Текст книги "Приключения сомнамбулы. Том 2"

Автор книги: Александр Товбин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 55 (всего у книги 80 страниц)

Красная каска кое-как приладила подпорку к забору.

Официант в белой тужурке с двумя рядами золотых пуговиц покатил столик с прохладительными напитками – «Perrier», «Pellegrino», «San Benedetto», «Schwepps».

Чуть поодаль маняще поблескивал ещё один столик, бамбуковый, уставленный горячительным; узнаваемо темнели шотландские виски, французские коньяки, там же – прозрачные итальянские вермуты, шведская водка претенциозной марки; на отдельной тележке – сухие вина.

Лениво катили волны.

Мухаммедханов ласково согревал в большой пухлой ладони бокал с «Мартелем».

Моложавый политолог вздёрнул брови, дабы подбодрить сомлевшую мысль.

– Трудно не согласиться с Орестом Залмановичем! – «Конец истории» открывает перед цивилизацией захватывающие перспективы. Что же до легкомыслия, завораживающего мельтешения костюмов, масок, то даже раздражение от наступательной коммерческой мимикрии не может помешать объективной оценке угроз для нашей смело открывающейся миру рыночной экономики, ведущей борьбу на равных. Действительно, русские идут! И символично, что рядом с нами, буквально за стенкой, должны собраться критики, искусствоведы, писатели и актёры… коснёмся, однако, глубокой экономической дискуссии, которая затронула и столь волнующую западных банкиров кредитную историю «Большого Ларька», в частности, шаткое финансовое положение его дочерней структуры, якобы тайно закупавшей заражённое ящуром английское мясо. Матвей Геннадиевич Эккер – чернобородый, кудлатый, в круглых очочках – жадно отпил «San Benedetto» и, не отрываясь от экранчика ноут-бука, страстно продолжил. – Хотя руководство «Большого Ларька», в полном составе находящееся в Венеции и с похвальной, я бы сказал, дальновидной щедростью спонсировавшее нашу беседу, избегает комментариев, по моим сведениям в завтрашних газетах появится информация о беспрецедентном политико-экономическом давлении на «Большой Ларёк» – японский электронный гигант готовится захватить крупнейший в Европе забойный цех и вытеснить с растущего российского рынка корейского конкурента…

– Замороженные зразы заканчиваются! Замороженные…

Щуплый, лысоватый, в рыжей кожаной курточке… – Соснин узнал его, зачитывавшего со сцены вступительную ремарку, – он запрокинул голову, беззвучно смеялся.

– Не готов соглашаться с коллегами Аргановым и Эккером, столь оптимистично смотрящими в будущее демократии и питающих её индивидуалистских ценностей. Понимают ли уважаемые дискутанты, что конец истории, к которому подвела демократия и который они горячо приветствуют, обернётся, – торжествующе выкликнул, – концом христианской цивилизации?

– Как? И православие погибнет?!

– Не дождётесь! Погибнет загнивающее западное христианство, православие спасётся евразийством, союзом с мусульманскими братьями. Нас спасёт свет с Востока…

– Можно ли спастись, призывая к погрому глобальной цивилизации? Ведь мы – её органичная, неотторжимая часть…

– Можно и должно! И тогда истинно-жизнеспособная, точнее, жизнетворная часть человечества – станет вечно-здоровым целым! Именно поэтому мне близка трезвая позиция господина Мухаммедханова, которой достойно держатся «Версии», или, скажем, позиция сегодняшней газеты «Завтра», только что купленной мною на причале Пьяццетты; да, нет лучше места, чем Венеция, чтобы остановиться, оглянуться, однако… вот она, угроза угроз, атмосфера глобального торгашества разлагает, нашей тысячелетней культуре, нашей духовности угрожает смертельная опасность, причём угрожает с Запада, – долбал континентальный воитель Роханов-Ужинов, смело взмахивая замшевым рукавом… блистало, слепило море.

– Нам-то, православным хасидам, мусульманские братье при свете с Востока позволят выжить? – широко улыбался, просунувшись в дверь, Ванецкий.

Глаза Роханова-Ужинова побелели от злости. – Ихаил Ихалыч, доклад Даниила Бенедиктовича вот-вот начнётся в соседнем холле, – вежливо, но твёрдо отшил Ванецкого моложавый политолог.

– Всё ещё не надумали? Цифровое изображение великолепное, и как раз объявлена скидка, – тихонько напомнил Соснину продавец-консультант с биркой.

Подкатил официант с бутылочками воды.

– Звук лопнувшей струны, а не назойливо-громкие посулы коробейников с целовальниками издавна резонировал с глубинно-чистою душой нашей… – не унимался Роханов-Ужинов.

– Родниковая? – обернулся к официанту.

Тот не понял, оскорблённый вождь евразийцев погряз в препирательствах.

Официант поспешил подкатить другую тележку, с отборными чилийскими винами.

– Почему в Италии, – не на шутку возмутился Роханов-Ужинов, – нас заставляют пить чилийские вина?

Арганов нервно дёрнул плечом. – Глобализация!

– Скажите, Христа ради скажите, глобализация не только запуталась в винных картах, но и отменила, не спросясь у человечества, его высокие цели? – вновь просунулся в дверь Ванецкий.

– В заключение, – проигнорировав провокацию, тихо, но твёрдо заговорил моложавый политолог, а Мухаммедханов, расцепляя холёные пальцы, засверкал кольцами, – послушаем полноправного участника нашей дискуссии, свежеиспечённого лауреата «Золотой Маски» в номинации драматургия, автора новаторской, горячо встреченной фестивальной публикой…

– Сюжетосложение драмы в известном смысле сродни политологии, ибо сводится, если как на духу, к конструированию угроз, – разоткровенничался неприметный лысоватый новатор в потёрто-рыжей кожаной курточке, – однако ружьё, повешенное в первом акте на стену, сегодня уже не выстреливает в финале, сегодня драматург добивается успеха, обманывая ожидания зрителей.

– Ваше любимое блюдо?

– Зразы с душком, – шутил новатор, поблескивая умными глазками.

Над террасой парила чайка… Качнулись тяжёлые складки, половинки занавеса сомкнулись, скомкав птицу, и опять разошлись, разорвали крылья.

вторую картину сменила третья

Громкий хлопок; все вздрагивают.

Аркадина испуганно: что такое?

Дорн: ничего. Это, должно быть, в моей походной аптечке что-нибудь лопнуло. Не беспокойтесь. Уходит в правую дверь, через полминуты возвращается. Так и есть. Лопнула склянка с эфиром.

Аркадина, садясь за стол: фуй, я испугалась. Это мне напомнило, как… даже в глазах потемнело…

Дорн берёт Тригорина за талию и отводит к рампе, вполголоса: уведите отсюда куда-нибудь Ирину Николаевну. Дело в том, что Константин Гаврилович застрелился.

Тригорин истошным голосом: а-а-а-а!!! Нет! Не-е-е-ет!

«Скандалы Недели» (прямое включение! прямое включение! прямое включение!)

– Новость из завтрашних газет! Новость из завтрашних газет! – задыхаясь, едва добежав до кресла, закричал краснощёкий плут с выпрыгнувшими из орбит глазёнками, – банкротство «Самсон»-«Самсунг» неизбежно! По сведениям из Венеции, где собралась в дни карнавала политико-экономическая и художественная элита России, банкротство повлияет на устойчивость всего «Большого Ларька», ибо понижение индекса… чревато экономическим спадом! Страна сползает в глубокий системный кризис! Угрожают всеобщей забастовкой шахтёры, посланцы угледобывающих регионов, прибывшие в столицу, предъявили правительству ультиматум. Начался обвал национальной валюты! У обменных пунктов Венеции выстраиваются очереди! Самая длинная очередь, как сообщил нам только что по спутниковому телефону перед срочным отъездом в аэропорт известный экономический аналитик Матвей Геннадиевич Эккер, у крупнейшего, торжественно открытого накануне обменного пункта на набережной Неисцелимых…

чем закончилось выступление Даниила Бенедиктовича Головчинера на Лидо

Холл отеля: матовые стёкла и бронзовые накладки медлительной лифтовой кабины… в мягких креслах – Айман, Айль, Лейн, Каплун со стопой нераздаренных мемуаров, Ванецкий… Лейн порывался продекламировать раскатистые стихи, но над маленьким антикварным столиком с микрофоном сутуло возвысился Головчинер, низко поклонился «Большому Ларьку»; крупный тяжёлый нос клонил к бумагам забинтованную голову, покатые плечи.

Попробуете – полюбите, сыр с вином, сыр с вином! – вкатилась соблазнительная тележка. Утончённость, с горчинкой: французский President и белое, прозрачное, как слеза лозы, каталонское Sol. Утончённость, с ореховым привкусом: французский Comte Selection и чилийское Santa Digna… попробуете…

И ещё одна буфетная тележка выкатилась из лифта. – Эбойонэ, збойонэ… попробуете – полюбите… сегодня уже жирный четверг, скоро великий пост, – попробуйте…

Лейн потянулся к блюду с похожими на пончики золотистыми шариками, за ним Ванецкий… взяли по шарику.

– Поначалу мы хотели собраться непосредственно на Сан-Микеле, у третьей русской могилы, символике которой, мы, собственно, и посвятили книгу, однако там сегодня пройдут очередные захоронения, мы сочли более удобным… – поправил повязку, потрогал указательным пальцем ямку на подбородке, – осмелюсь допустить, что именно на этом белёсом песчаном острове, окончательно ещё не осквернённом, к счастью, курортною мишурой, в этих стенах, где навсегда поселились великие тени прошлого, нам, удачливым современникам Бродского, восхищённым свидетелям его верности божественному призванию, – ни под прессом подлых гонений, ни на вершине славы он не выпускал из рук лиру – пристало говорить о высоком. Художник, в том числе и художник, исследующий творчество другого художника, – инструмент открытия того, что уже есть в затемнённых тайниках мира, но почему-то и пока что, до внезапного явления на свет, скрыто. Итак, я приглашаю вас присмотреться к работе Бога, – сухая, надтреснутая речь Головчинера не могла спрятать нарастающего волнения: с привычной своей щепетильной неспешностью Даниил Бенедиктович подкрадывался к жгучим идеям, лишавшим его покоя.

– Крем с ромом? – раскусив шарик, распознавая начинку, мечтательно прошептал в микрофон Ванецкий и повторил уверенно, – заварной крем с ромом!

– Три петербуржца, три бунтаря, изменивших направление и скорость художественных процессов, три изгнанника, которые нашли здесь свой последний приют… добавлю для непосвящённых, но не безразличных к символике: именно в этом отеле скончался один из них, великий новатор и реформатор, великий антрепренёр. Да, вдохновителя «Русских сезонов» вынесли в эти двери, – Головчинер повернулся к высоким белым дверям, склонил забинтованную голову.

Лифтёр в тёмнозелёной ливрее с бычьей маской, болтавшейся на тесёмке, и подаренным Рэмом Каплуном мемуаром в руке, ни слова не понимая, благоговейно внимал… Тем временем Головчинер с церемонными поклонами благодарил Петра Айля за виртуозное гастрономическое сопровождение, Людмилу Штерн, обратившую внимание на то, что носки Бродского… Соломона Волкова за музыковедческий, Бориса Парамонова за философический фон…

Когда Головчинер, порассуждав о вещих сближениях, повернул от крещендо православного отпевания к скупому протестантскому обряду захоронения, к символичной топографии участка, где приткнулась – волею Судьбы и частных судеб – «третья могила», мрачная мания Даниила Бенедиктовича вконец утомила; громко перешёптывавшиеся слушатели решились перевести дух.

Распахнули двери на историческую, помнившую фон Ашенбаха с Висконти, террасу, Гриша Козаковский ловко опередил Лейна, благо тот, напробовавшись шариков с кремом и ромом, увлёкся каталонским вином с Comte Selection, и властно, но проникновенно открыл художественную часть:

 
Ржавый румынский танкер, барахтающийся в лазури,
Как стоптанный полуботинок,
Который, вздохнув, разули.
…………………………………………………………………………………
 

На цыпочках прокрался Эккер, зашептал на ухо Ванецкому.

Расслабленно жевавший Ванецкий, вскочил, вспотев, округлив глаза.

И мигом затрезонили мобильные телефоны в карманах, портфелях.

У Гриши Козаковского, который чутко вздрогнул, но не прекращал художественного чтения, сел голос.

Не сговариваясь, побежали на светившийся «exit» вон из отеля; на бегу Ванецкий бросил бычью маску с рожками в урну.

Головчинер обиженно поджал губы, одиноко собирал бумаги.

что происходит?

В стеклянные двери, толкаясь, вбегали люди.

У прилавков – свалка. В сетчатые корзины панически бросали колбасы, ветчинные окорока, коробки с фаршем… опустели холодильные ванны, толпа ворвалась в подсобные помещения… Красная, оранжевая каски успели схватить яркие кульки с замороженными пельменями… в стеклянных трубах, подвешенных к стеклянному небу, замедлялось движение луковой начинки для знаменитых зраз… спазм, ещё… серо-розовая масса еле ползла, застыла.

Шнек, покрутившись вхолостую, остановился.

Погасли ленты видеореклам, оборвалось бодрое мычание, блеяние, визг.

Растерянно замерли до сих пор неутомимо бежавшие строки.

Раскрасневшиеся продавщицы вытирали руки о фартучки.

– Плакали наши денежки, опять на бобах сидеть!

– Кто-то за наш счёт снова набьёт карманы.

– Кому теперь всё добро достанется?

– Япошкам, как-будто!

– Ну да?! Они-то при чём?

– При капиталах.

– А нам что?

– Шиш с маслом!

– Жди, масло себе оставят.

– А-а-а, пропади всё пропадом… они жируют, а мы…

Неловко подскочив, белоусый краснолицый старик в сердцах разбил прозрачную трубу палкой. На итальянские пейзажи и города хлынула пряная мясо-луковая каша вперемешку с битым стеклом, по каше, оскальзываясь, бежали громилы… ломом подцепили один холодильный прилавок, другой…

– Мы за правду, за справедливость! – размахался палкой старый драчун, кидаясь на парня, тащившего к выходу телевизор, – не отдадим народное добро косоглазым.

– Корейцы, батя, не косоглазые были? – беззлобно огрызнулся, ласково оттирая старика, парень.

– Мы за правду, не отдади-и-и-м! – не унимался старик.

Банкротство «Самсон»-«Самсунг»! Банкротство «Самсон»-«Самсунг»! – кричали дикторы всех телеканалов.

что же всё-таки происходит? (экстренные новости по седьмому каналу)

– Известный экономический аналитик Матвей Геннадиевич Эккер, который только что вернулся из Венеции, сказал встречавшему его в аэропорту корреспонденту, что не удивлён случившимся…

Гасли табло с ценниками венгерского бекона, баварских сосисок.

– Любая компания, даже такая суперкомпания, как «Большой Ларёк», должна жить по средствам и следить за тем, чтобы по средствам жили все её дочернии структуры, включая «Самсон»-«Самсунг». Мелочь, казалось бы, но стоило ли финансировать съёмки фильма-балета «Судьба гения»? – назидательно поблескивал круглыми очочками Эккер, – под льготные кредиты «Европейского Банка Реконструкции и Развития», необходимые «Большому Ларьку» для дорогостоящего, амбициозного строительства на советских развалинах рекордно-большого торгово-развлекательного центра, была заложена гордость компании, забойный цех… и тут выяснилось, что надёжный партнёр, корейский электронный концерн, трещит по швам под натиском японского гиганта-конкурента, тогда как именно корейцы гарантировали возврат кредитов…

– Русские бегут из Венеции! – шапки экстренных выпусков итальянских газет. Русские бегут! Русские бегут! – громко, сливаясь, – выкрики дикторов итальянского телевидения. Замелькали видеосвидетельства бегства: флотилия вапоретто… один за другим вапоретто торопливо швартуются у Словенской набережной… спрыгивающие, бегущие вдоль синей цепочки биотуалетов, догоняющие и перегоняющие запыхавшегося, отстёгивающего на бегу зубастую пасть, затянутого в зелёный комбинезон крокодила Гену… бегущие Ванецкий, Козаковский, Губерман, бегущий через Пьяццетту, распугивая голубей, Кобзон. Камера перелетает пролив, взлетает на миг на колокольню Сан-Джорджо-Маджоре, панорамирует издали… бегущие муравьи… снова резко укрупняются планы, топот, прерывистое дыхание – Кобзон, вспотевший, вбегающий под арку Часовой башни, за ним – Розенбаум. Бронзовые мавры бьют в колокол…

– Григорий Явлинский обвинил в банкротстве «Самсон»-«Самсунг» Гайдара и Чубайса, в результате их преступных реформ банкротство угрожает всей… поднялись на борьбу за свои права шахтёры, а это…

– Без комментариев, без комментариев! – Розенбаум, раздробленный и размноженный витринами Мерчерия, на бегу отбивающийся от репортёров.

– Григорий Алексеевич, готовы ли вы возглавить антикризисное правительство?

– К вашему вопросу уместно будет вернуться после осуждения Президентом преступного курса…

Вбегает, оскальзываясь, красная каска.

«Скандалы Недели» (прямое включение! прямое включение! прямое включение!)

– Русские бегут! – мы получили эксклюзивные кадры итальянского телевидения из Венеции, смотрите, смотрите, вы увидите эти кадры первыми: флотилия вапоретто… один за другим вапоретто торопливо швартуются у Словенской набережной… спрыгивающие, бегущие, догоняющие и перегоняющие неуклюжего крокодила Гену… бегущие вдоль бесконечной синей цепочки биотуалетов Ванецкий, Козаковский, Губерман… бегущий через Пьяццетту, распугивая голубей, Кобзон…

по четвёртому каналу

– Зразы закончились!

И ценник погас на табло с жёлто-зелёной бескрайней пампой… не стало аргентинской говядины.

– Я тоже не удивлён, коррумпированный режим, опозоривший саму идею демократии, упрямо вёл экономику к системному кризису, а великую страну к краху, пришла расплата в образе разгневанных шахтёров, которые уже на площади перед… – бархатно вещал в аэропорту, спустившись по трапу, Мухаммедханов. И кого-то в редакции «Версий» отчитывал за пассивность по мобильному телефону.

– Минуточку, – задохнулся репортёр, – мне кричит в наушники режиссёр, горит Останкинская телебашня! Да, беда не приходит одна…

Мухаммедханов засиял, будто б озарённый очищающим от скверны пожаром… – Кому выгодно? Вспомните поджог Рейхстага!

Театрально нагнетая волнение, Мухаммедханов медленно доставал «Данхилл» с золотой каёмкой.

– Зразы закончились! Зразы закончились! Зра… – оборвалась плёнка.

Пока Мухаммедханов закуривал, запел сбоку Гребенщиков: золотой орёл небесный, чей так светел взор незабываемый…

Мужичонка с полной корзинкой замороженных зраз, последние ухватил. С чувством исполненного долга, запихивал добычу в сумку.

Жёлтая каска, которой ни шиша не досталось.

Белоусый краснолицый старик с затравленными глазами, дрожащими губами; потерял соломенную шляпу?

Соснин прислушался… с прозрачными воротами и яркою звездой… щёлк, щёлк… гасли экраны… щёлк.

– Меня обнадёживают крах торгового монстра, праведный гнев шахтёров, мы, как континент духа, получили шанс остановиться, оглянуться, сосредоточиться… системный кризис? Крах системы рыночного хозяйства?! Это при Сталине была система, жестокая, но справедливая… – Роханов-Ужинов заходился в руладах злости. – И обнадёживает крах торгового монстра потому, прежде всего, что даёт нам мощный стимул систему ту возродить! Под трибунал их, за бесценок отдавших японцам нашу гордость, забойный цех, – под трибунал, под беспощадный трибунал народа! Роханова-Ужинова встречала с иконками, кроваво-красными георгинами и чёрно-жёлтыми флажками кучка восторженных евразийцев и евразиек. Они ещё не знали о превращении ненавистной телебашни в горящий факел… вот ликовали бы, если б знали!

по седьмому каналу

– Если «Большому Ларьку» удастся консолидировать пакеты акций, привлечь новых инвесторов, то возникнет вполне перспективная конфигурация… да, «Самсон» расколется, забойный цех для него потерян, однако нет худа без добра, грядёт очищение, ибо нам уже не отмахнуться от критериев прозрачного бизнеса, – возбуждённый Эккер в ворсистом тёмном костюме компетентно объяснял, объяснял; крах «Самсон»-«Самсунг» сделал его знаменитым, незаменимым… пробил звёздный час?

– Вас, Матвей Геннадиевич, обвиняют в том, что вы своими высказываниями за круглым столом аналитиков на Лидо спровоцировали обвал… многих покоробила неэтичность вашего поведения, ведь именно «Большой Ларёк» спонсировал политико-экономическую дискуссию, на которой… и номер пятизвёздной венецианской гостиницы, да ещё в дни карнавала, стоит…

– Я – русский интеллигент, это дорогого стоит, учтите! И я – гражданин великой страны, где свобода слова, несмотря на прискорбные попытки её урезать, закреплена конституционно! Истину не перекупить никакими щедротами «Большого Ларька»! Я независимый журналист, не наложница, мой долг – информировать о реальном положении компаний, информация самоценна, понимаете? Пусть рухнет мир, но восторжествует истина! Я горжусь, что не хулил, но просвещал… – звенел благородным металлом голос, а сам Эккер скукоживался, его пронзали, как длинные ножи, светящиеся жёлтые полосы…

– Внимание, внимание, наш передатчик сгорел на телебашне, мы переключаемся на резервный… просим нас извинить…

– В наше трудное время и одно неосторожное слово может накликать…

– Если бы «Самсон»-«Самсунг» не строил социализм при капитализме, не снимал фильм о декадентском танцовщике и из-за роста непрофильных затрат не утонул в долгах, никакие слова, самые откровенные… – эккеровский голосок бесстрашно вещал из пепельной мути и световых разрядов.

по каналу «Культура»

Прилетел и драматург‑новатор, лауреат с главным призом, увесистой «Золотой Маской» в руках – не поместилась в дорожной сумке. За ним – номинанты-неудачники, отягощённые утешительными призами – фирменными синенькими пивными бочоночками от «Балтики».

– К счастью наш канал не арендовал площадку для передатчика на злополучной башне, наш кабель не повреждён… – На кого опереться, на кого надеяться в это трудное время? – тесня поклонниц с бледными розами, которые облепили кумира, домогалась грудастая распорядительница литературных премий.

– Видите ли, у юной российской демократии комплекс гоголевской невесты, никакая надежда, никакая опора…

– Что же делать? Как теперь, после того, что стряслось, выживать культуре?

– Сменить любимое блюдо, – отшучивался лауреат.

своим чередом

Покачнувшись, хватается за дверной косяк. К Тригорину кидается Аркадина.

Тригорин: голова закружилась. Сейчас… сейчас пройдёт.

Аркадина: тебе не нужно было туда ходить. Ну что он?

Тригорин вяло: лежит на зелёном ковре. И всюду кровь…

Шамраев видит, что Дорн пьёт вино, и тоже наливает себе: да, судьба-индейка. Какого, спрашивается, рожна нужно было? Мечтал стать писателем. Стал. Вот и деньги стали из журналов присылать. Теперь, поди, и вовсе в моду войдёт. Самоубийство – это романтично. Книжки станут хорошо продаваться. И ведь всё вам, голубушка Ирина Николаевна, вы – единственная наследница.

Аркадина: оставьте, как вы можете в такую минуту… – смотрит на закрытую дверь. Это, должно быть, невыносимо – красное на зелёном. Почему ему непременно нужно было стреляться на зелёном ковре? Всю жизнь – претенциозность и безвкусие.

Шамраев: ковёр, между прочим, персидский, тончайшей работы. А кровь потом не отмоешь… Лучшие моющие средства, лучшие моющие средства, – побежала строка… наш факс… телефон… напоминаем, в связи с отказом холдингу «Тревожная молодость» в финансовой поддержке, программа «Старый Телефон» снята с эфира… Сообщаем о положении на оптовых рынках, запасы гречневой крупы и риса тают, по-прежнему круто растёт доллар… – А всё-таки позвольте я распоряжусь… Как-то не по-христиански. Мы тут разговариваем, а он там на полу лежит. Да и ковёр надо поскорее крахмалом присыпать. А после холодной водой… щёлк, щёлк.

Дорн властно: пусть лежит, как лежит. И входить больше не нужно. Посылайте за исправником, Илья Афанасьевич. Господин Треплев не застрелился. Это вам первая новость.

Маша, обернувшись, хрипло: жив?!

Аркадина хватается рукой за сердце. Тригорин ошеломлённо качает головой. Медведенко нервно поправляет очки. Сорин распрямляется в кресле. Полина Андреевна роняет пузырёк с каплями. Шамраев крестится.

Аркадина: а как же мозги на стенке?

Дорн: Константин Гаврилович мёртв. Только он не застрелился. Его убили.

Все застывают в полной неподвижности. Становится очень тихо.

снова «Культура»

– Шумим, братцы, шумим? – удивлялся Ванецкий, – что за паника? С чего бы?! Я тоже панике, признаться, сперва поддался, но в самолёте водички попил и взял себя в руки! Вот «Последний день Помпеи», это я понимаю – лава, огонь, тучи пепла, а тут… что, кого-нибудь убивают? Мясо, заражённое ящуром, пропало с прилавков? – станем вегетарианцами, пора о здоровье думать! Что-что? Телебашня запылала? – не было печали… не худо и от телевизора отдохнуть. А-а-а, деньги, облигации погорели, так они ведь нам, художникам-острословам, разве не задаром достались? Ну что я, например, или Адим, – оглянулся на Ука, обхватившего премиальный бочонок пива, – нетленного создали? Так, языки почёсывали, вот если бы мы уголь рубили или кувалдами на шпалах махали…

– Согласны ли вы с Матвеем Геннадьевичем Эккером в том, что банкротство «Самсон»-«Самсунг» подействует на нас очищающе?

– А-а-а, знакомая песенка… Это очень хорошо, что пока нам плохо?

Ванецкого вытеснил из кадра Губерман, ему не терпелось предложить знакомый уже участникам карнавала с фестивалем рецепт. – Как просто отнять у народа свободу: её надо просто доверить…

рожки да ножки и те смели

– Назад, ур-р-роды! – орал охрипший охранник, но…

С криками, руганью толпа врывалась в магазин, зазвенело стекло витрины – с искажёнными злобным азартом лицами, скользя в тошнотворном месиве фарша, луковой начинки… – Мясо и ливерная колбаса кончились, нового завоза не будет, – гремела внутренняя трансляция. К выходу тащили последнее – пустые холодильные прилавки, пагоду, самовар. Плечистый громила, обтянутый зеленоватой потной футболкой, тащил бронзового, засмотревшегося в телевизор быка; грубо оттолкнул Соснина и, дохрустывая осколками, свернул к разбитой витрине, бросил добычу в кузов грузовичка. – На американов надеялись, на корейцев, мать их… им плевать, что Россия гибнет, им бы русского мужика использовать, выгрести все богатства, вытрясти душу, – белоусый краснолицый старик, поорудовавший клюкой-палицей, выносил приговор.

Дорн: м-да. Я, собственно, не успел сообщить вам вторую новость. Открыл саквояж и вдруг вижу: склянка с эфиром и в самом деле лопнула, причём совсем недавно.

Шамраев: ну и что?

Дорн: а то, что треск, который мы тут с вами слышали, был вовсе не выстрелом, а взрывом эфира.

Шамраев: погодите, голова кругом. Но раз Константин Гаврилович застрелен, значит выстрел-то всё-таки был?

Дорн: был. Однако несколькими минутами ранее, когда в этой комнате никого из нас ещё не было.

На экране справа, внезапно. – А что творится на рынке межбанковского кредита? Это кризис доверия, кризис доверия…

Тригорин: то есть вы хотите сказать…

Дорн чеканно: что Константина Гавриловича мог убить любой из нас. Разумеется, исключительно теоретически.

Шамраев: ну вас с вашими теориями! Это что-то не по-русски. Сразу видно, что вы немец! Вернулся, матерясь, громила в потной футболке, подхватил телевизор и – к грузовичку… за ним – ещё двое…

– Всё, всё! – сокрушённо махнул рукой продавец; пробегая мимо Соснина, прижимая плоский однорогий телефон к уху, содрал с лацкана бирку «Самсон»-«Самсунг», – не решились купить со скидкой, теперь поздно… щёлк.

по третьему и шестому каналам

– Просим прощения у телезрителей третьего канала – программа «Старый Телефон» снята с эфира… Просим прощения у телезрителей – программа «Старый Телефон» снята с эфира… Причина снятия программы не связана с разрушительным пожаром на Останкинской телебашне, однако… технические проблемы вещания оперативно решаются, мы восстанавливаем полномасштабное вещание, мы восстанавливаем… пока посмотрите эксклюзивные кадры итальянского телевидения, снявшего бегство из Венеции… русские бегут, русские бегут… только у нас, на третьем канале, только у нас, смотрите на третьем канале… Флотилия вапоретто… спрыгивающие на причал, догоняющие и перегоняющие крокодила Гену, бегущие вдоль синей цепочки биотуалетов… Кобзон, бегущий, распугивая голубей, по Пьяццетте, Кобзон, за ним – Розенбаум, вбегающие под арку Часовой башни. Мавры бьют в колокол.

Щёлк.

В студии шестого канала, затопленной светящимся глицерином, звонкая репетиция детского певческого кружка; белый верх, чёрный низ: лучше хором, лучше хором…

– Гречневая крупа, пшено закончились… Запасов муки на складах хватит лишь на неделю… кто ответит за эти антинародные…

Дорн? Тригорин? (ничего не видно, но слышны голоса)

– Предлагаю себя в качестве следователя. Если, конечно, никто не возражает. Или вы предпочитаете, чтобы разбирательством занялась полиция?

– Пожалуй, и в самом деле лучше покончить с этим до прибытия полиции, начнётся волокита, а мне нужно заканчивать повесть… работать, уйти в работу…

погоня

Полиция преследует голубой «Форд» с мстительной мулаткою за рулём, она, ловко лавируя, ускользает, но под конец серии внезапно попадает в засаду, сдаётся…

Щёлкают наручники.

Темнеет.

дубль 1

Часы бьют девять раз.

Дорн сверяет по своим: отстают, сейчас семь минут десятого… итак, дамы и господа, все участники драмы на месте. Один – или одна из нас – убийца. Вздыхает: давайте разбираться.

Вспышка молнии озаряет проём двери, ведущей на террасу, и виден чей-то силуэт.

Полина Андреевна: смотрите, кто это?

Дорн оборачивается и вглядывается: если не ошибаюсь, это госпожа Заречная. Здравствуйте. Сколько лет, сколько зим.

угрозы и надежды второго канала

– Перспективы – мрачнее некуда! Случившийся пожар глубоко символичен! Муки не хватит до зимы, мясо… напомню, что вы, Матвей Геннадиевич, оповестили город и мир о захвате иностранцами забойного цеха, а это ещё цветочки, как пить дать, они продолжат сплавлять нам, голодным и безответным, туши, заражённые ящуром. И какие простаки теперь будут верить опровержениям? Ясно, «Большой Ларёк», обременённый долгами и непосильными социальными обязательствами, не устоит, – довольный Мухаммедханов откинулся в кресле, качнул ногой в дорогой щиблете, – тут ещё огонька вместо уголька добавят шахтёры.

Зловещее пламя в поднебесье, чёрный дым… зеваки, задравшие головы.

Тригорин – Заречной, равнодушно: здравствуйте.

Дорн: выходит я ошибался, вот теперь действительно все участники драмы на месте. Смотрит сверху вниз на Заречную, – со склянкой эфира у вас вышло ловко, только вот рука при выстреле дрогнула, слишком револьвер перекосили…

Аркадина: жалеть её нечего. Разыграет перед присяжными этакую вот чайку, и оправдают. Даже на уловку с эфиром сквозь пальцы посмотрят… Публика будет на спектакли валом валить…

Раскат грома, вспышка, свет гаснет.

Шахтёры, разбившие лагерь под окнами директората «Большого Ларька», смотрят в камеры и колотят касками по асфальту: долой, долой!

– Падение «Большого Ларька», структурной опоры всей экономики, не выгодно стратегическому инвестору! Только что, передаёт Рейтер, господин Салзанов, по сути признавший крах дочерней фирмы, «Самсон»-Самсунга», ещё по прибытии в Лондон, выразил надежду на получение стабилизационного кредита для головной компании, – Эккер побивал логикой.

Двое с бляхами на груди и тяжёлыми кобурами на задницах вводят мулатку в полицейский участок; она чертовски хороша; титры.