В крупных планах бергмановских актрис!

– Чему навсегда сохраните верность?

– Водке!

– Ваша любимая кухня?

– Тайская!

– Блюдо?

– Суп «Том Ям»!

– Ещё раз спасибо, у нас в гостях был…

прямое включение! прямое включение! прямое включение!

– В эфире «Серебряный Век»! – срывалась на крик красногубая брюнетка в зелёном, – из-за плотно закрытых дверей, за которыми заседает жюри, просочилась подлинная сенсация! В шорт-лист могут не попасть Сорокин, Пелевин, наверняка попадают лишь крепкие традиционалисты… Ваше мнение, Никита Сергеевич…

– Отсев, произведённый жюри, обнадёживает, постмодернистский нигилизм мёртв, искусство тогда искусство, когда возвышает… нам нужны, нужны возвышающие обманы, особенно в годы смуты, народ доведён до… – Никита Сергеевич, наклоняясь всё ниже, щекотал усами соблазнительно вздымавшуюся в вырезе зелёного платья грудь.

– Какого девиза вы бы держались, если б возглавляли жюри?

– Душечка, девиз мой не нов. – Православие, Самодержавие и Народность, – выпрямился и уставился в камеру, щёлкнув каблуками; оркестрик ненавязчиво грянул: шмель-на-душистый-хмель-цапля-серая-в-камыши.

– Спасибо за постоянство, Никита Сергеевич, спасибо!

Щёлк, – шаг в сторону.

Дорн: не знаю, быть может, я ничего не понимаю или сошёл с ума, но… щёлк, щёлк… – Когда показались красные глаза дьявола у меня от волнения дрожали руки.

Щёлк, два шага в обратную сторону, фу ты… щёлк… все реплики Соснин помнил к удивлению своему едва ли не наизусть.

Дорн: только то прекрасно, что серьёзно. Как вы бледны!

Треплев: так вы говорите – продолжать?

Дорн: Да… Но изображайте только важное и вечное.

Щёлк.

Дорн: и вот ещё что. В произведении должна быть ясная, определённая мысль.

Щёлк, щёлк.

– Хоть бы тот искусствовед с мировым именем дожевывал скорее язык, боюсь, вконец прогорим, если со жвачкою «Наобум» запустим, тоска смертная, – неожиданно громко сказал закадровый голос.

– Почему не вырезали? Он жуёт, время тикает.

– Прозевали в нашем бардаке, поздно.

Синатра запел о путниках в ночи, на мелодию накладывался нервный призыв: испытайте на прочность свою кровать! Поверьте в латекс, почувствуйте разницу!

технические характеристики нового поколения

– Заинтересовались? В кредит или за наличные возьмёте? – вполголоса спросил Соснина прилизанный продавец-консультант с крупной именной биркой и, не дожидаясь ответа, с плавной вкрадчивостью заговорил, – я давно наблюдаю за вами, видно, что вы вдумчивый и требовательный покупатель, рекомендую цифровую многофункциональную модель «Мой ненаглядный “Самсунг”», по сути – это телекомбайн, подключаются спутниковый телефон, компьютер с выходом в скоростной интернет, диагональ экрана…

Яркость, резкость действительно поражали.

Гнулись пальмы, падал кокос.

Замигали буквы, слились в огненную надпись «Колбасы – Видеокассеты». Загорелась эмблема: племенной бык, бодающий телевизор.

– И с этим образцом ознакомьтесь… чуть подороже, но принимает и показывает цифровые фотографии, выводит в высокоскоростной широкополосный интернет… и гарантируется влагоустойчивость, можно смотреть и работать в ванной, в джакузи, не прерывая гидромассажа…

Узкая булыжная мостовая меж каменных оград с узорчатыми металлическими калитками, арка с двумя главками-башенками, крепостные ворота, белая церковь… зелёный холм, кипарисы. Когда-то видел? Опасливо ступил на Аппиеву дорогу.

За стеклом скользили по неровному асфальту жёлтые листья… ветер сдувал листья с крыши сарая, приткнувшегося к забору.

От пагоды с самоварчиком отделилась пригожая голенастая девица с игрушечной чашечкой на пластмассовом подносике. – Не желаете ли ароматизированного зелёного чаю? Есть с жасмином, клубникой.

А продавец нажал наманикюренным пальцем клавишку на ручном пульте, экран ненаглядного телекомбайна превратился в полиэкран. – Масштаб одного экрана, того, который вы выбрали, можно увеличивать за счёт остальных, – показал как.

На всех уменьшенных экранах, словно в движение пришли одинаковые, собранные в блок почтовые марки, воспроизвёлся анонс: как она звала, как она ждала, как она пила виски, – в один голос заорали неотличимые друг от друга лохматые испитые солисты в блестящих камзолах, заорали, приседая на коротких, с сильнющими икрами, ногах, – леди Гамильтон, леди Гамильтон, ты была в моей жизни.

Тут-то и большой экран взорвался овациями, сквозь жующую-пьющую толчею пробивались к пучку микрофонов пятеро смущённых мужчин и – с победительным видом – выцветшая носатая дама в норковой пелеринке.

«Серебряный Век» в эфире

Свежевызолоченные крылышки, кудельки лепнины на стенах и потолке. Обтянутая зелёным платьем брюнетка с прыгучей грудью, из экрана в экран бегущая вдоль стола с объедками. Хвосты, спинные гребешки осетров, поросячьи рыльца с растущими из дырочек кудрявыми веточками петрушки. Посинелые с краёв винные озерца на скатерти. Лейн с полным ртом. Лоснящийся Тропов, эскорт журнальных красоток.

– И всё-таки сенсация, подлинная сенсация, в шорт-листе, среди добропорядочных традиционалистов – Адель Аркова!

– Слишком пресно получалось, приперчили.

– Аденьку за сексуальные откровения в шестёрку засунули?

– За что ещё? Её до неприличия глянцевая «Поза» лоббировала.

– А кто за «Позой» стоит? Марат Унгуров!

– И «Поза Позы», которую он вот-вот перекупит, от неё без ума! Аденьку подают как фанатичную фаллократку, авось, феминистки скандал поднимут.

– Фаллократок полным-полно, только скрытных, ущемлённых, а она…

– Товар лицом! Мат-перемат, бешенство правды-матки, что ли? Ха-ха-ха. И на кого так рассержена?

– Умоляю вас, с неё и взятки гладки! Наши рассерженные лишены утончённости… – стряхивая пепел в кадку с рододендроном.

– Она и немолодая.

– Черепаха-долгожительница, а уж похотливая! – ещё в цековских пансионатах папенькиных сынков лишала девственности.

– Да, пахнет жареным! Кстати, Никита Сергеевич, как вам премиальный обед?

– По усам текло, в рот не попало.

– Андрон Сергеевич, прошу прощения, Андрон Сергеевич, минуточку! – ведущая премиальной церемонии, угрожающе вытянув в руке микрофон, догоняла старшего брата.

– Не смотря на столь плачевное положение… – шумно дышал толстый, круглоголовый, обнесённый шетиною губошлёп с расстёгнутым на короткой шее воротом белой рубахи, вылезшей из-под обвислого свитера.

– Слово «плачевное» из печальной памяти словаря лакировщиков, – налегал на малосольную лососину облачённый в эффектную палевую блузу, сшитую из разнооттеночных замшевых лоскутков, и узкие чёрные штаны желчный тощий господин с округлой пшеничной бородкой, костистыми скулами и глубоко провалившимися огненными очами, – положение у нас аховое, точнее – катастрофическое.

– Всё прочно было, устойчиво, уверенно в будущее смотрели.

Они, они, – Соснин узнал едоков из «Камелота», садившихся в руинах в такси.

– Просрали Россию! Правящий режим до ручки довёл грабительскими реформами, народ обобрали и обесчестили, свободы последние отняли, мы вступили в эпоху дерьмократического террора, – соглашался… в глазах горела неутолимая жажда.

– Главное, соборность прикончили, свободы нужны лишь жидовне русскоязычной для разрушительных забав…

– Не желаете ли? – сунулся лакей с подносом, бутылками на салфетке.

– Что у вас? – брезгливо сморщился тощий.

– «Шато Бордиар».

Тощий с толстяком нехотя согласились.

– Андрон Сергеевич обещал дать интервью чуть позже, пока – сюрприз, на связи университетский пригород Мюнхена, в прямом эфире филолог с мировым именем, профессор Бухтин-Гаковский, ранее со скандалом покинувший председательский пост в жюри, ваше мнение о шорт-листе, Валерий Соломонович… вы по-прежнему не согласны с принципами отбора?

На фоне сказочных фахверковых домишек с острыми красными крышами появился Бухтин. Поседел, углубились морщины; всё больше походил на отца.

– Минувшее десятилетие проветрило и перетряхнуло романный жанр. Исключение же из конкурса Сорокина, Пелевина обесценило… реализм умер, но у нас поклоняются трупу, надеются оживить…

– Простите, профессор, именно Сорокина обвиняют в некрофильстве…

– Сорокин скорее паталогоанатом, он препарирует советскую литературу, её умершие мифы, мотивы, штампы, он – потрошитель мифов.

– И искусствовед, тот, с мировым именем, из Парижа, говорил про анатомический театр, про погасший в анатомическом театре свет… спелись?

– Одна шайка-лейка, эти русскоязычные, плюнуть и растереть.

– У них два своих языка есть, иврит и идиш, а ещё русский портят, – у тощего дрожал подбородок.

– Позвольте, Валерий Соломонович, шокирующее творчество отталкивает…

– Его творчество в целом я бы сравнил с громоздким пышным надгробием на могиле советской литературы, оно, пожалуй, даже значительнее – это надгробие над реализмом – и критическим, и социалистическим.

– Зарапортовался профессор… паталогоанатом, надгробие.

– Не рано ли нас хоронит? Постмодернизм скорей умрёт.

– Уже умер!

– Формалист-папенька русскую литературу терзал, пока по рукам не дали, теперь сынок из германского далёка хоронит… плюнуть и растереть.

– Мало, что горький пьяница, его с наркотиками застукивали, – поднял на миг горящий взор от бокала тощий, – за наркотики ему и давали срок; нетерпеливо расстегнул молнию на лоскутной блузе, нервно отпил вина.

– Да, от Сорокина презрительно отворачивается литературный истеблишмент, но и круговая оборона реаниматоров реализма обречена, – с хорошо знакомой Соснину мальчишеской прытью разгонялся Бухтин, – и разве не бросает им, тупым охранителям, остроумный вызов последний роман Пелевина, который…

– О Пелевине в другой раз, о нём и помимо нас говорят без меры, как о литературном мессии, спасибо, спасибо, что любезно согласились… вот и Андрон Сергеевич… два слова перед отлётом… Слышали радикальное мнение профессора из Баварии?

– Всем, – пожал плечами Андрон Сергеевич, – не угодишь, я причуды жюри даже на кинофестивалях не комментирую. Снова с обезоруживающей искренностью пожал плечами. – И чем советская литература плоха? Неотразимый, у кадки с развесистым цветущим рододендроном.

– В вашем наигранном недоумении сквозит семейственность! – отважно выкрикнул аноним-правдолюбец из-за стола, из-за спин.

Лейн клонился над тарелкой, дожёвывал. Тропов смешил расфуфыренных накрашенных птичек; до колик.

Андрон Сергеевич высокомерным молчанием игнорировал анонима.

– Ответьте «Скандалам Недели», почему, когда случился путч с танками, вы в тот же день за границу смылись?

– Струсил! – очаровательно улыбался, скрестив руки на груди, статный и сухощавый Андрон.

– Вас не смущало, что у других, не имевших открытой визы, шансов на спасение от мести коммунофашистов не было?

– У каждого свой путь, своя судьба, – развёл руками улыбавшийся, пластичный и стройный Андрон.

– Чего вы ни в коем случае не боитесь?

– Низких истин.

– Циничная маска плейбоя не надоела? Продолжите свой дон-жуанский список публиковать?

– Это вы, журналисты, нацепили на меня плейбойскую маску! У каждого из вас, если посчитаете, в прошлом осталось не меньше женщин, только вы стыдитесь своей любви, а я о своей рассказываю.

– За что, интересно, вы так себя любите? – неожиданно выскочил упитанный и гладкий котяра, с рыжими шёлковыми усищами, увешанный кофрами и фотокамерами.

– Ну, я такой один у себя!

– Спасибо, Андрон Сергеевич, за откровенность, спасибо! Удачных вам съёмок в Греции… и удачных переговоров в Голливуде во благо отечественного…

Глаз отдыхал: мягкий свет из высоких арочных окон, мягкие складки тёмно-зелёного, в тон платья ведущей, бархата.

Тут тухлое яйцо полетело в Лейна, гнилые помидоры – в Тропова и заливавшихся смехом красоток, массивный Тропов, дёрнувшись, как марионетка, ловко увернулся, присел; помидоры, шмякаясь, расплываясь кровавыми пятнами, ранили крылатую вызолоченную лепнину в простенках, на потолке.

– Предали русскую литературу, продались соросовским жидам за севрюгу с хреном! – прорывались в центр кадра, смахивая серебряные ведёрца с шампанским, норовя стащить скатерть, двое низкорослых бритоголовых в чёрных рубашках, а Никита Сергеевич цепко их обнимал за плечи, увещевал, оттеснял…

– Остановите, задержите, куда власти смотрят?

– Позор!

– Позор властям!

– Какой-то триумф безволия!

– Кто за это ответит? Кто ответит?

– Умоляю вас, что я говорил? Чекисты фашистской шпане развязали руки!

– Просим прощения, в прямом эфире возможно всякое, – из гула, криков выпорхнул голосок брюнетки в зелёном.

– Наш Никита Сергеевич подрядился в вышибалы интеллектуального кабака, гибельного для русской самобытности гадюшника разномыслия, – заклокотал, брызжа слюной, толстяк.

– А Андрон – звезда-стриптизёр паскудного заведения, – процедил тощий, торопливо допив, – пока он, русский дворянин, на потребу разжиревшей жидовне раздевается, святую тысячелетнюю культуру постмодернисты насилуют, понаехали гастролёры-мародёры. Шанский, спонсируемый «Райской раковиной», такое нёс, тьфу.

– Бог умер, Бог умер, – зарапортовался.

– Соломку, гад, себе подстилает для вседозволенности.

– Плюнуть и растереть.

– Язык без костей, ещё повторно прокручивают его апломбы.

– Им, безбожникам, всё дозволено. Однако кончается дьявольская комедия, кабак вот-вот разорится.

– Уже в тартары валится! Вкупе с «Дем-Россией»! – радостно осклабился тощий, нетерпеливо протянув бокал лакею, чтобы долил; дали неожиданно крупный план – у тощего дёргалась щека. – Не туда, не туда камеру, мудила! Извините за накладки в прямом эфире! Щёлк, щёлк, щёлк, щёлк. Рядышком – когорта коротких лауреатов, украшенная носатой уродицей в норке, которую галантно пропустили чуть-чуть вперёд, задувала шесть витых розовых свечей на огромном торте.

Щёлк, щёлк в микрофон.

Битов привлёк-таки щелчками внимание дам-господ, глухо прожевал затейливый спич.

За ним – Аксёнов, в разгар церемонии прибывший из Вашингтона, едва успевший допить коньяк.

– До скорой встречи на нашем канале, но уже в «Золотом Веке», мы первыми узнаем имя единственного лауреата… до скорой… подробный отчёт о сегодняшней церемонии на нашем сайте в интернете, – прощалась теле-брюнетка, вздымалась в смелом декольте зелёного платья грудь, – до встречи-и-и в «Золото-о-ом Веке»!

Бык упёрся рогами в экран телевизора.

– Мясо и электроника, «Самсон» и «Самсунг» Россию накормят, Россию спасут! – задекламировали стишок питомцы подшефного детского сада, экран уменьшился, а тот экран, что был поодаль, внезапно вырос.

– В телевизор вмонтирован сенсорный блок, стоило вам скосить глаза, как приоритетное изображение поменялось, – объяснил продавец.

злоба дня (страсти вокруг «Большого Ларька» не утихают)

– Итоги внеочередного собрания акционеров «Большого Ларька», созванного в связи с протестами трудящихся… подвёл на пресс-конференции… камеры центральных телеканалов и золотые перья печатных… – читал диктор.

– Господин Салзанов, вопрос к вам как главе банкирского дома, – зашепелявила девица с коротким вздёрнутым носиком и непропорционально крупными раздувавшимися ноздрями, – не затормозят ли прискорбные события, свидетелями которых мы все оказались, динамичное развитие «Большого Ларька», предусмотренное принятым на прошлом собрании бизнес-планом?

– Акционеры единогласно за неукоснительное выполнение…

– У меня вопрос к господину Салзанову как вице-губернатору, ответственному за социально-экономическую… – не поднимал пегого чубчика от блок-нота губастый, с густым пушком над губой, небрежно одетый мальчик; дочитав вопрос, шмыгнул носом.

– Новые секции «Большого Ларька» обеспечат рабочими местами, ускорят наполнение бюджета… – пыхтел вице-губернатор, дрожали жирные щёки.

– «Большой Ларёк» профинансировал съёмки биографического фильма «Судьба гения» о трагическом танцовщике-фавне. Почему акционеры всего холдинга, или, в частности, акционеры скотобойни, терпят непрофильные расходы?

– Кто-то же должен спасать искусство!

– Но отвлекаются большие финансовые ресурсы.

– Почему ресурсы отвлекаются, почему расходы непрофильные? Картина про пастуха, он скот пас.

– Товарищ Салзанов, вопрос газеты «Позавчера». Вы, как известно, почётный председатель объединённого совета блокадников, ветеранов войны и старых большевиков, борющихся за сохранение… историческая ценность для всех мыслящих, переживших… – шпарила, потряхивая сиреневатыми кудельками, языкастая беззубая карга в гимнастёрке с бренчавшими медалями и орденскими колодками.

– Для нас, патриотов, эти камни священны, – бубнил Салзанов, сановито-грузно ворочаясь в кресле, зло взблескивая заплывшими глазками, – хватит разрушать, разбрасывать, как делали по заказу Запада преступные шокотерапевты, не помнившие родства, пора созидать… в Академии Художеств и Архитектуры произведены расчёты…

– После пресс-конференции состоялся совместный выезд… – включился диктор.

И вскарабкивалась по руинам кричавшая что-то толпа, её вёл за собой… Филозов?!

Да! Располнел, а темперамент… академик будто бы на штурм вёл, чтобы водрузить на куче обломков знамя.

Озвучили мимику.

– Глубоко внизу, под обломками, – будет многоэтажный паркинг, без него не сможет функционировать торгово-развлекательный центр. Однако главное – возвести надёжную крышу! Академией найдено оптимальное решение сложнейшей задачи. Обломки домов-угроз, в которых прошли жизни нескольких поколений советских…, будут сохранены для истории внутри атриумов торгово-развлекательного центра «Большого Ларька», по масштабам своим превосходящего… их перекроют большепролётные пространственные конструкции, технические детали будут окончательно уточнены в Венеции, куда мы… – к Влади тянулись микрофоны, как головки из клубка змей; корреспонденты оступались и спотыкались, камни катились, били по ногам, но толпа напирала.

– Это как же? Не верю! – пролез к микрофонам перемазанный автомеханик, – как перекроете? Какой крышей? Для вулканизации, ремонта валов подъезжают…

– Предусмотрена ниша по ширине машины, чтобы клиент за рулём мог удобно… – успокаивал Влади.

– Хоть тресни, не верю, – ворчал, отходя, автомеханик, – парят простых людей.

– Проект согласован, изменения запрещены.

– А как управитесь с вентиляцией жилых помещений, если крыша над объединёнными ларьками появится? – недоумевал серьёзный седовласый очкарик.

– Закупаются импортные гибкие шланги, они в межферменных пазухах подсоединятся к воздуховодам.

– Ох, не верю, напарят.

– Темно будет под вашей крышей, умрём без солнца.

– Закупаются зенитные фонари, они пропускают ультрафиолетовые лучи.

– В долг «евроремонт» сделали, итальянской плиткой ванну облицевали, всё прахом… – голосила у лаза в осыпавшуюся расщелину модная холёная дамочка в шляпке с волнистою вуалеткой.

– Нами запатентованы щадящие технологии, для блокадников, ветеранов войны и старых большевиков, если успели сделать «евроремонт», выделены дотации.

– Господин Филозов, – раздувала ноздри корреспондентка, – кто оплатит дополнительные и немалые, как я понимаю, расходы? И пересмотрят ли показатели прибыли в бизнес-плане?

– Оригинальные пространственные решения привлекут новых покупателей, прибыль вырастет, – пояснял Филозов, – первичные же расходы на уникальную крышу возьмёт на себя банкирский дом. Идеей заинтересовался также «Европейский банк реконструкции и развития», в Лондоне проведены предварительные, но весьма нас обнадёжившие переговоры о льготном кредитовании.

Шеренга одинаковых дев в купальниках вскинула руки, обнажились идеально выбритые подмышки, началось прысканье.

заминка у пагоды с самоваром

– Чай на натуральных лепестках, нет, не эссенция, попробуйте…

В саду камней вновь распускаются розы… – ангельски-чисто запел полноватый гладко зачёсанный блондин с косичкой, – на глазах у древних богов при взгляде на нас выступают слёзы…

– Гребенщиков! – узнал, обрадовавшись, Соснин.

– Да, Борис! – улыбнулась длинноногая рыжеватая девица в короткой замшевой юбочке и вручила рекламку «Довлатовских чтений», – или я приглашала уже? Придёте? Вспомнили меня? Да, меня зовут Света, не путайте с Алисой, моей сестрой, а это Тима, мой… он акционер «Большого Ларька», свидания обычно назначает в «Самсон»-«Самсунге», вокруг грязь непролазная, панели-камни поломанные, тут уютно, – к ним направлялся рослый розовощёкий юноша в модной потёртой коже, на ходу откусывавший банан.

Как развязать моё кимоно… жаль… – пел Гребенщиков, – мы будем пить то, что есть, пока несут саке, пока несут саке…

– Зелёный чай бесплатно дают, для почек полезен, промывает.

Надо было время спросить – с досадою посмотрел на неподвижные стрелки. Бегущая строка на соседнем экране, который вырос, едва на него перевёл взгляд Соснин, призывала пить вино «Чёрный принц».

Шанский пьющий, плюющий

– Удивительно, очутившись в Петербурге, я, любитель горькой, пью бордосские вина, причём чаще, чем в Париже.

– Чем ещё вас удивил Петербург? – лучезарно улыбалась Ика, – остроглазая, коротко, под мальчика, остриженая ведущая с нежным овалом, затянутая в чёрную шерстяную кофточку; титры сообщали, что в подсерии «Лики и Блики» повторяется запись беседы «Наобум» с участием телезрителей, состоявшейся… Шанский с Икой сидели на угловом бледно-зелёном диване с красиво разбросанными жёлто-коричневыми плюшевыми подушками, слева и справа от дивана – стеклянные щиты-экраны, которые, хитровато подмигивая названию подсерии, ловили свет и отбрасывали блики на круглый стеклянный столик, слепящий, как зеркало, поймавшее зайчика.

– Многим, признаюсь, многим. Прежде всего – свободой! Все в стихийной свободе очутились внезапно, словно не убоялись фантастического трюка над пропастью – двойного кульбита без страховочной лонжи – и… приземлились в иной реальности.

Зайчик, выпрыгнув, ослепил Соснина.

– Откуда такая смелость?

– От неведения, как всегда. Мало кто и сейчас понимает, что все-все очутились на краю пропасти и чудесно спаслись. Я тоже заподозрить не мог такого.

– Почему кульбит двойной?

– Ну-у, советская цивилизация рухнула, привычно-тупая твердь ушла из-под ног, и все, зажмурившись, одномоментно кувыркнулись и в дикий капитализм, и в эру электронного глобализма. А свобода и там, и там. Да, потом, после двойного спонтанного кувырка началось приспособление к двум, сливавшимся в одну, незнакомым реальностям. Да, социальные советские навыки надо было поскорее позабыть в интересах собственного спасения, а… Что? Я не склонен абсолютизировать роль технических новшеств, но когда за мрачными десятилетиями идеологического подавления вмиг доступными сделались персональные компьютеры, интернет, мобильные телефоны, когда добывавшиеся долгими упорными трудами знания вмиг обесценились, заместившись информацией, добываемой нажатием кнопки, многолетние культурные традиции и жизненные привычки заместились фантомными болями, да, настало невероятное время свободы, как сон, как обморок, – Шанский в рельефном пуловере, белой рубашке с расстёгнутым под вторым подбородком воротом, излучал свежесть, уверенность; лукаво улыбнулся ошарашенному Соснину, не успевавшему понять и переварить услышанное, улыбнулся, словно спрашивал. – Ну как, согласен?

Зайчик запрыгал между стеклянными щитами-экранами.

– Неужели? – Ика кокетливо стрельнула подведёнными глазками, – у нас принято ругать авторитаризм, полицейский режим. Разве свобода – это не кегебешная спецоперация, призванная обмануть доверчивых иностранцев, здесь – выпустить пар?

– О, одного недоумка-иностранца точно обманули. Самоуничижение, успел заметить, стало хорошим тоном, но ведь в России не принято жить-поживать, добра наживать, в России вечно идеального хочется, а мечтать, как известно, не запретишь, сие – хроническая болезнь не в меру прогрессивной русской интеллигенции; пора бы разрешиться ей смертельным исходом.

– На крышке гроба собрались поплясать?

– Я не злопамятный… и вообще пышных похорон не будет, хлипкая самонадеянная прослойка пламенных борцов за абстрактный всенародный идеал угаснет тихо. Отомрёт традиционный российский придаток власти, а уж подхалимничали ли, славили власть или дрожали от страха, искренне и беззаветно боролись, изобличали – не будет иметь значения. Вся эта совестливо-бессовестная реликтовщина отомрёт за ненадобностью. Ика, как вам удалось втравить меня в политическую дискуссию?

– Минуточку, у нас звонок… пожалуйста, вы в прямом эфире.

– «Наобум»? Ваш гость, что, бога за бороду ухватил, всё ему ясно?

– Увы, далеко не всё, но многое со стороны виднее.

– Зачем интеллигенцию оскорблять? Приехали погостить, сразу в русскую душу плюнули!

– В вашу кристально-чистую индивидуальную душу я не плевал, а вот в болотную метафизику коллективной, трусливо-бунтарской русской души, самозабвенно и гибельно алчущей невозможного, давно пора… гудки, гудки.

– Обидно, звонок сорвался.

Шанский не без удовольствия отпил вина.

– Примем ещё звонок… Пожалуйста!

– Откуда вдруг взялось столько ненависти? От свободы? Злоба разлита в воздухе, дышать нечем, – пожаловался женский интеллигентный голос, – и власть безжалостная, за наш счёт набивает свои карманы.

– Рабы, отпущенные на свободу, дорываются ли они до власти, остаются внизу, такие злые, завистливые, – округлив глаза, скроив идиотскую рожу, сочувственно вздохнул Шанский; Ика вздохнула тоже.

– Люди душевности, сердечности ждут.

– От власти?! Патология.

– Несколько слов о вашем пути.

– Мне не довелось сосчитать ступеньки служебной лестницы.

– Сразу наверх взлетели?

– Нет, о первую ступеньку споткнулся, я не был усидчивым Акакием Акакиевичем, даже до шинели не дослужился.

– Вы слышали про его труды? – спросила Света и одёрнула юбочку. Пока Соснин соображал какие-такие труды сверх неустанного устного творчества могли быть у лентяя-Шанского, Тима дожевал банан и сказал. – Весёлый дядечка, меня с ним познакомил отец на лекции, которую «Большой Ларёк» в партнёрстве с ФСБ и «Райской раковиной» для Всемирного Клуба Петербуржцев спонсировал, – так всё в лекции раздраконил, класс.

Шанский о голых символах (вскользь)

– Действительно, сильнейшее впечатление, – сказал с восторженно обводящим телевизионную вселенную взглядом, – крах, абсолютный крах рабской, византийско-ордынско-советской метафизики, исконно питаемой несвободой, крах свершившийся, но – неосознанный, даже незамеченный. И ведь собирались века под коммунистическим зверем жить, мечтали только б притупить ему зубы, надзор ослабить, а он возьми да издохни. Всё – сбылось. Всё, о чём и помыслить не осмеливались, накрывшись с головой одеялом, но изменений будто не видят.

– И чем грозит инерционная интеллигентская слепота?

– Торжеством исторической безответственности, маскируемой стенаниями, грёзами о достойном их самих, просвещённом, совестливом правителе.

За витриной прошествовали две пикетчицы с самодельными картонными плакатиками: «Чубайса – на нары!», «Банду Ельцина под суд!».