Текст книги "Приключения сомнамбулы. Том 2"

Автор книги: Александр Товбин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 71 (всего у книги 80 страниц)

– Почему в фотомоделях не задержались?

– Думаете, приятно раздеваться до трусиков под камеру и держать до опупения позу? Когда лицевой портрет для фрагментации снимали – другое дело.

– Лицевой портрет для фрагментации? Что это?

– По-отдельности увеличиваются губы для рекламы помады, или глаза, чтобы рекламировать жидкую тушь, теневые краски для век… вон, сияют на постерах!

– Да, на постерах губы Алискины, глаза – мои! – заразительно засмеялась Света, – не верите? Алиска срочно улетала в Милан, я рекламного продюсера обманула, вместо неё снялась – никто разницы не заметил.

У близняшек были соблазнительно-упругие сочные губы, восхитительно нарисованные. А глаза?! – ясные, прозрачные… и лучистые.

Прибыл официант во главе процессии ассистентов, сопровождавших тележку с «Лобстерами в свинине». Такое и маленьким голландцам не снилось! – исполинские красные раки, выползавшие – ого-го, какие усы и клешни! – из румяно-коричневых, обжареных колец свиного рулета, присобранные салатные листья, головки маринованого чеснока на лиловых веточках базилика. Ассистенты в длинных сине-розовых фартуках под придирчивым взглядом официанта, передвигавшего по скатерти конусные розовые салфетки, с церемонной выверенностью движений раскладывали у тарелок хромированные, острейшие, вроде хирургических, инструменты.

Соснин успел заметить, что экран смонтировали, ширму убрали.

тик в тик

Тима, глядя на часы: подгадали, и обед как раз начался.

Света: какой обед?

Тима: литературный, в «Золотом Веке».

Алиса, захлопав в ладоши: классно! А то противно – писатели жуют, жуют, пока интервью дают, а ты, как бедный родственник, слюну сглатывай!

Света: у них премий с обедами столько, обожраться могут!

Алиса: вот и обжираются!

Тима примирительно: паритет!

И приступил к расправе над лобстером.

операция

– Это специальный ножичек с зубчиками для подпиливания панциря, это – для прокалывания клешней спица, чтобы сок не вытек, сладкий-сладкий… высасывали клешни у раков? Спица полая, как соломинка, чтобы всё до капельки выпить, – Тима пристрастился к операциям над лобстерами на верандах пляжных ресторанчиков, которыми усеяно побережье Массачузетса.

Соснин не чаял с первого раза овладеть столь тонким искусством, но второго раза могло не быть.

Из-за пиршественного стола он, однако, продолжал озирать таинственные пространства, думал, грешным делом, не сбежать ли, несмотря на трогательную заботу о нём юных созданий? Но как, как, где выход? Снова и снова проходил испытания интернациональными кухонными соблазнами, достигал опрокинутых друг на дружку воронок и недоумевал, отыскивая и не находя спрятавшуюся от него лестницу, глядя на светящийся, но недостижимый физически челнок лифта. Или отправлялся в другую сторону, вправо от стола, шёл мимо бесконечной зеркальной залы перед белокафельными щедро озонированными уборными, мимо задрапированных парчой горячих тонов кабинок для просмотра садомазохистских сценок из «Камелота», мимо «Кальян-бара», где дрессировщица с голым подвижным животом манипулировала сонливою анакондой, а востроглазые девчата полулёжа, как адалиски, высасывали наслаждение из изогнутых трубок, шлангов. Шёл, да так и не мог дойти до малахитового портала, чтобы выглянуть на лестницу, чтобы понять могла ли лестница и в самом деле очутиться снаружи; тягостная пространственная операция раз за разом проваливалась – сколько мысленных чертежей вычерчивал он, одолевая неуступчивого лобстера, а все разрывал в клочья; изнурённый беспричинным волнением, догадывался, что это лишь чертежи кошмара.

отвлекающий манёвр

Мимо столика задорно прогарцевала грымза в высоченных, по пах, сапогах на шпильках и кожаной кольчужке с остриями на осыпавших кожаную грудь медных кнопках, кольчужка была коротенькой, по пупок, виднелось мягкое белое брюшко; причинное место на джинсовых шортах выделяла грубая кожаная шнуровка.

Порок обосновывался в раю?

по ходу операции

Отвлечь не удалось, зато лобстеры удались!

Света: такого и на литературном обеде не подают.

Алиса: писателей нельзя баловать, они бы увлеклись едой, забыли бы о тех, кого наградили премиями. Их хлебными биточками от «Сон»-«Сони» с постной подливой из осьминога кормят, чтобы легче отрывали головы от тарелок!

Тима обиженно: биточки вкусные, но им не только биточки скармливают, в «Золотом Веке» обновилось меню.

Алиса: чем ни кормите, решение жюри предрешено, Адель Аврова может принимать поздравления! Стотысячный тираж раскуплен, а как лауреатские тиражи взлетят!

Тима загадочно, хотя с подкупающей откровенностью: не гони лошадей, «Сон»-«Сони» поменял правила, ничего не предрешено.

Света, с трудом скрывая беспокойство и удивление, вызванные загадкой Тимы: кто будет вручать конверт, Элизабет Хаас?

Алиса: если не соврал Марат, что она прилетает, если послал за ней белый лимузин.

Тима: не волнуйтесь, не соврал и послал, хотя сам уже пьяный в стельку.

Соснин: кто эта Элизабет Хаас?

Алиса: не знаете?! Голливудская слёзовыжималка и впридачу – секс-символ.

Света: не новейший секс-символ, подвядший.

Алиса: да, на неё цена упала, вот Марат и пригласил… для напоминания старые фильмы с ней по телеку запустил. Элизабет Хаас – залежалый товар, на Дженнифер Лопес, к примеру, Марат бы денежек пожалел.

Тима: у Лопес драгоценная попес.

Алиса: филейные части застрахованы на миллионы, у неё и грудь…

Света: нет, мне грудь нравится у Деми Мур. И вся она из себя… Ездит на «Мерсе», таком же, как у принцессы Дианы, таком же, как тот, что нырнул с нею в смертельный туннель.

Алиса – Соснину: вам она как?

Соснин: кто? Деми Мур или принцесса Диана? И кто она, кстати, эта нырнувшая в туннель принцесса?

Света: хватит, Илья Сергеевич! Не дурачьтесь.

Соснин, стараясь оставаться серьёзным: меня грудь Деми Мур, по правде сказать, не очень-то впечатлила, вот у Джейн Менсфилд, тоже звезды и секс-символа хоть куда, был на миллионы долларов застрахован выдающийся, без дураков, бюст; она разбилась в автокатастрофе, всмятку – лобовое столкновение.

Алиса: жаль, не видела Джейн Менсфилд. Кто получил страховку?

Соснин, разводя руками: увы, не я.

Света, отправляя в рот крупную густо-розовую виноградину: Элизабет Хаас – мало, что секс-символ, мало, что цветная, так ещё и феминистка, ей с руки Адель Аврову награждать.

Панцирь океанского красавца под давлением ножа с зубчиками слегка пружинил, похрустывал.

Соснин: гремучая смесь? Секс-символ и феминистка в одном лице?

Алиса, усмехаясь: в одном флаконе!

Света: вот-вот, кому ещё награждать?!

Тима уклончиво промолчал. Потом сказал: биточками писатели всерьёз увлеклись, пора бы первое прямое включение посмотреть.

плазменный экран ожил

По мерцающей плоскости пронеслось сине-сиреневое сияние, расчерченное жёлтыми линиями, возник диктор в очках: питерские чекисты захватили Кремль, «семейные» ведут арьергардные бои… бегущая строка обещала снять боль при мочеиспускании, улучшить качество спермы.

Соснин: из-за чего воюют?

Света: будто не знаете! Из-за акций.

Соснин: каких акций?

Света: с вами, Илья Сергеевич, не соскучишься, вы ваучер получали?

Соснин что-то слышал о возбуждающем тёмные страсти ваучере, на всякий случай дал задний ход: не помню.

Алиса: странно, про халат Довлатова помните, о ваучере забыли.

Соснин: жуткие провалы памяти, важное исчезает, пустяки всплывают.

Света: халат Довлатова не пустяк, положим, его халат вам больше доходов принесёт, чем принесли бы акции от сотни ваучеров.

Тима: смотря какие акции. Тут попотеть и мозгами пораскинуть пришлось. Ваучеры надо было не только у пьянчужек и дураков скупить, но и вложить умно.

Алиса: попотеть, помёрзнуть! Летом и зимой Тима вставал с утра пораньше у метро и ваучеры скупал.

Соснин: народ обманывали?

Тима, поморщившись: не продавали бы.

Света: они не знали, не думали.

Тима, назидательно: надо знать, думать, чтобы потом не скулить и не завидовать.

Алиса: когда за акции начали убивать?

Света: по-моему, с расправы над президентом «Salamander» в «Океане» беспредел начался.

Тима: да, ребятки с «Красного треугольника» погорячились. Выяснилось, не того убили, лопухи.

Питерские чекисты консолидируют свою власть не только в Кремле, но и в бизнесе, они ввели в состав Совета Директоров самой прозрачной нефтедобывающей… – диктор посвящал в суть жуткой интриги.

Соснин, обводя глазами зал, где все беззаботно и весело жевали, чокались, пили: что за чекисты?

Тима, с досадой: унгуровские СМИ пургу гонят, информационный рэкет – выбивают преференции у властей. Эти же чекисты, когда при Собчаке вели канцелярию, числились пушистыми демократами.

Соснин: выбивают… у чекистов?! Брызнула патефонная музыка в приоткрытую дверь; молодые смешливые яркогубые женщины в полупрозрачных платьях с твёрдыми вздёрнутыми плечиками за длинным столом, уставленным водкой, шампанским. Поднял рюмку монглоидный Фильшин – он, обтянутый гимнастёркой, во главе стола… монументальный тёмный силуэт на фоне окна во двор, сбоку, по правую руку – белокурый пьяненький Литьев… попробовали бы у них выбить.

Алиса: у «семейных» Марат выбивал себе преференции, теперь у чекистов, со всеми то вась-вась, то на ножах. И всегда под кремлёвским ковром война.

Чекистская власть, импортированная в столицу из Питера, угрожает московской самобытности… – диктор нагнетал ужасы; бежала строка – мужчины с нарушением эрекции! Срочно позвоните по телефону…

И другая строка побежала следом – девушки, желающие поступить в «Сон»-«Сони» на курсы фотомоделей…

Соснин: зачем «Сон»-«Сони» фотомодели?

Алиса: чтобы на фоне баранов фотографировать.

Тима, не отвлекаясь от телефона: обижаешь, на фоне быков.

Света возмущённо: пугают чекистами, как детей клыкастыми тварями. Что в них, чекистах, страшного? Рога, пасти? Недавно с питерским чекистом, раньше культурой ведавшим, в Бангкок летела. Милейший, обходительный. Пожилой, располневший такой, с бородкой седеющей, глаза умные-умные, столько интересного порассказал о писателях и поэтах, о том, как постыдно вели себя. Разве не слабаки всех мастей, не интеллигенты-неудачники, на органы собак понавешали? Звали его… сложное имя-отчество… – приставила ко лбу пальчик.

Соснин, желая помочь: не Саул ли Ефимович?

Света, Алиса в один голос: вы… откуда вы знаете?!

Соснин, не вдаваясь в историю: повезло увидеть милейшего, обходительного по телевизору… через него идут чекистские инвестиции в культуру.

Алиса: крупные?

Соснин: колоссальные! В сейфах Лубянки и Большого Дома замаринованы сюжеты, от которых кровь стынет. Эти сюжеты способны долго подпитывать «экшн».

Света: вас бы, Илья Сергеевич, консультантом в наше издательство.

Две диверсионные группы чеченских террористов, которых подготовили арабские инструкторы-взрывники в лагерях Хаттаба, по оперативным сведениям органов безопасности на тяжёлых крытых грузовиках-«Камазах» приближаются… легко преодолеваются посты ГАИ… террористы хорошо вооружены, у них помимо израильских автоматов «Узи» имеются автоматы Калашникова, гранатомёты «Муха», милиция поднята по тревоге, отменены отпуска, наш корреспондент передаёт из штаба боевиков… – диктор с олимпиийским спокойствием осмотрел сквозь очки жующий и пьющий зал, – в конфликт между звёздными игроками лондонского «Челси» и амбициозным тренером-португальцем Мауриньо вмешалась супруга чукотского губернатора Абрамовича; бежала строка: снимаем боль при мочеиспускании… снимаем боль при мочеиспускании по щадящей дореволюционной методике известного уролога Василия Павлиновича Рысакова…

Едва диктор замолк, строка исчерпала перечень медицинских факсов и телефонов, на боковой грани экрана родились из огненных всполохов и мятых белых манжетов короткопалые, непостижимо-быстро засновавшие над клавиатурой кисти, гомон и перезвон бокалов заглушились энергичным фортепианным выплеском. Соснин, и без того ошарашенный урологическим приветом из прошлого, вздрогнул: джаз? Опять Вихарев? Настырный, возрождал погибшие ритмы?

Тима: все выступления с эстрады на экране прокрутят наново, все-все, но со сдвигом во времени, многие сюда ведь только сейчас подъехали.

разрушая божественный натюрморт (ошмётки панцирей, клешней взгромождались на обрывках салатных листьев)

Тима поплескал в бокале вино с берегов Роны, понюхал, как сомелье. Соснин и не сомневался, вино отличное! Только спросил. – Какое?

Тима поднёс к глазам Соснина бутылку: Chateauneuf-du-Pape; нет, я не рехнулся, – оптимистично подумал, когда глянул на этикетку, – я нормальный, как все, принялся за лобстера, сейчас вино распробую.

– Мне больше нравится «Вионье», или «Тавель», розовое, – призналась Алиса.

– Ещё и «Пуйи-Фюме» неплохое, – подал голос Тима, отвлекаясь от своих мыслей и телефонных кнопок; затухали звуки вихаревского рояля.

– Неплохое, но оно с правобережья Луары. Там в прошлом году была зелень во вкусе, недозрелый виноград давили во всех шато.

– И дубовой ванилью разило.

– Дубовой?

– Ну да, бочковой отдушкой.

– До чего чилийские и аргентинские, особенно красные, отдают ванилью! Бочки из американского дуба, вино несёт ванилью, будто пряности подмешали.

– По мне – нет ничего лучше бордосских красных с правого берега Дордони: «Петрус», «Шато Ле Пин».

– Бордосские сорта Мерло самые чувственные!

– И самые дорогие!

– А «Сотерн»? – спросил Соснин слабым голосом, пытаясь проколоть клешню, чтобы вкусить нектар, заполнявший полость.

– «Сотерн» разводят и давят ниже по течению Роны, – сказала Света, – откуда вы о «Сотерне» знаете?

– Я же говорил, – хожу, смотрю.

– Там не Рона, где «Сотерн» разводят, там Гаронна, – уточнила Алиса, – у всех мужиков там от вина носы в красно-лиловых жилках.

– Повсюду, где вина много, у пьющих носы такие.

– «Шатонеф-дю-Пап» сначала заказали в тротуарном кафе, потом смаковали на пароходике, когда плыли по Роне, была весна, деревья стояли в цвету, – Света приставила, как пистолетное дуло, пальчик ко лбу, вспомнила, достала из усеянной бисером сумочки похожую на вангоговскую репродукцию фотооткрытку: растрёпанные деревья у тихой реки, холм с волнистыми грядками виноградника.

– Замки удалось осмотреть?

– Нет, разразилась гроза, мы укрылись в третьеразрядном, как ошибочно подумали, гостиничном ресторанчике, упились и сладко-сладко вечер с ночью проспали. Там перины пуховые, из гусиного пуха, – Тима кивком подтвердил усыпляющую мягкость чудо-перин, – а за завтраком угощают булочками с земляничным джемом. Тима опять кивнул, у Алисы всё внутри, почувствовал Соснин, сжалось.

Избегая неловкости, отвёл глаза, и, подражая многоопытному Тиме, небрежно поплескал в бокале вино. Вновь вдохновенно заиграл Вихарев! Темпераментно, напряжённо, на последнем дыхании… покорял прощальной, иссякающей подлинностью.

– Знаете почему «… дю-Пап»? – расслабила лицевые мускулы Алиса, – на экскурсии по винным подвалам объясняли… когда-то Папа сбежал из Рима в Авиньон, разбил виноградник и…

Соснин предложил расчленить мировую историю на приложения к винным картам, но остроумная идея опоздала. – Давно расчленили и приложили, – Тима показал страницу с исторической справкой, набранной поверх водяного знака в виде виноградного листа и грозди.

Прошли к столу после танца, не расцепляя томных объятий, две гибкие девушки в воздушных розовых платьях, на шеях, поверх одинаковых ниток чёрного жемчуга, болтались, переливаясь и сверкая, как кулоны, мобильные телефончики. Девушки окинули оценивающими взглядами Алису со Светой, сели, одна принялась, пыхая зажигалкой, раскуривать тоненькую, точно гвоздик, сигарку; поплыло вонючее облачко.

– Не хватало садомазохистского парада-алле, сюда и звёзды лесбийских клубов пожаловали, – поджала губки Алиса, – обе под коноплёй.

– Нет, что-то покрепче, с Явы.

– И жемчуг у них островной, с Ханьнаня.

– Или с Мальдив.

– Нет, китайский.

– Та, что с сигаркой, не только розовая звезда, но и хозяйка «Секса по телефону», у неё самая продвинутая сеть; розовая звезда-хозяйка любовно посмотрелась в окошко своего мобильного телефончика, как в зеркальце, заворковала.

– «Оральный секс по телефону» тоже её? – спросил Соснин.

– Всё-то вы, пока ходили, высмотрели и разузнали? А прикидываетесь недотёпой… да, прикидываетесь, вон как шар катнули.

– Забор и газеты пестрят зазывными объявлениями.

– Реклама – двигатель торговли! – мрачно напомнил, приканчивая лобстера, Тима.

– Воображение разбужено, осталось попробовать! – Алиса отогнала ладошкой облачко пахуче-едкого дыма.

– Её партнёрша-напарница, та, с перламутровым телефоном, натуральным «Секс-сервисом» заправляет! Ещё прибыльнее… в рекламном глянце адреса зашифрованы.

– Она и в круизный бизнес умно вложилась.

– Зазывать на Галапагосские острова в период совокупления гигантских черепах – её идея?

– Её! Сплавайте, Илья Сергеевич, черепашьи свадьбы увидите!

– Я видела уже, – сказала Алиса, – выброшенные деньги! Эти влюблённые черепахи такие медлительные, будто сонные.

– И журналы «Перина» и «Будуар» её?

– С Маратом не сторговалась, не продала!

– Как лесбиянок точно определить? На лбу не написано… – Алиса сноровисто орудовала ножичком с зубчиками!

– По форме ушей научились распознавать, – сообщил последнюю научную новость Тима, – у них от рождения, если присмотреться, мужские уши.

Соснин хотел присмотреться, но было далековато, нюансы не различались; подумал – а у гомосеков уши какие, женские?

– Ещё у мужчин безымянные пальцы длиннее остальных, у женщин – короче. Если пропорции нарушены, мужчина – голубой, женщина – розовая.

Сестрички дружно подняли ладони с растопыренными пальцами, порадовались своей нормальности.

– Как розовые трахаются? Просветили бы, – Тима снова листал меню.

– Купи кассету, понаслаждайся.

– Голубых развелось… по углам-щелям прятались, теперь повылазили. Слыхали? Киркоров в голубизну ударился.

– И многие на ночное свидание с геем-гейшей ломятся напоказ!

– Свобода! – Алиса весело кольнула Соснина.

– И – реклама свободы! – добавил Тима.

– Вот бы голубых на розовых поженить! Кто бы у них рождались, ангелы?

– Возможно, ангелы бесполые существа, – согласился Соснин, – лишь у падших ангелов должен быть пол.

– Женский, – подсказал Тима и посмотрел на Свету.

– Нет, – заупрямилась Света, – ангелы голубые, промелькнуло по телеку, и в киноафише, точно помню.

– В «Голубом ангеле» Марлен Дитрих распутную певичку сыграла, но сама Дитрих – розовая; на экране повторно резвилась семейка акробатов-альбиносов с платиновыми чубчиками, атласно-красные фигурки, на плазменном экране куда более яркие, чем в натуре, взлетали, надстраивались друг над дружкой в упругие, немыслимо-высокие, эффектно распадавшиеся пирамиды, под акробатическим этюдом деловито бежал белый титр – чеченские террористы на крытых, гружёных взрывчаткой «Камазах» по сведениям нашего корреспондента преодолели ещё один пост ГАИ…

Тима, отложив меню, подлил всем Chateauneuf-du-Pape.

– Розовая, да? У Дитрих мужики были…

– Да! Среди её любовников – Ремарк, Габен, Хемингуэй… – Соснин долго перечислял. – Ремарк до конца дней своих писал ей нежные письма. Хотя у Дитрих было и множество любовниц, не менее ярких – от Греты Гарбо до Эдит Пиаф. С Хемингуэем и Пиаф она поочерёдно встречалась в парижском «Рице», Эрнест поджидал Марлен в вестибюле, Эдит, напротив, спешно, сгорая от страсти, поднималась к ней в номер…

– В «Рице» номера и аппартаменты заранее резервируют, если внезапно залетаешь в Париж, не попасть, – пожаловалась Света.

– Там «сырная тарелка» плохая, – сморщила носик Алиса, спросила:

– Илья Сергеевич, вы и Марлен Дитрих знавали с её любовниками и любовницами?

– Исключительно как кинозритель, – глотнул вина.

Света с Алисой не могли скрыть разочарования… – Илья Сергеевич, прижмите клешню ножом, потом прокалывайте, – посоветовала Алиса.

– Так будем сыры заказывать?

– Расхотелось.

– И как же? Розовая, а…

– Ради полноты чувств и голубые могут…

– Мне Дягилев не понравился! – Света с упрёком посмотрела на Соснина, словно он был причастен, пусть и косвенно, к бессчётным бесчеловечным козням аномального антрепренёра-новатора; посветлели от контраста с загаром её глаза…

– Многие дамы, редкостные красавицы, кружившие головы главным дон-жуанам Серебряного века, именно Дягилева считали неотразимым, но не находили взаимности, он предпочитал Нижинского-фавна.

– Не люблю голубых! – фыркнула Света.

– И Ромола противная, они на пару испакостили жизнь танцовщику, совращали, мучили и довели до психушки! – Алиса присоединилась к приговору, вынесенному кинематографистами.

– Он и так сумасшедший был, – спокойно возразил, допив вино, Тима, – чего доводить-то? Гений сам себя доведёт. И тот итальянец, ну тот, что горло перерезал себе, тоже был сумасшедшим, гениальность – это диагноз. Вспомнив, что за рулём, проглотил антиалкогольную таблетку; акробаты на плазменном экране раскланивались.

Щёчки у Алисы зарделись. – Окружающие гения ни при чём? Они не тени бесплотные, – вдруг у Тимы резко спросила. – Где крыло помял? – На объезде у пней, там узко, чайник какой-то стукнул, – отвлёк звонок, похоже, долгожданный, торопливо отложил тонкие хирургические инструменты из нержавейки, которыми, словно у него было больше, чем две руки, сноровисто завершал долгую операцию над лобстером. – Скоро? Скоро уже? Давайте, готовьте. – Другой наш корреспондент, выехавший навстречу «Камазам» с террористами… Тима издал вздох облегчения и нажал кнопочку, поставил точку.

– Тех балерин, что у вас на фотографии, вы лично знали?

– Двоих. И, к сожалению, немножко, совсем немножко, они были старенькие, вскоре после моего с ними знакомства умерли.

– С ума сойти! Стольких знать.

– И Довлатова.

– Может быть, и Бродского знали?

– Самую малость в молодости, скорее видел, чем знал. Чаще всего – на Невском, он пил кофе в «Сайгоне».

– Завидую, бывали в «Сайгоне». Мама до сих пор тоскует по тому уголку знаменитостей, там была хорошая кухня? В ресторанах теперь мало вьетнамских блюд, – Алиса отсосала через спицу-соломинку последнюю каплю нектара из клешни лобстера.

– В «Сайгоне» подавали каменные пирожки с ливером явно не вьетнамского происхождения, кипяток-бульон, как на прифронтовом вокзале, и жидкий кофе, который назывался двойным, но кофе был горячее, чем кипяток, свыше ста градусов.

– Дурачитесь, Илья Сергеевич, я хотела бы туда.

– В экстремальный тур? – Тима нажимал кнопочки телефона, – учти, это покруче, чем черепашья порнуха на Галапагоссах.

– Каким Бродский был в молодости?

– Озарённым будущей славой.

– Что ещё вспомните?

– Был он, как все поэты, болезненно самолюбив, однажды на вечеринке стихи читал, кто-то колол орехи…

– Вот память! Мне-то вспоминать нечего, обидно, – надулась Света.

Тима заинтересованно дёрнулся, словно и его осенило поставить на конвейер ходкую серию. – Почему бы вам не написать об этом?

– Нечего добавить к сказанному и пересказанному другими.

– Тогда разоблачите враньё других.

– От свар только враньё умножается, – Соснин разозлился, – почему за Бродского принялись? У Довлатова хотя бы можно выудить из рассказов и запустить в народ смешные фразочки, уморительно-абсурдные случаи с алкогольной пропиткой. А поэзия Бродского сложна и вовсе не глуповата… это – пронзительный, но нудноватый сказ о высоком. С какой стати к Бродскому прицепились?

– Не из жалости? Ему выпала любовь неудачная, Бобышев отбил у него… ну… ту, которой стихи посвящались, уверяет, что Бродский вены вскрывал, следы будто бы на руке остались…

– Я тех следов не видел, – резко оборвал Соснин. – И вы не верьте сплетням, тем более, что Бродский так желтизны боялся.

– Как же без желтизны? Она металась, не могла понять, кого любит, не могла выбрать… выясняли от кого у неё ребёнок.

– Маму послушать, так все, кто встречался в «Сайгоне», перетрахались.

По-омни-и-ишь ли ты, как счастье нам улыбалось? – пародийный опереточный дуэт, те самые Герман Оргазмов с надувным фаллосом наперевес и Капитолина Безоргазмова с крупной красно-губастой брошью, скопировавшей известно что… – Герман, я теряю голову, теряю. – Капитолина, зачем тебе голова? Ты проголодалась? Германа и Капитолину совсем недавно благодарным хохотом и аплодисментами проводили с эстрады, возродившись, они бодро осваивали пространства плазменного экрана.

– Не зря Нобелевкой наградили, – неудачная любовь всем интересна, – хотя спрос сдувается, только шоу-акции помогают.

– Почему сдувается?

– Не формат, – стихи.

– И в психушке на Пряжке его держали, пока диагноз не уточнился, да?

– Да. Его в лечебно-пыточных целях в специальном отделении в мокрые холодные простыни заворачивали. Потом рядом с батареей отопления укладывали… пока врачи-гебешники над диагнозом колдовали.

– У гениев диагноз на лбах написан, – пожал плечами Тима, – все гении сумасшедшие, всех можно сразу везти в психушку.

– Сколько лауреатам-нобелевцам дают?

– Под миллион баксов.

– Немного. Нынче – не деньги.

– Скажите, какие стихи Бродского вы знаете, любите? – не удержался от провокации Соснин.

– Ну… те, про Васильевский остров. И те, что читал, когда со своим учителем, ну, этим, толстым, басистым таким, на гондоле плыл, и потом читал, когда причалили, сидели за круглым столиком. Я во дворце Грасси слушала.

Читал… – мертвец! Вынудили мертвеца неустанно отрабатывать посмертную славу; ему уже не позволят остановиться.

– Почему Бродский умереть хотел на Васильевском?

– О, все охотно поверили стишку, написанному в альбом случайной девушке, она жила на Васильевском, кажется, у Малой Невы, на Среднем, Бродский к ней пришёл в гости… у поэтических строчек причудливая судьба. Подозреваю, Васильевский остров вообще вряд ли чем-то мог притягивать Бродского, если б не одно местечко на нём.

– Какое? – сестрички облучали одинаково-нетерпеливыми взглядами.

– Обычно привлекательны погосты, расположенные на возвышенностях, на холмах, доминирующих над водным простором, – начал издалека.

– Как кладбище в Озерках?

– Вроде того. Или, к примеру, как крохотное сельское кладбище… «Над вечным покоем», помните?

Помнил только Тима, и то смутно… телефон не отвечал.

– На Васильевском, пусть плоском, есть местечко…

– И это?.. – нетерпение за столом нарастало.

– Это – Стрелка Васильевского Острова.

– Там и музыкальный фонтан теперь, красиво! – одобрил Тима и от избытка чувств удивлённо поднял глаза, присвистнул. – Местечко, что надо.

– Туда, чтобы на фонтан посмотреть, съезжаются женихи с невестами в белых свадебных платьях, – сказала Света.

Сердце упало, ну да, ну да, в заповедном невском зеркале, у заповедного мыса, фонтан забабахали народу на радость… – Вы побледнели, – Алиса заботливо тронула за плечо. – Что вас так взволновало, Илья Сергеевич?

Приходилось брать себя в руки.

– Да, с фонтаном, как нарочно к беседе нашей украшатели расстарались, – Соснин вынужденно продолжил игру, которую сам затеял, – выше неба густые струи, оглушительная музыка из динамиков.

– Невероятно! На «Чтениях» гадали: почему Васильевский, почему Васильевский? – воскликнули в один голос всё ещё поражённые простотой разгадки Света с Алисой, – почему про Стрелку-то умники все забыли? Тима снова присвистнул.

– Да, Бродский поэтично на пуп питерской земли-воды посягнул, хотя о появлении там крупнейшего в Европе чудо-фонтана и не мог мечтать, – кивнул Соснин, – у Бродского было редкостное чувство позиции.

Света прикусила веточку базилика.

Тима продолжал удивлённо смотреть на Соснина, что-то обдумывал.

– Мыс – волшебная видовая площадка Петербурга, она не возвышает зрителя над городом, как обходной балкончик Исаакия, но – вовлекает, втягивает в город, сохраняя широту внешнего обзора, ни с чем не сравнимую. Именно над Стрелкой витает дух места, и кто, отходя в мир иной, не мечтал бы составить ему, духу тому, компанию? В Санкт-Петербурге ведь ощущается невиданный нигде, в других имперских столицах, разлад между горожанами и городским пространством, его надчеловеческой красотой, но в одном месте, на Стрелке, простого смертного захватывает и поднимает к небу гармония, близкая к Абсолюту… запахло смолой, послышались всплески волн, вёсел, многолюдный чёрный баркас переваливался с борта на борт.

– Сечёте! Соблазнительно обрисовали! Но где у вас свидетельства подлинных упований Бродского, его последней воли? Вы высказали предположение, – оценивая, тяжеловесно размышлял Тима, – догадки трудно за факт выдать.

– Очень трудно, думаю, невозможно! – поспешно согласился Соснин, – даже наша застольная болтовня о бытовой подкладке стихотворения, которое сочли завещанием, становится неблагодарным, пожалуй, что и вредным занятием: зачем отнимать у поэтической строки тайну?

Света и Алиса приоткрыли рты, смотрели с восхищённым недоумением.

– Московские банки хотят на Васильевском острове поставить памятник Окуджаве, – вспомнила Алиса.

– Петербургские поставят Бродского на Арбате, промелькнуло по телеку.

– Да, – подтвердил Тима, – кризис застопорил культурный обмен, но уже снова спонсоры готовятся раскошелиться, с обмена памятниками начнут.

– По телеку обещали, что Церетели пробные отливки закажут, банками бронза и лепные работы прокредитованы.

– С аппетитами Церетели бронзы не напасёшься!

– За свои докупит?

– Не волнуйся, на бронзу банки не поскупятся.

– Несчастные гении! Они обречены созерцать с того света свои благостно изуродованные бронзовые копии на мраморных пъедесталах, – вздохнул Соснин, – болезненно-благодарные современники ли, потомки не гнушаются, распаляясь, и дорогие останки похищать для пышных перезахоронений.

– Кризис помешал, Бродского бы обязательно похитили из Венеции, один петербургский патриотический банк хотел…

– И правильно, – допиливала панцирь Алиса, – зачем православному, пусть и некрещёному, лежать в тесноте, на жалкой протестантской площадке? Когда в Венеции кризис грянул, моим попутчиком на вапоретто до вокзала и дальше, в такси до аэропорта, потом в самолёте, был учёный, носатый такой, с забинтованной головой, во всех тонкостях захоронений осведомлён… и хотя Бродский не совсем православный…

Вот кому Головчинер дочитывал лекцию о «Трёх русских могилах»!

– Он, учёный тот, правда, был против похищения.

– Хладнокровным и щепетильным петербуржцам не достаёт горячности подлинного патриотизма, – сожалел с серьёзной миной Соснин, – то ли дело флорентийцы! Ловко выкрали у Рима ещё не остывший труп своего земляка Микеланджело! А недавно молодые фанатики, по совместительству – фанаты «Фиорентины», попытались выкрасть в Равенне бесценный прах Данте. Попытка сорвалась, фанатов посадили в кутузку, но толпа на площади Синьории их провозгласила героями.

– Они вообще вороватые, флорентийцы. Зазевалась у витрины на узкой улочке, так один из тамошних шустрил-героев на мотороллере, кожаный, в космическом шлеме, чуть не сорвал с плеча сумку! Повезло, на скорости промахнулся.