Текст книги "Приключения сомнамбулы. Том 2"

Автор книги: Александр Товбин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 50 (всего у книги 80 страниц)

– Догадываюсь, догадываюсь.

– Столько лет минуло и вдруг… – намеренная утечка?

Многозначительное молчание.

– Итак, престранный визит случился, если случился, чёрт-те когда, при Генсеке-Горохе, хотя возбуждение в кулуарах недавней полуфинальной букеровской церемонии в «Серебряном Веке» было таким, будто он и среди нас сегодня. Многие из скорых на расправу обозревателей и те опустили, теряясь в догадках, руки с заострёнными, но пока что, увы, никчемно-бесполезными перьями, лишь наша телепрограмма, не дожидаясь, пока всё расставит по своим местам время, решила положить конец кривотолкам. Саул Ефимович, как на духу, мы добьёмся ясности?

Почему чёрт-те когда, почему?.. – часы стояли… Соснин чуть ли не влез в экран – сейчас, сейчас он узнает что-то, без чего никак нельзя прояснить… не слышал уже объявлений магазинного радио, голосов покупателей; странно, их ничуть не занимало существо происходившего на экранах – только яркость, чёткость изображений, до чего же заинтересованно они выспрашивали про кнопочки, рычажки, дабы овладеть искусством управления яркостью и чёткостью! Да, пока Соснин цепенел, безуспешно, надо сказать, постигая смыслы увиденного, услышанного, жизнь в «Самсон»-«Самсунге» вовсе не сбавляла оборотов. На ярко светившихся табло с ценниками самодовольно мычали коровы, беззаботно блеяли овцы, весело хрюкали и визжали свиньи. И, конечно, забегался, ничуть не боясь поскользнуться на скатах крыш и склонах гор, телепродавец: расхваливал превосходную корейскую электронику, гарантировал сияние подчинённых кнопкам картинок, с чувством торжества выписывал и отрывал чеки. Шнек заведённо проталкивал в стеклянные трубы, повисшие над головами, фарш, начинку для зраз.

А Соснин даже забыл о раздражении, которое у него вызывали до сих пор остановленные часы!

– Допустим, выкинули фортель и – концы в воду! Но ведь пятно на мундире! Или мундир сей безнадёжно уже отстирывать?

Ойсман слушал Белогриба, почтительно склонив голову.

– Так-так, скажу для наших телезрителей, – подавшись вперёд, хитро прищуривал чёрные глаза Родион Белогриб, – художественные круги взбудоражены слухами о тайном визите в Санкт-Петербург, тогда ещё – Ленинград… двух великих писателей, в известном смысле, творческих антиподов. Дела давно минувших дней, однако, действительно была ли тогда на замке граница? И не пытаетесь ли вы теперь обелять органы задним числом? Или Отделом Культуры затевалась… э-э-э, побоюсь сказать, провокация, но – специальная операция, которая провалилась? Во всяком случае к такому выводу подводит свежая «новомирская» публикация профессора Головчинера: «Посткриптум к двум контрастным поэтикам, дополненный посткриптумом к спорам о датировке и мотивах тайного пребывания в…»

– Я высоко ценю исследовательский дар Даниила Бенедиктовича, но упомянутая публикация – это мифотворчество под педантично-научной маской.

– Позвольте, факты упрямы.

– Мы не опровергаем и не подтверждаем оперативную информацию.

– А срок давности?

– Оперативные сведения и разработки срока давности не имеют, – надувался лживой учтивостью Саул Ефимович, – хотя без ущерба для текущей безопасности уже и не грех признать, что мы действительно получили в своё время странный настораживавший сигнал и, проверяя его, преследовали по Невскому проспекту подозрительную машину неизвестной нам марки, но она ускользнула.

– И экстрасенсы экстренно не помогли в поисках? По словам сведущих людей штатное расписание Гебухи буквально трещало от экстрасенсов, так?

– Увы, я не принадлежу к сведущим людям, – издевательски улыбался Ойсман.

– Что же в осадке у компетентных органов?

– Немногое. Случайные телекадры наружного наблюдения, отрывочная звукозапись голосов, один говорил по-немецки… я запомнил какую-то абракадабру: скоро романом будут полагать всё, что угодно, только не сам роман…

– Вы гнались за ними чуть ли не до сумасшедшего дома…

– О, понимаю, программе с таким названием, как у вашей, требуется адреналин, и всё же, гнались… – морщился Ойсман, – погони только в бездарных детективах бывают, а сумасшедший дом нужен вам для красного словца, что ли? Или для напоминания о психрепрессиях? – до Пряжки, то бишь до больницы Святого Николая Чудотворца, мы не доехали, в столовой на проспекте Маклина, где мы рассчитывали настигнуть аномальных – с того света? – пришельцев, мы застали лишь двух смущённых литераторов, чьи имена по этическим соображениям называть не буду, они широко известны. Да, осадок остался: питерские литературные кумиры в столовке… – Ойсман снова брезгливо поморщился, потянул носом, – заведеньице, знаете ли, так себе, типа «пахнет щами, грязненько, но душевно». Добавлю, что водитель той таинственной машины не был опознан, – Соснин отпрянул, – ибо тот, кого заподозрили поначалу, не имел водительских прав, затем – он проходил по другому уголовному делу – подтвердилось его алиби, служащий же гостиницы, который якобы ту машину сопровождал, сразу после инцидента уволился и не был найден.

Соснин приблизился к экрану.

– И это всё?

– Всё!

запланированная неожиданность

– К счастью, не всё! – торжествующе воскликнул Родион Белогриб, задрал острый нос и подпрыгнул в кресле, – я приглашаю в студию ещё одного компетентного собеседника, генерального директора «Центра эффективных политических технологий», члена президиума «Исламского Комитета России», шеф-редактора многотиражного еженедельника «Версии» Устама Султановича Мухаммедханова.

Из-за рамки кадра важно выплыл, неторопливо уселся напротив Ойсмана вальяжный черноволосый, с эффектной проседью, смуглец в шикарной кремовой тройке.

– Господин Мухаммедханов, у вас, кажется, есть весьма оригинальная версия аномального явления, к обсуждению которого мы пытались здесь подступиться, а также убедительные аудиовизуальные материалы, надеюсь, – подлинные. Так?

– Безусловно, – белозубо улыбнулся, фатовато пригладил волосы.

– И как эта журналистская сенсация была добыта?

– Мы не выдаём свои источники информации.

– Аплодируем исследовательской доблести! И с нетерпением…

Вот они. В пижаме, во фраке… Хотя и мутно-расплывчатые. И снующие тени в цилиндрах, а… у лимузина…

Соснин опять отпрянул от телеэкрана.

– Haltung, noch mal haltung, – пробормотал под нос, как молитву, Манн.

– Сначала мы проверяли слухи о том, что туманные кадры с немецкой речью – суть актёрские пробы к новому фильму режиссёра Сокурова, сюжет которого держался, как всегда, в тайне, – приоткрыл дверь поисковой лаборатории Мухаммедханов, – но от интервью Сокуров по своему обыкновению уклонялся даже на условиях конфиденциальности, эксперты-киноведы расходились в идентификации стиля. Когда же мы прослушали плёнки, сомнения в подлинности и документальности отпали.

Зазвучала плохая запись. Сквозь уличный шум, помехи донеслась немецкая фраза, затем поплыли грассирующие признания по-русски: я творец-заговорщик, и все фигуры на доске, разыгрывая в лицах мою мысль, стоят тут конспираторами и колдунами. И опять шум, гудки, и – я здесь, но никто не знает, кто я, разве что несколько читателей и составляют здесь мою персональную шпионскую сеть.

– Невероятно! Услышав такое, органы не могли не пуститься в погоню, – Белогриб снова подпрыгнул в кресле.

Лучезарный Мухаммедханов плавился от удовольствия.

– Саул Ефимович, это те самые, случайные, после странного сигнала полученные свидетельства, которые корпоративно-этический кодекс бойца невидимого фронта запрещает вам подтверждать или опровергать? – допытывался Белогриб.

Ойсман многозначительно молчал.

– Устам Султанович, вы-то что теперь скажете? Не могу не переформулировать слегка свой вопрос, – съехидничал Белогриб, – на какую же цену эта сенсация потянула?

– Коммерческая тайна! – благодушно темнил Мухаммедханов, Ойсман удовлетворённо кивал, – хотя, не скрою, у нас партнёрско-дружеские отношения с ассоциацией ветеранов спецслужб, учредившей фонд «Духовное Сопротивление»; учитывая наше архитрудное время, «Версии» ежегодно, ко дню чекиста, награждают заслуженных ветеранов ценными подарками.

– Как, однако, глубоко зарыта собака, – иронизировал Белогриб.

За витриной притормозил знакомый пикапчик с надписью «Служба Постеров» на борту. Сейчас выйдет неуловимый синещёкий грум, который осрамил Органы, как священный институт власти, до чего беспомощные, не смогли отыскать, – злорадствовал Соснин, о, он тоже знал нечто важное, знал то, чего не знали они!

Из пикапчика вылез лысоватый румяный толстяк. Хотя и в таком же, как у бывшего грума, фирменном комбинезоне. Так же ловко расстегнул постер.

По рукам Белогриба, перебиравшим бумаги, побежала строка: всё тайное благодаря «Версиям» становится явным, загляните вместе с нами в сейфы Лубянки и Большого Дома, прослушайте записи жучков…

«Старый Магнитофон» (помнишь ли ты?)

Мне беконечно жаль… – полились печальные позывные.

Обрюзглый усач, выпутавшись из микрофонных проводов, благодарно напомнил о спонсорской поддержке «Вчера», «Позавчера» и «Позапозавчера», входящих в холдинг «Тревожная молодость», спросил старичка-консультанта в джинсовой курточке. – Какая была самая популярная марка магнитофона?

Старичок не успел раскрыть улыбчивый гнилой рот, как из зала азартно закричали. – «Днепр», «Днепр»…

– Каким клеем склеивали без конца цеплявшуюся и рвавшуюся плёнку?

«Бе-Эф»! «Бе-Эф»! – восторженно ревел зал.

– Как расшифровывался «Бе-Эф»?

Помог старичок-консультант.

версия

– Напомню, исходные аудиовизуальные материалы – обидно, я бы сказал, необъяснимо-несовершенные, но разве при всех своих изъянах они не свидетельствуют о материальной природе явления, а вовсе не об аномальном, чуть ли не спиритическом казусе, на который вольно или невольно… – наносил укол Белогриб.

– Призываю вас притупить иронию, – парировал Ойсман, – именно необъяснимо-плохое качество записей, сделанных высококлассной, закупленной на валюту у потенциального противника аппаратурой, и наводит на мысль о…

– Так-так, дальше в лес – больше дров.

– Да, – весомо вступил Мухаммедханов, пригладив брильянтинно-блестящие волосы, – нас тоже смутило плохое качество, хотя записывавшей аппаратуре и ЦРУ могло б позавидовать – туман, дым с плывучими силуэтами. И презрительно усмехнулся. – Кинокритики после углублённого анализа мутной плёнки и вовсе сошлись во мнении, что это не актёрские кинопробы, а отобранные Сокуровым чистовые дубли для монтируемого им сейчас сенсационного фильма. Однако толчком к нашей версии послужили, как педантичные изыскания Даниила Головчинера, уточнившего датировку, с каббалистской скрупулёзностью определившего роль числа во внутренней мотивировке мистического события, так и вывешенная во всемирной паутине скандальная физическая гипотеза Феликса Гаккеля. Раздались требовательные мелодичные попискивания, Мухаммедханов извинился, приложил к уху уплощённую чудо-трубочку; глаза хищно сверкнули, что-то принялся говорить вполголоса.

Ойсман запыхтел, сокрушаясь.

«Скандалы Недели» (прямое включение! прямое включение! прямое включение!)

– В Санкт-Петербурге, у метро «Василеостровская» совершено разбойное нападение на известного матлингвиста профессора Головчинера! – кричал круглолицый ведущий с бегавшими глазами, – профессор с коллегой-филологом из Австралии шли проходным двором, когда на них… Что ж, Петербург подтверждает репутацию криминальной столицы! Вслед за громкими убийствами Маневича, Старовойтовой… Как, как Старовойтовой? – похолодел Соснин, – Галю убили? Только что была на карнавале, с Дином и Кривулиным, такая уверенная, весёлая, и откуда взялся коллега из Австралии? Головчинер ведь ушёл один от Художника, долго раскланивался в дверях и ушёл. – Мистическая рифмовка! – выкрикнул ведущий, – профессору уже довелось пережить в прошлом аналогичное разбойное нападение в том же дворе, едва ли не того же числа… коллега-австралиец не пострадал… подробности поступают… подробности поступают… – По горячим следам трагедии мы успели получить лишь телефонный комментарий ведущего аналитика… руководителя группы консультантов фонда «Духовное Сопротивление», шеф-редактора знаменитых «Версий» Устама Мухаммедханова, он, убеждённый в заказном характере нападения, обвинил правящий преступный режим как политического заказчика – Мухаммедханов напомнил, что профессор Головчинер намеревался баллотироваться в Государственную Думу на ближайших выборах, начал сбор подписей в свою поддержку…

– Но этого мало! Подал в отставку министр юстиции, «банные» фотографии которого, запечатлевшие голого чиновника в компании валютных проституток, были опубликованы в еженедельнике «Поза», приложении к газетам «Вчера», «Позавчера» и «Позапозавчера». По нашим сведениям отставка принята президентом.

«Старый Магнитофон» запел

– Кого чаще слушали?..

– Высоцкого! Галича!! Окуджаву-у-у-у!!! – вопил зал.

– Угадав предпочтения, мы перезаписали на «Днепр» относительно новые песни Булата Шалвовича, чтобы послушать их с привычными шорохами-шелестами, обрывами плёнки… зал неистовствовал…

И в мёртвой тишине, хрипловато – громко в картонные трубы трубили, словно на подвиг спешили… И – налетел, бешеный, как электричка… щёлк.

в рекламной паузе

Соснин ходил взад-вперёд, разминал ноги.

Опять прошёлся по скользкому синему-синему, безоблачному итальянскому небу; остались позади уличные аркады Болоньи. Обогнув Флоренцию, обойдя стороной Орвието, возвращался к Риму… щёлк.

и всё-таки версия

Мухаммедханов промокнул пёстрым шёлковым платком лоб, щёки, выпятил упрямый, округло-волевой подбородок. – Да, господа, всё счастливо совпало – загадочный случай и головчинерская числовая апологетика с душком каббализма, всполошивший физиков-академиков эфир Гаккеля… да, версия возникала отнюдь не на пустом месте… нашим экспертам удалось соединить… Довольный собой, Мухаммедханов барабанил по столу холёными, с коллекцией колец, пальцами.

– И всё-таки, – поторопил Белогриб.

– Сначала я не могу не коснуться любопытной аналогии между человеческим мозгом и телевизором, между…

– Что-что?! – иронически-грозно прорычал Белогриб, как если бы пресекал вторжение дилетанта в сферу, где он по профессиональному праву хозяйничал.

– Между человеческим сознанием и телевизионной программой, точнее – скопищем разных телевизионных программ, – не обращая внимания на угрозы, гнул своё Мухаммедханов, – есть очевидная… и поэтому…

– Чтобы соединить гаккелевский эфир, каббалистский душок от Головчинера и телесвойства сознания, вам и вашим догадливым экспертам, если держаться параллели с заводящим в тупик расследованием, явно не хватало главной улики, – ирония Белогриба граничила с издевательством.

– Да, – важничал Мухаммедханов, – наше внимание не мог не привлечь один немаловажный инцидент, случившийся на сверхсекретном объекте в Сибири…

– Не томите, Устам Султанович! – подпрыгивал от нетерпения Белогриб; за его спиной сгущался сумрак студии, декорированной столбонадой красного дерева с выкройками из чёрной кожи, на них эффектно поблескивала выставка холодного оружия, с невидимого потолка свисали – выше-ниже – лампадки.

– Из закрытой биолаборатории под Томском, где экспериментировали с субстанцией гениальности, сбежали экспериментальные образцы, – с замедленной значительностью поведал Мухаммедханов, по-рембрандтовски выхваченный из темноты и вылепленный желтоватым светом.

– Сбежали экспериментальные образцы?! Лягушки? Белые мыши, кролики? – Белогриба тоже выхватил из темноты тёплый свет.

– Вы слышали о теории «Голубого сала»? – резко повернулся Мухаммедханов, заставив метнуться камеру, и снова принял величавую позу.

– Нет, не слышал, – Белогриб растерянно проглотил пилюлю.

– Я так и понял, – торжествующе-снисходительно кивнул Мухаммедханов, разом отплачивая за все наскоки, – иначе вы бы не спрашивали о лягушках и кроликах. Исследуя субстанцию гениальности, закодированную как «Голубое сало», учёные биолаборатории клонировали знаменитых писателей, двое из клонов, Манн и Набоков, сбежали и сумели добраться до Санкт-Петербурга, тогда Ленинграда, – контуры головы и шеи Мухаммедханова, черты лица, неожиданно стали двоиться, он многозначительно глянул четырьмя глазами на артистично побледневшего Ойсмана, – и естественно, органам была послана ориентировка на беглецов, у «Европейской» органы взяли след и…

Скользнул луч, заблестели кинжалы, сабли, шпаги.

– И, э-э-э, как бы сказать помягче, органы, пустившись по следу, сели в итоге в лужу? – врезался Белогриб.

Ойсман своенравно повёл плечом, но с деланным смирением сцепил руки на животе, не комментировал, а Мухаммедханов, раздвоившись, размывался, будто в кислоте растворялся – растворились два плеча, рукава… когда растворялись кремовые лацканы версачиевского пиджака, пропал и звук, но пробегавший мимо продавец вернул Мухаммедханову уверенный голос, навёл на резкость внушительную фигуру.

Как гении добрались из Томска, не автостопом же, – подумал Соснин, – пижама и фрак не привлекли по пути внимания?

– Однако экспериментальность клонов состояла ещё и в том, что проверялась возможность заключения субстанции гениальности не только в традиционную биооболочку, то есть, в человеческое, идентичное прототипу, тело, но и в голлографическую… и тут нельзя не вернуться к аналогии между сознанием и телепрограммами, в данном случае – голлографическим форматом телепрограмм, которому, несомненно, принадлежит ближайшее будущее, – Мухаммедханов бархатисто излагал версию, Соснин терял и потерял-таки нить, – согласно гипотезе Феликса Гаккеля, мировой эфир – суть субстанция другого измерения, фиксирующая в числовых кодах не только все мысли, чаяния индивидов, но и… луч залюбовался турецким ятаганом и скрещёнными шпагами на чёрной коже… – И тут нам помогла публикация Головчинера, столь внимательного к числовым совпадениям. Да, сжимаясь и растягиваясь, эфир…

– Вы такой большой, солидный, говорите так напористо, что на всякий случай с вами хочется соглашаться. Но, положа руку на сердце, коли под рукой библии или корана нет, признайтесь: вас, Устам Султанович, не смутят упрёки в бездоказательности, которые, думаю, ждать себя не заставят?

– Версия – не теорема, чтобы доказывать, – хмуро отрубил Мухаммедханов, – итак, сжимаясь и растягиваясь, эфир…

– Тогда нельзя ли, Устам Султанович, попонятнее? – прервал Белогриб, – наши телезрители отнюдь не все кандидаты и доктора наук, как шустрые ребятки из вашего отдела расследований, где они фабрикуют версии.

– Попонятнее о непонятном? – с издёвкой переспросил Мухаммедханов.

– Да, именно так! – взвился было Белогриб, но остудил себя, – судите сами, эфирную гипотезу Гаккеля и лингвистически-числовые кренделя Головчинера академики не могут понять, а каково телезрителям? К тому же вы, Устам Султанович, в политической аналитике оперируете отточенно-ясными, я бы сказал, режущими понятиями и оппозициями, хотя отечественная политика со схватками бульдогов и мосек под кремлёвским ковром, будем откровенны, куда запутаннее, чем физическая космогония или самая продвинутая лингвистика.

Мухаммедханов примирительно кивнул, хотя продолжил в своём духе. – Да, сжимаясь и растягиваясь, эфир при особых числовых совпадениях активных и пассивных частиц выплескивается в реальность. Выплеск из потусторонних координат может сопровождаться голлографическими эффектами, когда возникают иллюзорно убедительные говорящие оболочки, чьё наличие, пусть и с изъянами, которые впечатлительные натуры не прочь принять за художественные изыски, чувствительно фиксирует плёнка… вот почему не исключено, что переполох и был вызван тем, что…

Я тоже был говорящей голлографической оболочкой? – недоумевал Соснин.

– Невероятно, но… язык не поворачивается сказать – факт! Послушаем ещё одно мнение, – выдал очередную неожиданность Белогриб.

телемост, уводящий от скользкой версии

Из тёмной глубины студии, над лампадкой с колеблемым огоньком всплывал, ярко светясь, экран: фахверковые, под островерхой черепицей, домишки, фоновая пика кирхи и – Валерка Бухтин, прицеплявший к пиджачному лацкану микрофон.

– Сколько ещё роялей в кустах припрятано? – одобрительно проворчал Ойсман. На его лбу, скулах плавился грим; вспомнился Шанский, его бы в пару к Валерке…

– На прямой связи из мюнхенского предместья выдающийся филолог и теоретик литературы, признанный мэтр сравнительного и прогностического литературоведения, знаток творчества именно тех двух великих писателей, которые… – скороговоркой выпалил Белогриб, – профессор Бухтин-Гаковский, вы следили за нашей беседой по интернету. По душе ли вам смелая версия господина Мухаммедханова?

Луч скользнул по кинжалам, саблям.

– Безумству храбрых…

– Мы ценим юмор, Валерий Соломонович, но… вопрос я задал серьёзно.

– Я не комментирую мистику. Или – если угодно – игру безумия. И ни черта не смыслю в физике, не смею обсуждать умерщвление эфира Эйнштейном, актуальную эфирную реинкарнацию, премного обязанную гаккелевскому хитроумию.

– Не надо о мистике… столько уже всего сказано.

– Да, форменный симулякр.

– Что сие значит? Надеюсь, ничего обидного…

– Ничего обидного, но суть ёмкого до безразмерности постмодернистского выраженьица никак не объяснить в двух словах, недавно в режиме диалога попробовали с моим однокашником, что и к чему понять, на двухтомник наговорили, симулякр бесформенно раздувается…

– Всё, переходим с птичьего языка на человеческий, тем паче, что постмодернизм мёртв! – скомандовал Белогриб и пресёк взмахом руки возражения Бухтина, – Валерий Соломонович, вы отрицаете саму реальность…

– Абсолютно! В реальности такая встреча была б невозможна.

– Вы ведь встретились неожиданно с Элизабет Тейлор, – не удержался Ойсман, – или вы обнимались с надушенным призраком?

– Поздравляю, Саул Ефимович, Служба Наблюдения сработала безупречно.

– Какая ещё Элизабет Тейлор? Вам мало призраков? Господа, я ценю вас обоих как полемистов, но хватит отвлечённых препирательств, вы не на междусобойчике! – Белогриб боялся пробуксовок, спросил тихо и вкрадчиво, нагнетая таинственность, – знакомы ли вы, Валерий Соломонович, с теорией «Голубого сала»? Пожалуйста, в двух словах.

– О, Сорокин, прародитель теории, недавно посетил Мюнхен, мы в Английском парке гуляли, пили, он за пивом божился, что секретная биолаборатория, гениальные клоны, хранители «голубого сала» – плоды его авторского воображения. Так что о научной теории я ни малейшего понятия не имею, не по моей кафедре. Зато Головчинера знаю, давно и хорошо, желаю ему скорейшего выздоровления после повторного разбойного нападения… его чокнутость на цифровой магии по-своему любопытна, – Бухтин засмеялся, – над последней статьёй Даниила Бенедиктовича, зорко выловленной из журнальной лабуды господином Мухаммедхановым, надолго оцепенеют маньяки-набоковеды, которые окопались в провинциальных американских университетах, он и мне приоткрыл глаза…

– На что же? – вскинул голову Белогриб.

– Ну-у, хотя бы: Набоков написал восемь русских и восемь английских романов, заголовки двух главных набоковских романов – русского и английского, то бишь «Дара» и «Ады», – состоят, прошу прощения, из трёх букв, в каждом из этих романов есть идейно важная вставная глава – о Чернышевском в «Даре», о Времени в «Аде», в обоих романах вставные главы – четвёртые.

– Какой же смысл вы уловили в числовых совпадениях?

– Пока никакого, думаю.

– Спасибо, спасибо, Валерий Соломонович, но мы не прощаемся и продолжим беседу с вами после минуты рекламы, только сперва, отпуская Устама Султановича на заседание редколлегии, от души поздравим господина Мухаммедханова, признанного политического аналитика, с многообещающим дебютом в криминально-научной сфере… Белогриб и Ойсман поаплодировали, пожелали новых успехов. Подсветилось холодное оружие. И разогналась реклама: материалы секретных служб – на благо культуры, внетекстовые связи – в новые тексты, уникальные документы, добытые рыцарями плаща и кинжала, – к вашим услугам, телефон… факс… адрес во всемирной паутине…

самые последние известия

– На вечере памяти академика Олега Никитича Доброчестнова выступили… мастера искусств дали большой концерт… поющий, набычившись и сжав кулаки, Кобзон: будет людям счастье, счастье на века… щёлк.

Хохочущий экран.

Щёлк.

– При невиданном наплыве прессы состоялась презентация интернетовского сайта «Евразиец». Лозунги у входа – «Не пойдём в Европу», «Нам не нужны чужие берега», «Долой либералов-западников, могильщиков России», «Сохраним славянский генофонд чистым». «Выметем поганой метлой из великой русской литературы хохмачей-одесситов», «Спасём Россию и воскресим распятую литературу её». Во главе длинного овального полированного стола, который раздваивался, охватывая пологими дугами цветочный остров, восседал… Да, тощий, в просторной лоскутной замше вдохновенно разоблачал коварство и обманные посулы единого мира. – Цель глобалистской экспансии – превратить в руины тысячелетнюю континентальную цивилизацию духа; мы не позволим, мы выстоим, наш сайт во всемирной паутине донесёт… наш адрес в сети: www.ewrasiez.ru.

Диктор следил за телесуфлёром. – Глава банкирского дома… Салзанов категорически опроверг слухи о противоречиях в Совете Директоров, заявил, что полным ходом ведётся проектирование торгово-развлекательных секций «Большого Ларька»… Расширяется питомник вишнёвых саженцев «Омега-банка»… Миланский суд опять перенёс слушания по иску известного российского изобретателя, фактического спасителя Пизанской башни… Президент Соединённых Штатов… вручил медали свободы… среди награждённых – наш бывший соотечественник, физик-теоретик, чья гипотеза мирового эфира… В Равенне арестовали группу молодых флорентийцев, которые намеревались похитить прах Данте. – Мы исправим историческую ошибку, Данте обретёт долгожданный покой на своей родине, в церкви Санта-Кроче, – выкрикнул у дверей полицейского участка… Соснин посмотрел под ноги, не мистика ли и тут? Стоял на площади Санта-Кроче, перед фасадом церкви; слева – задрапированный мраморный Данте, правее фасада, меж монастырскими кипарисами, белела капелла Пацци.

– Но вернёмся в Россию. В Аргунском ущелье идут ожесточённые бои, полевой командир Рамзан Аллероев сообщил нашему специальному корреспонденту, что пленных контрактников расстреливают на месте… кадр: два солдата падают у куста от автоматной очереди… вызванные на помощь вертолёты по ошибке уничтожили ракетами позиции наших войск, один из вертолётов, возвращавшийся с операции, по свидетельству боевиков сбит ракетой «Стингер». Генерал Аманов, части которого ведут изнурительные бои в горах, не подтвердил, но и не опроверг… Григорий Явлинский возложил ответственность за продолжение кровопролития на коррумпированные круги, интересам которых отвечали преступные реформы…

– Врачи нейрохирургического отделения Покровской больницы, куда после дерзкого нападения на него был доставлен профессор Головчинер, уверяют, что мозг учёного не пострадал. Нашему телеоператору удалось проникнуть в строго охраняемую палату. Высокая кровать с железной спинкой, крупным планом: нос, отёчная скула, жадные полузакрытые глаза, вмонтированные в бинты.

– Краснопресненский суд столицы приступает к рассмотрению иска по защите чести и достоинства… истец, Саул Ефимович Ойсман вскоре вылетает в Таиланд и не сможет присутствовать на процессе, он поручил своему адвокату…

– Подтвердилось, что интеллектуальным программам третьего канала угрожает закрытие, рейтинги канала резко упали после подробных бесед с всемирно известным искусствоведом… некогда популярные рубрики… теряют зрителей… главный продюссер намерен…

– В малом зале филармонии имени Глинки с успехом исполнили премьеру «Осени священной» Десятникова…

– И – новость, которую мне принесли в студию, – глянул в камеру диктор, – указом президента министром юстиции назначен Стороженко Остап Степанович.

– Прессованное белое мясо индейки заканчивается… покупайте фирменный говяжий фарш «Самсон»-«Самсунг»… напоминаем, в фарш и в луковую начинку зраз для повышения потенции добавляется сельдерей…

– Потрохов, зельца теперь днём с огнём не сыскать, – пожаловалась Соснину старушка в потрёпанном пальтеце и стоптанных башмаках, – рынок, талдычат, рынок, а куда дешёвый товар девается?.

Бухтин пускается в объяснения

– Напоминаю, на прямой связи из Мюнхена выдающийся филолог, профессор Бухтин-Гаковский, – вернулся на экран Белогриб, вместе с ним – Ойсман, поводящий головой и пиджачными плечами, как боксёр-тяжеловес перед боем.

– Профессор, земля слухами полнится, вы проводили собственное расследование? – брал с места в карьер Белогриб.

– Увы, в отличие от господина Мухаммедханова, – безуспешное.

– И всё же в интересах объёмности, объективности, которые являются визитной карточкой нашей аналитической программы, было бы интересно вместе с телезрителями просмотреть видеозапись вашего визита в Монтрё, пусть и не пролившего света на таинственный инцидент.

Белогриб хлопнул в ладоши.

В углу большого балкона, у гнутой кованой решётки, в плетёном кресле – Набоков. Фоном – вздутые чешуйчато-сизые крыши Гранд-Отеля, синие, в дымке, зубцы альпийской гряды. Камера приблизилась, взяла крупный план. Полноватый импозантный господин; залысины, гордый профиль.

С Альп потянуло прохладой, Набоков накинул на плечи ворсистый плед.

– Звук пропал почти до конца беседы, не записался, – кисло улыбнулся Бухтин.

Как в немом кино, собеседники минуты две разевают рты, затем, покинув балкон, похаживают вокруг стола, заваленного манускриптами, словарями; на стенах – фото оперных персонажей в костюмах, гриме. Прорезается звук. – Папа всю жизнь мечтал о возвращении в Петербург инкогнито, – грассировал знакомый голос, – но… в компании Манна? Папа терпеть не мог прозу больших идей, даже корнелльским студентам запрещал хвалить манновские романы… это… по-моему, это мистика. Попрощавшись, Дмитрий Владимирович Набоков сел в гоночный огненно-алый «Альфа-Ромео» с открытым верхом, махнул рукою, рванул, растаял.

– По-моему, органы, слившись в коллективное тело, так долго опьянялись преследованиями, что, ввязавшись в эту погоню, сами стали жертвой белой горячки, – предложил свою версию случившегося Бухтин, явно желая при этом уязвить Ойсмана.

– Чья бы корова мычала, – очаровательно осклабился Ойсман, злобно полыхнув дегтярными глазками.

– В нашей программе не принято сталкивать гостей лбами, однако право на свободу мнений, высказываемых обеими сторонами, для нас священно, итак… итак, я повторяю, объективность соблюдена! – Белогриб прервал перепалку, – Валерий Соломонович, позвольте теперь вопросы, как вы выразились, по вашей кафедре, хотелось бы получить что-то вроде филологической экспертизы тех сомнительных, и впрямь, отдающих мистикой аудио-визуальных свидетельств на мутных плёнках, которыми нас так озадачил пытливый Мухаммедханов. В самом деле, если поведение и речь предполагаемого Набокова ещё могут вызвать доверие, ибо совпадают с образом отчуждённого гения, с богатствами его словаря, высокомерием жестов, то Манновские говорения, исключая пространнейшие цитаты из себя-любимого… как объяснить наивность, вялость, чуть ли не бесхребетность?