Текст книги "Приключения сомнамбулы. Том 2"

Автор книги: Александр Товбин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 53 (всего у книги 80 страниц)

под конец обзорной экскурсии (русские идут)

– В ожидании обещанного заката, – возвестил под ветвистым розовым фонарём рогатый щёголь-телеведущий, – мы посетим «Флориан», этот взлелеянный столетиями приют гениев, где за рюмашкой сиживали Байрон, Хемингуэй, Паунд, Бродский. Ещё недавно, до карнавала с фестивалем, здесь скучали над чашечками кофе японцы и японки, увешанные фотокамерами и мобильными телефонами, теперь, как и повсюду в Венеции, не позволяя забыть о слогане фестиваля, звучит русская речь. Камера нырнула под аркаду Новых Прокураций, презрительно выбросила за рамку кадра соседнее окно – из него нарасхват торговали пиццей – и с трогательной стеснительностью заглянула в витринку старинного изысканного кафе: мемориальные мраморные столики, обитые малиновым шёлком узенькие диванчики, овальные зеркала; другая камера, не теряя времени, заскользила вдоль анфилады миниатюрных зальцев, но что-то камеру задержало, в витринку из-под аркады смотрел… Соснин, вздрогнув, встретился со своим взглядом, словно смотрелся в зеркало, словно сам был внутри кафе, которое приманивало всех и вся вечными легендами декаданса, в каждом веке находившем здесь для себя укромную нишку… и он же, накрытый мягкой тенью аркады, прижавшийся к стеклу, смотрел на себя-другого извне, снаружи, из-под аркады…

– Это экспериментальная модель, – объяснил продавец, – обеспечивает иллюзорный эффект присутствия.

– Руссо, руссо, руссо! – панически дёрнулся и замахал руками официант в безупречном чёрном фраке, ещё за миг до внезапного бедствия с привычной манерностью, казалось, навсегда, вписанный в проём между двумя смежными зальцами, но – поздно! Наглые шумные маски заполнили «Флориан»; на беспорядочно сдвинутых столиках засверкали вытащенные из дорожных сумок бутыли с синей надписью «Гжелка».

Да, после слепяще-солнечной площади потемнело, но совсем близко, в призрачном блеске стёкол, зеркал, силуэты с бычьими рожками чокались, обнимались; юная репортёрша со спутанными волосами наседала на Шемякина, положившего на угол столика тёмно-зелёную наполеоновскую треуголку. – Кому как не вам, тонкому рисовальщику персонажей-масок, сравнить венецианский карнавал с нашим, петербургским… – Венеция, – сама каменный карнавал, повседневный карнавал, – важно рассуждал Шемякин, – тогда как Петербург – суть карнавал воображения, его декорации теснят толпы мифических и литературных героев… – Спасибо, спасибо! – голос телеведущего утонул в гуле, звоне посуды; сбросив маску, Рэм Каплун – пожилой крепыш с негасимыми нефтяными факелочками вместо зрачков, задорно задранной заострённой чёрной бородкой и добродушно-весёлым оскалом опереточного злодея, энергично пробираясь со стопою книг меж сдвинутыми столиками, раздаривал свой бестселлер «Из «Сайгона» – в «Самовар». – Представьтесь, пожалуйста, – микрофон хищно потянулся к столику, уставленному кофейными чашечками, бутылочками «Perrier» и «San Benedetto». Белая удлинённая маска в виде лошадиного черепа, гордо увенчанная бычьими рожками, громко сказала знакомым голосом. – Я академик Филозов, мы с коллегами приятное с полезным в Венеции совмещаем, окружающие красоты помогают нам решать мозговой атакой технические головоломки, которые связаны с необходимостью сохранить обломки исторического наследия под большепролётным покрытием торгово-развлекательного центра «Большого Ларька», когда головоломки решим, сразу в Милан на судьбоносный судебный процесс отправимся, поддержим выдающегося изобретателя, нашего соотечественника, подлинного спасителя Пизанской башни. Приподнял узкий картонный подбородок, сунул под маску стакан с минеральной водой.

– Желаем превратить процесс над плагиаторами в Процесс Века!

– Непременно превратим!

– И – выиграть!

– Выиграем!

Из-под соседнего, машинально кивавшего лошадиного черепа неряшливо росла борода Фаддеевского.

отсвет долгожданного заката на Пьяцце

– А-а-а, наконец-то! Давайте посмотрим как закатное солнце заливает нежным румянцем фасад Святого Марка…

Зажигались розовые фонари.

«…и запируем на просторе»

– Что за девиз у фестиваля? Хорош простор – повсюду теснота адская… и ни к селу, ни к городу Пушкин.

– На мировой простор вырвались, где хотим – пируем.

На сцене, на фоне экрана, по которому плыла гондола с Бродским и Лейном, под расписным плафоном вымучивал приветствие Салзанов. – Здесь, в штабе фестиваля, наши партнёры, спонсоры, деятели искусств… всех рады видеть в гостеприимном дворце Грасси… особо выделю генерального директора пивоваренной компании… прямая трансляция почётна, ответственна… добро пожаловать… желаю всем… после концерта с литературно-художественным монтажом и викториной приглашаем на фейерверк…

– Лейся песня на просторе! – воскликнул конферансье.

Из гущи танцевального ансамбля донских казаков выбежал Тото Кутунья, разогрел зал «Калинкой-малинкой».

Его сменил Киркоров… проводили овацией.

Все я Руси… – запела с экрана, едва гондола с поэтами проплыла, Лайза Минелли, на ней короткое, в обтяжечку, платье с блёстками; то самое, из «Кабаре», – громко зашептались в зале.

– Теперь поприветствуем… – зааплодировал Салзанов.

Запорхали восторженные, но смиренно приглушённые голоса; толпа гостей и участников фестиваля почтительно пропускала медлительного, облачённого в зелёную парчу с золотым шитьём, бородача, он, конвоируемый высокими зеркалами, удалялся в глубину дворцовой анфилады; важно, мерно выстукивал высоким посохом каждый шаг, хитро поводил по сторонам глазками.

– Марат Унгуров заявится?

– Предпочитает дистанционное управление.

– И дел у него помимо карнавальных разводок, надо думать, невпроворот.

– Умоляю вас, провернёт дела с делишками, повсюду свой куш сорвёт! В застарелые дрязги католиков и православных с длинным рублём залез, к последним своим нефтяным и газовым активам, говорят, «Тревожную молодость» прикупает… в глянцевый формат все издания надумал вогнать.

– Кому нужен глянец в бедной стране?

– Богатым.

– И пускающим слюни бедным.

– Не утихают пересуды в кулуарах Грасси о ваших дерзко-откровенных признаниях второму каналу… вы, без пяти минут лауреатка «Букера», не боитесь негативной реакции жюри? Всё-таки риск…

– Ангел мой, я хотела их, бесполых, растормошить! – позванивала льдинками в бокале дряблая чернявая уродица с голой, искривлённой сколиозом, веснущатой спиной, включённая в почётный букеровский шорт-лист, – и учтите, я не привыкла кривить душой, я убеждённая и агрессивная транвеститка, в игру сексуальными контрастами кидаюсь не ради обострения одних лишь чувственных наслаждений. Для меня, презирающей сиропчики дамской прозы, это ещё и игра интеллектуальная, помогающая честно выписывать физиологизмы, измерять истинные глубины как женских, так и мужских падений… в духовных поисках я доверяюсь бешенству тела…

– Только не «Хванчкару»! – отпрянул, испугав лакея-итальянца, Ванецкий.

А Иза и Ика смело взяли рубиновые бокалы.

– Молодо-зелено, – сокрушённо проронил Ук.

Зеркала, зеркала… Смычки, трубы. Церемонно-заботливо ввозили арфу.

Пиво, сваренное для вас… – хором уверяли динамики.

Русские идут… русские идут… – оповещали на бегу строки.

Заполнялись скруглённые ряды золочёных креслиц с овальными, обитыми розовой лайкой спинками; пока суть да дело, похотливый двурогий карлик-бык опрокидывал канон Мериме-Бизе, в который раз уже посягал на вожделенный курдюк. Карменсита, хоть и отягощённая сдобным задом, уворачивалась с грацией тореодора, уворачиваясь, с победной ленцой вскидывала дебелую руку, клацала кастаньетами… а карлик не унимался: атака за атакой, – вежливый смех, хлопки.

Что так сердце, что так сердце растревожено, словно ветром тронуло струну… зал мечтательно подтягивал.

Зажигая разогретых гостей, запевала-Кобзон расставил ноги, выкатил двубортную грудь, с пафосным рыком пробаритонил гимн Златоглавой: звон колоколов и царь-пушка державная, и тройка удалая, и бараночки-саночки…

Розенбаум с чувством ответил за питерцев: а мне нужна твоя сырость…

Для отбивки продефилировали длинноногие красотки в перьях и высоченных резиновых сапогах.

Среди гостей с бокалами промелькнула рыжеволосая девица… Света или Алиса?

– Москву любят, о Питере – рассуждают.

– Умоляю вас, о чём рассуждать-то? Гнилое место, топь.

– Не только гнилое, гиблое. Даже чекисты побежали из Питера, ха-ха, генералы во главе с подполковником… как их мэр-демократ, ну тот, что погорел на любви к фуршетам, выборы проиграл, так замы его и побежали.

– Все замы – чекисты?

– Один точно, ручаюсь!

– Куда побежали, на Запад?

– Куда-куда? На Запад? – держите карман пошире! Свободу они при коммуняках выбирали, теперь – в Москву, всех бабки манят и власть.

– Не зря питерских здесь, в Венеции, немного, всё больше из Первопрестольной; питерские беднее церковных крыс, к тому же рахит и малокровие у всех.

– И как юбилей потянут? Успеют?

– Умоляю вас! Не потянут и не успеют, юбилей их окончательно сгубит.

– Не жалко. Искусственный, не русский город.

– Всё-таки будем объективны! Москва земная, живая, и недаром говорят – большая деревня, а где ещё, как не в деревне, духовность? И строят, строят, сумасшедший темп, а хранит Москва какой-то уют, купеческую теплоту, хлебосольность. И впрямь – златоглавая!

– Не правда ли? Москва, нынешняя Москва, – понизив голос, поозиравшись, – как нельзя лучше символизирует напор «Большого Ларька».

– А Петербург ближе к небу, до облаков, туч – рукой подать.

– Да, давит и давит, климат – не позавидуешь.

– В Петербурге всё же, хоть и гнилом, родились Бродский, Довлатов.

– Зато у нас – Евтушенко и Вознесенский!

– Не-е, Евтушенко сибиряк, из тайги пожаловал Москву завоёвывать.

– Сейчас кого завоёвывает?

– Гражданином мира стал, за ним не угонишься.

– Собчак тоже гражданином мира заделался, доведя культурную столицу до ручки. Москва чище всё-таки, дворники-таджики метут, урны повсюду.

– В Москве денег навалом, Москва тихой сапой всю страну грабит!

– Ох уж, тихой сапой, – в открытую!

– Да-а, сердечник-Собчак в бегах, а Лужков на коне, зравствует и злорадствует!

– Учтите, в Петербурге Герман и Сокуров снимают, такая отдушина.

– Но в Москве же Андрон с Никитой!

– Умоляю вас! Ещё «Дядю Стёпу» припомните для полноты семейного бизнеса!

– Не терплю! Наглый эстрадный бизнес в Москве расцвёл, всю мыслящую страну воротит!

– Нет, в Москве не только попса… есть концептуалисты.

– И люди естественнее, в Питере застёгнутые на все пуговицы и в глаза не смотрят, у нас – душа нараспашку.

– Ха-ха, столичный эксбиционизм!

– Ха-ха-ха, и эта впридачу, ну как её, бесстыжая претендентка на «Букера»? Ну та, которая живописует трепыханья возбуждённых кобыл!

– Всё-таки соперничество обе столицы не украшает.

– Создан межбанковский консорциум, финансирующий «Комитет дружбы», появились интересные примирительные идеи.

– С чего начнут?

– Хотят будто бы обменяться памятниками, питерские банкиры поставят Бродского на Арбате, московские – Окуджаву на Васильевском острове.

Как, Окуджава тоже? – отшатнулся Соснин.

Огни люстр.

Огни заливают роскошный паркет, плывут в зеркалах, окнах.

– Питер-то, – Ванецкий высунулся в окно подышать, – как ни странно, понатуральней будет. И Соснин вслед за камерой высунулся в окно. Зеленовато блестел под луной Большой Канал с розовыми кляксочками огней; правее – темнел палаццо Фоскари, напротив – палаццо Редзонико, слева от него, от безлюдной пристани сонно отплывал вапоретто.

– Питер-бока-повытер, – оторвался от пива Ук.

– Вот-вот, а здесь какой-то привет из сказки! – отходя.

– Да-а, Диснейленд, уставший владеть морями, – глотнул пива Ук, устремляясь следом.

– Это страстное соитие на батуте…

– Без эвфемизмов, ангел мой, зачем окатанные слова?

– Но это ведь гипербола страсти, эти взлёты сцепленных тел, падения. Опять взлёты… эти упругие любовные фантазмы так кинематографичны.

– Я сочиняю на компьютере текст, но, глядя в монитор на вязь букв, поневоле думаю об экранизации.

– Так зримо, так откровенно не писали… успех особенно ярок на фоне кончины постмодернизма, которую, по-моему, скоро готовы будут признать и его замшелые апологеты. Но не скрою, в кругах, близких к жюри, побеждает мнение, что столь шокирующие сцены уместнее в ночном амстердамском клубе, чем в «букеровском» романе.

– Ангел мой, к феерии оргазма как буйства нерасчленимых, текучих образов ещё только стыдливо подступаются проза, кинематограф. Я плевать хотела на осторожничающих критиков, мне дороже очереди за автографами благодарных продвинутых читательниц, это, ангел мой, поверьте на слово, самые длинные посткоммунистические очереди… Оркестр народных инструментов из Гусь-Хрустального, засевший в розовомраморной нише, добренчал штраусовскую «Ночь в Венеции».

Тихонько запустили Вивальди, искусно наложив на ноты салонного венецианца родной лиризм Соловьёва-Седого: милый друг, наконец-то мы вместе, ты плыви, наша лодка, плыви, сердцу хочется… и хорошей большой… Гондола покачивалась, причаливала. Бродский с Лейном усаживались за круглым железным столиком прибрежного кафе; уселись, Бродский, покорный либретто литературно-художественного монтажа, закурил, по-хозяйски, придирчиво, обозревая Большой Канал, прочёл с будничной обречённостью:

 
Сидишь, обдумывая строчку,
И, пригорюнясь,
Глядишь в невидимую точку:
Почти-что юность.
 

Как молоды мы были, как… были… любили… – разноголосо запричитали крепкие хористки в декольтированных голубых платьях и ну пританцовывать, помахивать веточками мимозы, а Гриша Козаковский, пафосно усиленный радиотрансляцией, оборвал их стенания концовкою Бродского:

 
Скрипи перо. Черней бумага.
Лети, минута.
 

Эстрадой тем временем овладевал яркий цыганский хаос, молоденькая цыганочка темпераментно застрадала под фонограмму: …ехала домой, душа была полна… но, ломая томную плавность, либретто взорвалось истерическим воплем. – У нас сюрприз, через спутник налажен телемост с Оклахомой, нас горячо поздравляет в прямом эфире…

Оккупировавший экран Евтушенко – в клетчатом чёрно-зелёном велюровом зипуне, апельсиновых шелках, осыпанных ромашками, васильками, и красном заломленном картузе – подхватил вопль на пределе лирического удушья:

 
Как тебе дуется, ветер свободы?
…………………………………верить
………………………………………не тая
………………………мало проветрить
поля и заводы, души очистить – задача твоя…
 

Международная овация, Иза с Икой отбивали ладошки, итальянские гости левых убеждений утирали слёзы; в противоположную кулису старательно потянулись девушки в перьях и резиновых сапогах.

По экрану с отплывавшей гондолой проскакала курсовая цыфирь.

Удалялись, стихая, мерные всплески; затылки Бродского, Лейна заслонила тёмная спина гребца.

– Вообразите, что капитана лайнера, на котором все мы со своими семьями и пожитками отправились в долгий опасный путь, интересует не курс корабля, но курс рубля к доллару, – бархатисто негодовал холёный Мухаммедханов с бокалом в загоравшейся перстнями руке.

– Как лайнер-то называется? – строго спросил Ванецкий.

– «Титаник»? – с надеждой глянул в камеру Ук.

Хохот и радостные аплодисменты грянули на запруженой гуляками праздничной Пьяцце; экраны, вывешенные на Старых Прокурациях и Наполеоновском их крыле, позволяли следить за тем, что творилось во дворце Грасси.

– Спасибо, Ихаил Ихалыч, спасибо, Адим! – бодро прокричал, врезавшись в диалог политологов, телеведущий, а взъерошенный Эккер уже возражал возбуждённо Мухаммедханову. – Поймите, политический курс к демократии, плюрализму ещё в День Преображения, когда путч провалился, проложен, однако гарантирует твёрдость этого курса – именно экономика, подъём её, если хотите – русское экономическое чудо, которое, надеюсь, не за горами. У нас уже сейчас есть, что предложить Западу. Успех выставки-продажи во Дворце Дожей, продвижение к прозрачности бизнеса. А активизация контактов? Разве историческая встреча Патриарха с Папой, свидетелями которой все мы в ближайшие часы станем… – Эккера мучила жажда, большими глотками пил вино.

– Я хочу, ангел мой… – сворачивая к замерцавшему в углу залы бару.

От пьющего столпотворения пахнуло замогильною пустотой.

– Я пишу новую вещь… это будет пряная проза.

– Уже есть заголовок?

– Да, «Путешествие по оргазму», оргазм я трактую не как слепой телесный экстаз, а как экстремально-экзотическое пространство образов, мы с читателем забредём в такие дебри, столкнёмся с такими монстрами, – с фривольным кокетством просунула нос в прорезь бычьей маски с рогами.

– Цель путешествия?

– С формальной точки зрения я заставляю прозу резонировать с ритмикой любовных телодвижений. Что же до содержательной цели, то это извечная цель художника – отыскание своего «Я».

Полные пальцы что-то пометили карандашиком в маленьком, как пудреница, блок-нотике с перламутровою обложкой-крышкой.

– Планируете бестселлер?

Молчание отторгло бестактность вопросительной интонации. Щёлкнула замком сумочки, нервно понюхала какой-то цилиндрик.

Поздравим наших пивоваров, ура-а! Гип-гип, ура-а-а! Гип-гип, ура-а-а-а!

Зазеркальный хор грянул «Славься».

– Аденька, в номинированном романе вы так непринуждённы с ненормативной лексикой, дух перехватывает. Последний молодящийся постмодернист Сорокин может, как теперь говорят, отдыхать.

Распахнуты высокие окна: подсвеченные, отливающие прозеленью доламитовые колонны; вёсельные всплески, облачко серенады, смех.

Ах, эти чёрные глаза ме-еня пле-е-ни-ли, – заблеял, подражая старой пластинке, плюгавый исполнитель романсов.

– Да, ангел мой, я дерзкая испорченная девчонка, моё художественное кредо – вламываться в каждый читательский монастырь со своим уставом! Я сдираю с запретного слова-плода грубую шкуру площадной матерщины, обнажаю сладостную ранимость, экспериментирую с фонетическими обертонами. Рождается не похабщина, ангел мой, не похабщина на коммерческую потребу, а поэзия, дурманящая страстной прелестью аллитераций. Её даже сухарь-Головчинер, питерец, застёгнутый на все пуговицы, ещё забинтованный и не долеченный, и тот оценил – вчера поклонился у Святого Марка, расчувствовавшись, поцеловал пергаментными губами руку. «Ля», «ля», – ля-ля-ля, – пропела Аденька, как если бы прополоскала горло, – пьянящая нотная музыкальность после открытого, манящего «е» и нестерпимого, упрямого «б», упрямого, как взаимная упёртость плоти, – а вместе, не правда ли, ласково, свежо, нежно звучит? Наклонилась к жирному уху ангела, но сказала, как протрубила, намеренно громко, во всеуслышание, словно бросала вызов тёмной клике приличий.

Общий вздох изумления, отразившийся восхищённым эхом.

Метнулся, полоснул зеркала луч софита. С молчаливой пристальностью уставились зрачки телекамер.

Скучавшие глянцевые журналюги, мигом проглотив презрительные ухмылочки, покинули стайку фотомоделей, вытряхнули золотые перья из рукавов.

Розенбаум крякнул от удовольствия в усы и – оп-ля-я! – по-мальчишески взлетел на соседний стульчик.

И Ук с Ванецким вернулись. – Мы артисты, наше место в буфете, – объяснил Ук; им уже наливали.

Польщённая Аденька с безумно расширенными, взблеснувшими россыпями огней зрачками, смакуя каждый слог, повторила ещё громче: б… ь, е. я – нежнейшие, фонетически родственные созвучия, не зря Головчинер, тончайший исследователь, знаток, когда мы прохаживались перед собором, по косточкам разбирал фразу из второй главы в номинированном романе: «с жадным пыхтением торопливо е….ь»… именно Головчинер уловил фонетическую сшибку сухих, как он выразился, звуков «ж» и «х» с ритмически-удвоенным, мокрым «ли»…

Розенбаум крякнул ещё раз, попросил автограф; и – в знак высшей расположенности – наклонился к Аденькиному уху, все услышали, как напел свой скандальный блатной куплет.

Рубенсовских статей женщина-мопс, лоснившаяся зеленоватой косметикой, будто б фосфоресцировавшая, в притворном ужасе отшатнулась, жеманно тронула подушечками пальцев виски и завертела испуганно головой с тяжёлой, увенчанной изящной диадемкой, укладкой, – а если прямой эфир?!

– Ангел мой, из-за разницы во времени малышам в далёком отечестве давно пропели баю-баюшки, этот макаронщик, – кивнула на бармена, шуршавшего льдом в ведёрке, – всё равно ни гу-гу, не стесняйтесь, говорите полным голосом, как в микрофон. И заказала Чинзано.

Тучному ангелу с причёской, вырезанной краснодеревщиком, золотой диадемкой тончайшей ковки, массивными серьгами с изумрудами и нефритовым ожерельем на толстой складчатой шее захотелось пива; «Holstein», «Grolsch»… – пожалуй, «Балтику».

– «Семёрку»? – уточнил по-русски бармен, не отпуская белой эмалированной рукоятки пивного насоса и подняв на Соснина разбавленные глаза: тот самый?!

– Бамбино, какими судьбами? – воспылала Аденька.

– По контракту с «Большим Ларьком».

– И каково, небось красотой объелись? – выразительно резанула вялое горло ребром ладони.

– Надоела сырость, вода повсюду. Домой хочу, в Питер.

– Мне «троечку», по-простецки, – заказал Розенбаум.

– Ура-а-а пивоварам! Ура-а! – до хрипоты докричались благодарные лауреаты, награждённые фирменными анодированными бочечками-пятилитровками.

– Остроумно закручено, по-моему главный приз вручили заслуженно… Вы видели спектакль?

– Нет, надоели римейки.

– Умоляю вас, это не римейк, это – продолжение.

– Не велика разница. Нет свежих идей, вот и подцепляются к классику, авось отбуксирует к желанным аплодисментам.

– Отбуксировал! Первородная «Чайка» провалилась, эта – идёт с аншлагом.

– Началось действительно остроумно, но под конец, что ни говорите, скатилось всё к водевилю.

– Чехов обожал водевили!

– Пошло и пусто получилось, пошло и пусто.

– Зачем вообще столько Чехова привезли? Включишь утюг, а оттуда…

– Любимый автор объединённой Европы! Вынь да подай!

– Умоляю вас, не любимый, – модный!

– Ха-ха, доктора в моде – доктор Чехов, доктор Фрейд, доктор Живаго…

– Европейцы, тем паче объединённые стандартом своей скучненькой жизни, хоть что-то в Чехове способны понять?

– А мы что, понимаем?

– Думаем, что понимаем! Всё до дыр зачитано, играно-переиграно, режиссёры без устали упражняются.

В антракте литературно-художественного монтажа Ика и Иза провели литературную викторину.

– Чьёй сестрой является краткость? – Иза, затянутая узким бело-красно-синим платьем, азартно выкрикивала вопрос, адрес для ответов соотечественников по интернету. Манила призами – путёвками на будущий карнавал, кассетами с «Судьбой гения». Не пора ли прервать этот растянутый сеанс, пойти куда-нибудь. Да что там пойти – сбежать бы из царства телетеней! Не хватало какого-то толчка, чтобы покинуть утомительные мелькания, собраться с мыслями? Что за напасть свалилась на него, где он сейчас, именно сейчас? Стоял, околдованный. И куда, зачем ему идти ли, бежать? Никуда не спешил, у него не было никакой ближней цели, а экран привораживал, как очаг. Вспомнилась эвакуация, окраина фабричного посёлка, долгие вечера с метельным завыванием ветра, когда жадно вперялся в занимавшийся трескучий огонь печурки, которую, щепя лучинки, разжигал дед. Огонь разгорался ярче, ярче, смотрел в открытую железную дверцу, не в силах отвести глаз.

– Господин Салзанов, господин Салзанов! – кинулись репортёры, – можно ли верить слухам относительно предкризисного состояния…

– Вас на праздник привезли, господа, веселитесь, отдыхайте культурно, – ускользал в VIP-салон Салзанов.

– Какая часть тела отделилась от майора… – вступала Ика, облачённая в красно-синее, с белыми воланами, платье-тунику, – и по главному проспекту какого города прогуливался… да-да, вам надо назвать и проспект, и город. Подскажу: город при царизме был имперской столицей, теперь прозябает… Ответы можно присылать не только по интернету, номер пейджера для русских венецианцев…

– Внимание, третий вопрос, – похлопывала в ладошки Иза, приоткрыв карминный рот, – какой сорт пенного напитка следовало бы дополнительно выпустить пивоваренной компании, чтобы докончить знаменитую фразу-пароль из «Пиковой дамы»? Думаем, господа, думаем, приз – кассета с лентой о трагической судьбе русского фавна, итак, – тройка, семёрка… итак, кто хочет ответить…

– Я-то хочу экономического подъёма, хочу, – отвечал Эккеру со злорадной ухмылкой Мухаммедханов, – вопрос в том, захочет ли кормиться посулами очередного чуда озлоблённый обнищавший народ. Дураков нет, органичное для традиций коллективизма плановое хозяйство разрушено, в либеральную экономику только идеалисты-фанатики вроде вас способны поверить. Вы, Матвей Геннадиевич, и протестантскую этику вдобавок к «Макдональсам» и вороватым гарвардским консультантам вознамерились импортировать? Последствия авантюрного курса ещё расхлёбывать и расхлёбывать.

– Нам, православным, не нюхавшим протестантской этики, экономический либерализм заказан.

– Как же японцы, тайцы? Они – протестанты?

– Но и не православные!

– Разрушено плановое хозяйство, безусловно, обнищал общинный наш народ, факт, и расхлёбывать импорт будем, тоже факт непреложный, однако после констатаций не грех спросить: cui bono? А выгодно это – в мировом масштабе – глобальной стабилизации; подошёл яйцеголовый расфуфыренный Арганов.

И Губерман в демонстративно-небрежной светлой куртяшке с расстёгнутой молнией услышал звон, выпрыгивая из зеркала, охотно откликнулся. – Как просто отнять у народа свободу: её надо просто доверить народу! Мухаммедханов с Эккером зло посматривали на балагура.

Дискуссию смягчил официант, разливавший на столике-каталке из фигурной испанской бутылки Херес.

Однако Губерман не удержался от последнего слова. – Не стесняйся, пьяница, носа своего, он ведь с нашим знаменем цвета одного.

– Cui bono, cui bono? – пробормотал Ванецкий и потребовал водки.

Мандолина, гитара и бас… аплодисменты.

– Секс на батуте? Забавно, хотя смахивает на аттракцион.

– Так ли, иначе, все сейчас из попсы черпают. В хиреющую образность пора вливать свежую кровь.

– Да, восстание масс и у нас победило, заказало громкую и быструю музыку.

– Под сурдинку и свободу слова прикончили! После гастролей исскусствоведа с мировым именем и разгрома третьего канала…

– Умоляю вас, провокатор он, а не искусствовед, засланный провокатор… заслали, чтобы опрокинул на нас ушат интеллектуальных помоев.

– Провокация удалась! Третий канал и все его записные смельчаки воды набрали во рты.

– Ха-ха, это не вода, кляпы!

Кто любит – тот любим, кто светел – тот и свят, – с небесной мелодичностью внушал из динамика Гребенщиков.

А вот и монтажная находка либретто! – вот и он сам, Гребенщиков собственной персоной, в тёмных очках, живёхонький, располневший, златовласый, с косичкою на затылке; поклонился и тронул струны: полковник Васин приехал на фронт со своей молодой женой… по новым данным разведки мы воевали сами с собой, сами с собой… а земля лежит в ржавчине, церкви смешались с золой… а кругом горят факелы, люди, стрелявшие в наших отцов, строят планы на наших детей… смешались с золой, смешались с золой… нам некуда больше бежать, нам пора вернуться домой…

Гребенщикова сменил массивно-импозантный, с приклеенной причёской, Кобзон – не расста-а-а-нусь с комсомолом, буду вечно молодым…

Выплыва-а-а-ют расписные-е… – неслось из открытых окон; до чего же громко пели на вапоретто…

И колыхалось круговое столпотворение в углу залы; хлопки, как выстрелы, руки, характерно взлетающие из-за голов под крики «асса», «асса»!

– Что, что там?

– Питерский академик перепил, пошёл в лезгинке.

– Что наша жизнь? – голос Ики срывался, – ответьте, – что наша жизнь? Кто рискнёт ответить?

– Ну так как?

– Бесспорно, постмодернизм мёртв!

Фарфоровая японочка в болотном кимоно с драконами обносила суши-сашими на крошечных рифлёных тарелочках; за ней следовала арийская блондинка со стопкой тонких, из рисовой бумаги, салфеток и сосновыми палочками в прозрачных конвертиках.

– Заключительный вопрос, заключительный вопрос, – косясь на часики, торопливо кричала Иза и рубила воздух узкой ладошкой, – вспомните номер палаты, вынесенный в название чеховского рассказа… Ну-ка, любители «Портера»…

– Ещё Чинзано! – Аденька ссутулилась сильней обычного, незаметно для ангела отцепила микрофон, который прятался под лепестком опаловой лилии, приколотой к лямке платья у костлявого, с конопатинками, плеча.

Конферансье с бодливым лбом торжественно объявил. – Как упоительны в России вечера! Исполняет…

Гул одобрения.

Хлопки.

Звон бокалов.

– Фейерверк скоро? – спросил Ванецкий.

наутро

Возродившись, Ванецкий и Ук выбрались на солнечный свет из белого пивного шатра с фирменной сине-волнистой маркой: «Балтика» на Адриатике». – С ума сойти! Разве не сногсшибательно? Мы, именно мы, победители в холодной войне! У них всё это и так было, а мы комплексовали, облизываясь. Ура! Европа – наша! И Америка, обе Америки, Северная и Южная для нас открыты, и все Гавайи-Канары-Фиджи, всё – наше! Адим, как сладко чувствовать себя победителем! Ванецкий по-культуристски вскинул сжатые в кулаки и согнутые в локтях неспортивные руки с вяло вспухшими под короткими трикотажными рукавами бицепсами и обернулся, застыл, а Ук поднял над головой плакатик «русские идут». – Ошеломляющая встреча! Сколько раз я видел Венецию, едва закрывал глаза, мечтал о ней, и – вот, вот, смотри, – перед ними плавно изгибалась широкая, запруженная яркими фигурками набережная дельи-Скьявони с уходящими в перспективу белыми пивными шатрами и шеренгами синих биотуалетов. – Гениально, гениально просто, – Ванецкий, вертевший головой, шлёпнул себя по лысине, – варит, ещё варит утомлённая солнцем и ершом башка, красота какая, Адим! Сколько людоедских режимов пережила эта красота, эти извечно тонущие аркады, купола, колокольни?! А режимы… – глазки весело заблистали, – самонадеянный мальчонка-то, ни дна ему, ни покрышки в мавзолейном аду, оказался прав, режим ткни пальцем и – развалится, бывает, как мы недавно счастливо убедились, и тыкать не надо, сам разваливается, если пробивает час. Пожилые японки в панамках и вчерашние арабы в шелковых пиджаках, сопровождаемые молчаливыми жёнами, запелёнутыми в белые шали, слушали, разинув рты.

Из соседнего пивного шатра вышли, судя по оживлённой жестикуляции, тоже воспрянувшие духом Каплун, Айман и Айль, за ними – Гриша Козаковский, Губерман, забинтованный Головчинер…

– Привет, привет, – столкнулся Головчинер с Ванецким. Ну да, сбежал в Венецию из больницы! – на голове повязка, чуть замаскированная картонным бычьим лбом, рожками.

подслушанное, подсмотренное (причал Riva Schiavoni)

– Умный сосредоточен иногда, а дурак выглядит хорошо.

Плескали волны, взлетали пригоршнями фальшивых брильянтов брызги.

Кричали чайки. Как кричали давным-давно, когда другие волны нежно плескали у щиколоток, осмелев, лизали колени.