Текст книги "Приключения сомнамбулы. Том 2"

Автор книги: Александр Товбин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 41 (всего у книги 80 страниц)

– Берегись! – выкрикнула жёлтая каска, заискрила сварка.

Подальше – участок бетонного забора, коротенький, и щит с весёленьким фасадом за ним… из распахнутых, увитых вечнозелёными растениями и цветами окошек гордо высовывались счастливцы, держа в руках полные, с пенным верхом, кружки пива.

Соснин спросил. – Почему – рисуют, не строят?

– Юбилей скоро, готовятся, – отвечал старик, уткнувшись в газету.

Ветер, усиливаясь, срывал с дубов листья, они взвихрялись, планировали… хоть плети геральдические венки.

– Обзор свежего номера «Коммерсанта», – объявил теледиктор.

– Коммерсантов, пишут, скоро на Беломор-Канал повезут, – поделился газетной новостью старик, складывая аккуратно «Позавчера».

– Скорей бы! Нет мочи ворюг-кровопийц терпеть, зае…и! – шумно выдохнул, прислонясь к исполинскому дубовому стволу, парень, словно хотел подзарядиться природной силой, – мало было жировать гадам? Уже, и мясокомбинат «Самсон» прибрали к рукам.

– Там, слышал, скот дох, туши гнили.

– Нарочно всё разоряли и гноили, нарочно, чтобы за бесценок взять.

– Да, наши богатства, народные, заграбастали, а всё мало, – кивнул старик.

Узорчатая тень дубовой листвы, елозя, задевала газету.

Пыль, взметнувшаяся при падении дома, мало-помалу рассеивалась, за забором блеснула золотая иголка над Михайловским замком.

– Как добраться отсюда к Летнему саду? – спросил Соснин.

– Далеко-о-о! – мечтательно и безнадёжно старик махнул в противоположную от забора сторону.

– А до метро близко?

– Не-е-е, нет метро, плывун, – старик загадочно качал шляпой.

– Какой плывун? – насторожился Соснин.

– Какой, какой, дурачком прикинулся? Проваливай-ка, а то… – поигрывая гаечным ключом, прикрикнул автомеханик и – щёлк, переключил телевизор.

Золотая иголка блестела, казалось, рядом.

из истории одного города (серия первая: возвращение имени)

– Итак, открывалась новая глава Петербургского мифа, – плаксиво, будто жалуясь, говорил в микрофон завитой мужчина, – результаты общегородского референдума позволили Собчаку на гребне августовской волны, при поддержке…

– Надоело! – автомеханик снова щёлкнул, зашумел английский футбол.

И шпиль исчез.

бесконечно жаль

К трём духовым старичкам прибились пухлая скрипачка консерваторского уровня, бледный тонкошеий флейтист, два слепых баяниста в одинаковых куртках-хаки, певичка Валечка, блиставшая когда-то в «Европейской», на «Крыше»… – моих несбывшихся желаний… воспоминаний…

В картонную коробку от австрийских туфель щедро летели монеты: звяк, звяк. На столике рядом – кипы газет: «Вчера», «Позавчера», «Позапозавчера». Тут же продавали дочернее издание «Поза», и аналитические приложения к нему: «Поза-вчера» и «Поза позы»; вполне фривольные, с голыми телесами на броских обложках, хотя и не чуждые, как догадался Соснин, интеллектуальным запросам.

– Гоголь, пишут, каждую свою вещь переделывал восемь раз.

– Почему восемь-то?

– Не знаю. Но пишут, что восемь.

К кронштейнам заборного козырька привязывали разноцветные ленточки-талисманы; их теребил, дёргал, раскачивал ветер.

Била по глазам красная сенсационная шапка «Позы»: «Оральный секс стимулирует научные открытия».

Вместо «Знания-силы»?

… мне бесконечно жаль… – вышибала слезу Валечка.

если всё не так

Почему не подсмотрел число на газетах?

И что стоило у старика спросить? Свалял дурака… – Соснин зашагал вдоль забора, вдоль фруктовых лотков, над которыми желтели гирлянды бананов, выше – трепетала на ветру кумачовая растяжка с лозунгом: «Достойно встретим юбилей»!

Ещё выше – другая растяжка: «Италия для всех, керамика и фаянс»!

Совсем высоко: «Построим «Большой Ларёк»!

За забором еле заметно покачивались чёрные лошадиные головы… две головы на сильных шеях, гривы… и без цоканья копыт, ржанья… Соснин подумал, что это бронзовые украшения замка, но головы с равномерным урчанием плавно передвигались, будто б лошади, потихоньку отфыркиваясь, неторопливо плыли; сквозь дыру в заборе ошарашенный Соснин увидел автотрейлер, который бережно вёз сквозь руины на длиннющей низкой платформе двух вздыбленных клодтовских коней в сопровождении мускулистых юношей-укротителей.

– Зачем сняли с Аничкова моста? Куда их? – ни к кому конкретно не обращаясь, спросил Соснин.

– Куда, куда, – добродушно огрызнулся из окошка ближайшего ларька толстощёкий усач в кожаной, надвинутой на угольно-жгучие брови кепочке, – цветной металл, в переплавку.

– Их четыре было, где ещё…

– Где, где, все там будем, – скалил жёлтые зубы ларёчник.

– Далеко ли до Фонтанки, пешком дойду?

– Далеко, – напряжённо подумав, сказал он и занялся покупателем.

– «Амаретто» и банку шпрот.

Трещала касса.

– Может быть, на метро?

– Метро нет, плывун…

Вновь играет радиола, снова солнце в зените… – тихонечко, из транзистора.

Лошадиные головы удалялись.

С воем сирены аварийный фургон подкатил к угрожающе накренившейся секции деревянного забора, жёлтая и красная каски, выскочив, умело подвели домкрат, быстренько подкрутили, оранжевая каска кусачками срезала колючую проволоку. С криками накинулись две старушки – проволока, защищая от демократических вандалов, опутывала мемориальные бюстики – Сталина и двух Дзержинских – свежевыкрашенные алюминиевой краской, прикреплённые к полочкам, заботливо накрытые от непогоды треугольными фронтончиками из жести, бюстики будто б обитали в скворечниках; оранжевая каска отругивалась от наседавших старушек, забор, поскрипывая, нехотя приподымался, наконец, под него подвели временную подпорку, потом сгнившую подпорку заменили на постоянную, хромированную. Наново всё обмотали колючей проволокой. Приблизился жидкобородый поп, побрызгал налево-направо святой водой.

– Помогите, помогите! – мороженщица в накинутом на плечи заношенном леопардовом жакете не могла сдвинуть тележку, к ней подползали парящие расплющенные языки кипятка, – помогите, товар растает…

Никто не кидался помогать, она, похоже, кричала, не рассчитывая на помощь.

С афиш, которыми был заклеен забор, с многотиражной укоризной смотрел Довлатов. «Петербург Довлатова», вечер ведёт…

– Куплю ваучеры, куплю ваучеры, – приговаривал, прохаживаясь, молодой человек с цепкими глазками.

…если всё иначе, если сердце плачет от невысказанной бо-о-оли, – долетал дребезжащий голосок Валечки, усиленный микрофоном, и поэтому, наверное, Соснин не отличил сухие звуки выстрелов от треска кассы, раздался, однако, звон стекла, окровавленный щекастый усач выпал из изрешечённого автоматной очередью ларька в грязь и битые стёкла, к нему откуда-то сбоку, резко оттолкнув Соснина, – так резко, что Соснин вмазался в забор и был отброшен его пружинистой мощью – метнулся неприметный малый, дважды выстрелил в голову усача, отбросил ненужный револьвер и побежал, быстро-быстро извилисто побежал, вскочил в тронувшуюся машину, за ним протиснулся автоматчик в натянутом на голову чёрном чулке и синих, с белыми полосками, штанах «Adidas». Визг поворота, женский визг, мат, свисток, гам опомнившейся толпы… если сердце плачет от…

В подвальном оконце бабахнуло, словно запоздалое эхо, – красно-оранжевое пламя ударило из линкора, он покорно перевернулся, кормой вверх ушёл на дно. «Игровые автоматы» – мигала вывеска над приямком с аккуратной лестницей и железной дверью.

Над соседним приямком с такой же железной дверью, но с ветхой, из неравных растрескавшихся ступенек, лестницей, горело – «Джазбенд-Танцпол».

Светилась ещё одна вывеска с крупной стрелкой, уводящей за угол: «Клуб эротической культуры». И – чернильным росчерком, расколовшим небо, – «Кабинет массажа и лазерной терапии, коррекция эрогенных зон».

– Куплю ваучеры, куплю ваучеры…

Стайка кришнаитов в розовых одеждах, с бубнами над головами, смещалась в сторону, будто бы сносимая ветром.

Слева, под навесом, подавали кислое вино с солёным арахисом.

Справа, сдвинув под тентом столики, подыхала со смеху большая компания; неутомимая толстуха-буфетчица качала и качала пивной насос.

Ещё правее, на лотках, прилепившихся к забору, красовались горки аппетитнейших абрикосов; будто всемирная выставка мичуринских достижений – белёсо-палевые, нежно-жёлтые с румяными щёчками, оранжевато-розовые, густо-оранжевые…

на все вкусы

Книги!

Разумеется, нельзя было не заметить солидное головчинеровское исследование в серии культурное наследие – «Бродский и Бобышев: две поэтики и одна муза»; подзаголовок, как водилось у Головчинера, указывал на выведение всего высокого из числа («соотношения ударных и безударных слогов»). Рядышком, в роскошном супере – дом Мурузи, вмонтированный в импрессионистскую пестроту Гринвичвилледжа, – издательство «Мостостроитель» предлагало подарочный фотоальбом «Бродский между Нью-Йорком и Петербургом». Другой альбом того же издательства слегка менял ракурс, сосредотачиваясь преимущественно на кулинарно-питейных приоритетах гения, – «Бродский между «Сайгоном» и «Самоваром»; этот альбом ослеплял не менее роскошным, чем у альбома предыдущего, супером: как должен был взволновать эмигрантское племя чуть скруглённый угол Владимирского и Невского с провалившейся, точно нос у сифилитика, дверью, перелетев к Центральному Парку?! Куда скромнее, в мягкой обложке, но с подкупающей искренностью, выпустил издательский дом «Друзья» труд Константина Кузьминского «Гениальные неудачи Бродского».

Рекламная квинтессенция-цитата: «Небрежное употребление предлогов «над» и «под» давно стало ахиллесовой пятой нобелевского лауреата, – брал быка за рога Кузьминский. – Согласись, Ося, «под мостом» сильнее, чем «над мостом», – безуспешно пытался я убедить зазнавшегося упрямца, когда прочитал его бессмертные стихи об умирании на Васильевском, однако…» Вот это да! Бродский – нобелевский лауреат…

– Опять в избу-читальню пожаловали? – зыркнула тётка в пуховом берете, откусила банан и натянула поаккуратней целлофановую плёнку, которая оберегала дорогие издания, – если каждый грязными руками будет листать…

Соснин неохотно положил Костину книжку.

И увидел: «Рая или горести воздержания» (перевод с молдавско-украинского), «Ада или радости страсти» (перевод с английского). Из-под небесных отблескиваний плёнки дразнил недоступный Битов в толстой телячьей, толще, чем у библии Гуттенберга, коже… а нёс-то дарить тонюсенькие книжечки в бумажных обложках! А-а-а, выводок ярких произведений Аксёнова, а уж Кушнера, Тропова, Еллера… Всех напечатали?! Из-под Еллера с нежданной серьёзностью выглянул и Валерий Соломонович Бухтин-Гаковский: «Загадки «Доктора Фаустуса». Убийство в мюнхенском трамвае как…»

Ого, шикарный многотомник Довлатова! И когда гуляка успел столько накатать?! Каждый том любовно опоясывала бумажная лента с рекламкой «… чтений»; напротив книжного развала светился изнутри, призывая на «Довлатовские чтения», объёмный слайд, тьфу ты чёрт, постер.

Соснин захотел взять довлатовский том, тот, где симпатично шаржированный великан потерянно брёл по глянцевому белому суперу меж шатавшихся спьяна небоскрёбов.

– Это – хороший подарок, но если немытыми руками листать… понравилась обложка, покупайте!

Какие-то листовки раздавал высокий отрок в чёрной рубашке, чёрных штанах, заправленных в грубые ботинки.

Тут опять Соснин заметил газеты, еженедельник «Версии» кричал чёрно-жёлтым анонсом: «Тайна тайного визита разгадана!», но Соснин потянулся к «Санкт-Петербургским Ведомостям», чтобы посмотреть дату.

– Все газеты свежие! – зло прикрикнула продавщица.

вскипел возмущённый разум

С грохотом два бульдозера расчищали завал – «Большой Ларёк» наступал, к сдаче готовилась очередная секция рекордно-большого, торгово-развлекательного, как оповещал информационный щит, центра; грузовики, проложив глубокую кривую колею в газонной грязи, подвозили сборные каркасики-сводики, кое-где прозрачные, из гнутого стеклопластика; сводики смыкались, образуя лоскуты бледного стеклянного неба. На плакатах, которые окружали стройку, красовалось готовое внушительное сооружение, взлетевшее над руинами, сверкавшее, как сверкал когда-то лондонский хрустальный дворец.

– Не позволим, долой, долой! – окружала бульдозеры толпа.

– Защитим нашу историю! Са-а-авецкий…

– Банду Ельцина под суд!

– Гайдара и Чубайса на нары!

Две старухи-активистки вытаскивали из кабины бульдозериста, третья, рыдавшая, обнимая обломки панелей, поранилась ржавой арматуриной. – Это наша история-я, история-я-я-я. Бульдозериста повалили в грязь, били, пинали; из руинных нор на подмогу тем, кто чинил расправу, вылезали недовольные, камнем разбили стекло бульдозера, свернули выхлопную трубу.

– На нары, на нары!

– Долой!

всё путём и (может быть) мимо времени

Широкоплечий, в ядовито-зелёном расстёгнутом пиджаке, с пегим боксёрским ёжиком на круглой башке.

Где видел его Соснин? А-а, у окошка с пахучею шавермой!

Любитель теста с пряной жирной баранинкой шагал по лужам к екатерининскому вельможе в завитом седом парике и белых чулках, вельможа покуривал у шикарной, на высоких рессорах, распряжённой кареты в компании двух придворных дам, они жеманно приподымали подолы серебристых платьев со стеклярусным шитьём и могучими кринолинами. Яркая троица простыла на ветру, гнавшем по мокрому асфальту пожухлые листья; вельможа и дамы с посинелыми носиками обречённо переминались с ноги на ногу, притопывали заляпанными грязью туфлями с большущими накладными пряжками, а тут… на удачу – клиент; магниевая вспышка, сразу же – готовая фотка.

Карета служила ещё и киоском, с другого бока из неё торговали пивом.

Соснин присел на выдавленном из земли фундаменте, снял с плеча тяжёлую сумку. Огляделся.

Через дорогу, в руинной впадинке, гроб забрасывали камнями. Блестели водочные бутылки на подпёртой кирпичами отсыревшей доске, которой суждено было превратиться в поминальный стол.

Ветер шумел в дубах, колыхались, трепетали мощные и густые кроны, над ними кружились птицы; слетали обожжённые листья…

На обломках панелей перекусывали, пережидая митинговый базар, строители в ярких пластмассовых касках; двое, те, что сидели поближе к Соснину, у рекламы круглого бассейна, керамические стенки которого воспроизводили в миниатюре фасады лукканской площади, отбивали о бетон воблу.

Приделывали к торчавшему, как острая скала, трёхэтажному околу панельного торца надпись «Италия в вашей ван…» и утомились? Три объёмных буквы – «н», «о», и «й» – валялись рядышком.

– Напольную плитку клали в «Большом Ларьке», за…сь!

– Небо-то повсюду голубое, клади и клади, но мало его, неба, зато домов…

– Крыш и куполов до х..!

– И башни… одна на х… падает.

– Когда купола кладёшь, плитка с закруглённых краёв фигурная, х… подгонишь.

– Чё-ё? Фигурная?

– Х… через плечо! И сосны ихние с краёв мохнатые.

– Горы ещё… синие.

– На х… горы-то?

– Так повсюду там горы! Повсюду! Крыши косые, красные, а горы на х… кривые и синие, вот и подгоняй.

– Фирмач-надсмотрщик ещё над душой с картинкой стоит, сверяет.

– По-русски ни х… а сверяет!

– Фирмач и есть фирмач.

– Он-то сверяет, ему всё по х… а ты всю смену внаклонку, внаклонку.

– Я, помню, на х… коленки стёр, бюллетень брал. И ни х… не выложить по линейке, всё изгибистое, кривое.

– Зато платят!

– Платят! Вон как всё дорожает, «семёрку» хотел взять, так уже ценник сменили.

– То «семёрка»! Если ты, б…ь, таким интеллигентом заделался, то плати, я «Степана» беру.

– Да, замудохались с их кривобокими городами, пока плитку к плитке прикладывали. На х… эти виды, на х… столько крыш, гор, чтобы колбасой торговать?

– Не, не одной колбасой, там фарш, пельмени, зразы, беляши будут.

– И телевизоры!

– Один х..! Купола-то, крыши зачем?

– Столько плитки из Италии везти, ох. ть!

– Не, нам из Гатчины подвозили.

– И в Тосно делают.

– И в Лодейном поле. До х… теперь итальянской плитки!

– Как пива… от пуза.

– От пуза? Раньше и «Жигулёвское» было, и потемнее, «Мартовское».

– Да не было ни х… не купить было, а что было, то, как моча… теперь про «Мартовское» забудь, захотел потемнее, бери «четвёрочку».

– Или «шестёрочку», совсем тёмную, чёрную.

– А «Рижское», – подсел третий, – есть?

– Ну, как отделились они, так и нет больше, х… тебе в рот взамен «Рижского», – поблескивали, разлетаясь, чешуйки воблы.

– «Рижское» и у нас варили, на «Красной Баварии».

– Не, не п…и, на «Красной Баварии» «Мартовское» варили, я там, помню, котёл чинил, угощался.

– Х… теперь при хозяевах угостишься!

– Хозяева и есть хозяева… «троечку» дай глотнуть, крепкая?

– Х… на!

– Жуй два!

– Три соси!

На уровне второго этажа торцевого панельного окола, сбоку от недоконченной рекламы, висели круглые часы, стрелки замерли.

– Сегодня, слыхал, Ашота убили азербайджаны, ну того, ларёчника.

– А-а-а, за что его?

– Он вроде армянин был, – сильные пальцы нежно разбирали по волокнам твёрдую маленькую рыбёшку.

– А-а-а, мне без разницы, чурка и есть чурка.

– Развелось черножопых.

– Их стреляют, стреляют, а нет прохода.

– Ну, чтобы всё путём, – допил из горлышка, пошёл к карете, доплатив, поменял бутылку на полную. – Ещё возьми «троечку», – крикнула красная каска. – А мне «Степана», – определилась оранжевая.

– Когда вон там блочный дом обвалился на х… – вытянулась рука, – Томку с любовником откопали, никого больше не завалило, успели выбежать, кто и мебель какую вынес, их одних завалило.

– Нагишом побоялись выбежать? – гоготнул крепыш в оранжевой каске.

– Всё едино, вытащили-то голыми, только, говорят, от срама в пластиковые мешки затолкали.

– Хрен разберёт, Пётр сказал, что хорошо хоть дом обвалился и задавил, а то бы Томка его обманывала, он ни х… не знал бы. Хотел застукать, хотел.

– Есть бог всё же.

– Я Томку, помню, дрючу, дрючу, ей всё мало.

– Додрючилась!

– Да, – кивала жёлтая каска, – б…ь и есть б…ь.

Серебряные чешуйки, подхваченные ветром, долетали до Соснина.

– При коммуняках раков подавали к пиву, живыми варили.

– И сейчас есть, видел.

– Не, мало где есть.

– Вон там, в подвале, вьетнамец королевских креветок по-русски варит.

– Мало чурок повсюду, вьетнамец ещё.

– Это как, – по-русски?

– С солью, перцем, лаврушкой.

– Чё-ё, с лаврушкой?

– Х… через плечо! Не нюхал?

– А-а-а, королевские – это какие?

– Самые большие, почти что раки, только морские, и тигровые ещё есть, полосатые такие, в «Саламандре» видел, когда там из бассейна на х… трубу прорвало.

– Их будут и здесь варить, достроят торгово-развлекательный центр и будут, – лениво махнула рукой с воблой красная каска.

– Когда достроят, ещё конь не валялся.

– На х… креветки те! Раки лучше, наловишь – в кипящее на костре ведро, живьём.

– Их и есть-то можно подолгу, из клешни, помню, сосёшь, сосёшь сладкий сок, вот как воблу, и запиваешь, а креветки развариваются на х… кашу ешь.

– Чем запиваешь-то? Пива, помню, хрен достанешь. Стоишь, мёрзнешь у ларька, пока подвезут, и то разбавленное, а теперь – залейся.

– Не, было, «Жигулёвское» было.

– Залейся, а дорожает, вот, «семёрка» разливная… а уж бочонки с крантиками… неделя пройдёт и дорожают, неделя пройдёт и…

– Зато воблы теперь от пуза.

– Где от пуза-то? Вон как подорожала… раньше наудишь подлещиков, просолишь, провялишь на солнышке…

– Не, подлещики костлявые, вот раки…

– И усы у раков… такие тоненькие, длинные… пока живой – шевелил, а тоже красные, когда сварятся.

– Долой разрушителей, долой, надо созидать! – доносились крики из-за кареты; в карете, в тёмной её глубине, на полке с разноцветными банками и бутылками, мерцал маленький телевизор.

– Это как стихия, это началось задолго до нас самих, словно гроза, словно зарницы на небе, – сказал Ремарк.

– Эрих, к чему же сопротивляться? – улыбаясь, тихо спросила Дитрих и тронула его висок рукою в длинной перчатке; она в шляпке, косо пришпиленной к белокурым локонам, с чернобурками на плечах.

– Их предвоенный роман получился бурным, страстным, но скоротечным, кончилось всё хлопаньем дверей, битьём посуды, – врезался восхищённый голос, – вскоре Марлен изменила ему с голливудским продюссером…, затем с актёром и музыкантом…, затем с выдающимся…, её любовники часто менялись, имена значения не имели, за исключением, конечно, и Жана Габена, и Мориса Шевалье, и Чарли Чаплина, и Гари Купера, и Эрнеста Хемингуэя, на свидания с которым она приходила в отель «Риц», но этим романам мы посвятим специальные фильмы. Специально мы рассмотрим и её пронзительные романы с женщинами, какими женщинами! – её любовницами были Грета Гарбо, Эдит Пиаф. О, Марлен, пела её героиня, вся была любовь, вся, от головы до пят. Марлен – на трапе самолёта, она в белом, съехавшем на ухо мягком берете, белом мужском костюме и чёрном галстуке. – Гитлер был от неё без ума, Риббентроп настойчиво приглашал вернуться… – Мне не к лицу коричневое, – отвечала Марлен; её любовником тогда стал… да, недаром после «Голубого ангела» её, явившуюся к нам в образе порочной певички, прозвали священным чудовищем, совсем недаром, однако она смотрела сверху вниз на мещанские предрассудки, – захлёбывался сладкой слюной, перемахивая с Курфюрстендам на бульвар Сансет, восторженный потрошитель, – безнадёжно влюблённый, страдающий, Ремарк женился на голливудской актрисе… но они встречались с Марлен, встречались, дружили, и хотя трогательные письма Марлен к Эриху уничтожала в гневе жена писателя, к нашему счастью сохранились его письма к Дитрих, опубликованные недавно. Как ненавидела она смерть, как хотела плюнуть в надвигавшуюся пустоту. В синеву помчались титры. – Вы смотрели… из цикла «В поисках утраченного»… На полке, рядышком с телевизором, Соснин различил часы, круглый допотопный будильник с чёрными неподвижными стрелками; телевизор уже зазывал в «Октябрь» на премьерный показ «Пурпурной розы Каира» – киноманка, проникнув из зрительного зала в экранное действие, изменяет решительно ход событий… Что за «Пурпурная роза…»?

– Тех тигровых креветок х… дождёшься, когда ещё откроют весь торгово-развлекательный центр, конь не валялся… а когда выловят тех креветок, по-русски сварят? – Зато до креветок будут колбасой торговать, с музыкой свой лабаз «Большой Ларёк» откроет и будут. Скоро уже откроет, вот-вот, мы за….сь там напольную плитку класть, подбирали одну к одной, перекладывали, фирмач велел, чтобы виды ихних городов похожими получались. Как точно подобрать-то? Церкви у них с круглыми куполами, колокольни – узкие-узкие, высокие, в небо залезают. Плитки-то фигурные, но х… подгонишь.

– На х… те колокольни? У нас в Волосове взорвали на х..

– И церковь?

– Церковь-то на х… взрывать? Там кино крутят.

– Фарш в новом лабазе будет, до х… фарша и всего будет.

– Я буду пельмени брать, беляши, а колбаса хреновая будет. Раньше докторскую возьмёшь, или украинскую…

– Всё, нет, как отделились, украинской. И сала…

– И докторской нашей колбасы ни х… не будет, только поддельная, без мяса, как заграничная из бумаги, вон и мясокомбинат наш «Самсон», Невзоров сказал, тю-тю.

– Как это – тю-тю?

– А так, разорили на х… одна вонища от дохлых свиней осталась.

– Не, «Самсона», я слыхал, когда разорился на х… богатей какой-то перекупил, с корейским банком снюхался и вместе перекупили.

– С корейским? На х… тем корейцам дохлые свиньи?

– А х… их, корейцев, знает. Когда итальянскую плитку клали, бригадир говорил, корейцы с «Большим Ларьком» заодно, чтобы телевизорами торговать.

У остановки притормозил двухэтажный, со стеклянным верхом, автобус «Вологда – Франкфурт», толкаясь, в автобус полезли парни в надутых куртках.

– Ездят и ездят, ездят и ездят, – проворчала, радуясь ли, негодуя, жёлтая каска.

– Кто ездит-то?

– Как кто, евреи. Вечно они туда-сюда.

– Почему евреи?

– У кого ещё деньги есть?

– Долой, долой! – доносились, слабея, охрипшие голоса.

Автобус заполнился, откатил.

– Возьмём по «троечке»?

– Не, мне «Степана».

– Ещё «Сабонис» в вагончике припасён, утром на ваучер обменял.

– Не, «Сабониса» я вечером с тестем раздавлю, у меня тесть пьющий. Где обменял? Раньше на поллитровки меняли, бумажка пустая, а литр уже дают.

Что за ваучеры ещё?

– Когда там больших креветок будут варить… почему медленно расчищают? – красная каска посмотрела по сторонам, – грязь, бурьян, ну упали дома, что кричать-то, расчистили бы, а то как свалка, не разобрать по кусочкам, как свинорой получается… так и к юбилею ни хрена не успеть…

– Свалка и есть свалка.

– Не, не расчистить… Потому и подрываются под свалку с торгово-развлекательным центром, что не расчистить, бригадир чертежи видел, говорит, центр большущий, до х… места надо, он и снизу и сверху будет, во всю длину будут шары гонять, да ещё с автостоянкой, гараж глубокий-глубокий, под него х… такую большую свалку расчистишь. И вывозить некуда.

– Как расчистишь? Там живут под камнями, часовни ставят.

– И хоронят, видишь сейчас? – поминки… Расчищать будешь, а там гробы. Где ещё хоронить-то? Вон, забор подступает.

– Забор надо на х… сломать, чинишь, подпираешь его…

– Ни х… его не починишь, доски пропеллером. Если какие приколотишь, так отрывают сразу и шастают туда-сюда, туда-сюда… сломать и всё…

– Ох. ли? Как сломать?

– Так, толкнуть бульдозером и… на х… этот гнилой забор?

– Не, нельзя без забора.

Из руин встал мохнатый столб пара.

– Рвёт и рвёт теплотрассу, вся в кружево проржавела.

– И вчера рвало, алкаш в кипяток угодил, как рак сварился.

– Положение было прочным, была страна-монолит, нас боялись, пока кучка предателей… а какой дерьмократические иуды на своём разрушительном политгешефте сорвали куш! – щетинистый красногубый толстяк в обвислом свитере, ковырявший зубочисткой во рту, пыхнул зажигалкой, поддел носком туфли банановую кожуру, – провернули ваучерную аферу, народ обобрали, всё евреям опять досталось.

– Просрали Россию, – злобно осмотрелся, прикурив, спутник толстяка в замшевой блузе; тощий, бледный, с ввалившимися щеками. А-а-а, отобедав в «Камелоте», куда-то опаздывали; замахали, закричали. – Сюда, сюда! По ухабам, объезжая мусор и обломы панелей, пропуская пьяненькие, повеселевшие под конец поминок фигуры, пробирался к нетерпеливым пассажирам жёлтый «Мерседес» с чёрными шашечками.

– Как расчистишь-то, там захоронения и люди повсюду, вилами с топорами встретят.

– И дорого расчищать, откуда денег-то столько взять?

– Деньги тю-тю! А всё гребут и гребут. Жируют и гребут.

– И отстроились, давеча халтурил у новой русской, такой дворец под «евроремонт» доделывал.

Рванул в небо ещё один столб пара, за ним – струйки потоньше.

Мимо промчался, скрылся в руинах низенький, в чёрной шляпе, пейсатый человечек с кислородной подушкой.

Поодаль пританцовывали, кружась, кришнаиты с бубнами.

Из-за большого холма, поросшего меж кучами панельного и кирпичного боя усохшей травой, грохоча, выкатили на досках дьяволята в расстёгнутых коротких кожанках. – Берегись, берегись, берегись, – кричали, грохоча, ловко управляясь с досками на извилисто-узкой, с рытвинами и камнями, дорожке.

Что ещё? Да, чуть повыше щербатого блока, на котором сидел Соснин, за витриной тканей, залитой холодным светом, за чёрным провалом в строительном мусоре, из которого выглядывал угол гроба, был бугорок, обвалованный погреб – или бункер – с большой, обитой жестью дверью в срезанном вертикально торце, жесть сморщилась, проржавела, кое-где поверх старой жести светлели заплатки новой. В дверь зачем-то, будто для обслуживания просителей-посетителей, врезали глухое оконце, тоже обитое, приладили и полочку, жестью же залицованную. Точь-в‑точь сухиновская спецчасть, – подумал Соснин и под выступом бетонного блока увидел чистенький, просто-таки сияющий, горизонтальный и узкий, как смотровая щёлка, застеклённый проёмчик. Из него, изнутри погреба-бункера, лился свет – синий, бирюзово-синий небесный свет экранов, с мельтешнёю таблиц, слов и формул на них ловко управлялись аккуратно одетые молодые люди; скольким богам, божкам отбили поклоны, какая собрана коллекция алтарей, но нашли новейшее многоликое божество, поделили на квадратики небо! Подфырчал малолитражный грузовичок; в дверь бункера заносили картонные кубы с телевизорами, дверь хлопала, певуче-жалобно повизгивали ржавые петли.

Чёрную, с позолоченными рельефными вензелями, карету вытаскивал из грязи за трос, выдыхая едкий голубой дым, грузовик «Камаз»… пиво закончилось?

Прошелестел тёплый дождик, зазеленела травка, дубовые кроны. Соснин обнаружил, что сидит впритык к открытой верандочке бистро, почти под вывеской «Корюшка – круглый год»; за ближайшим столиком шумно ворочался… тот самый? – могучая суконно-зелёная спина, жирный затылок, стрижка «под бокс». Чёрная кошка, направляясь к бистро, медленно пересекала разбитую, сдавленную руинными осыпями дорогу.

– Чего желаете к порционной корюшке?

– Солнышко, корюшки – большую сковороду, лады? И щи мясные в горшочке, картошечку с грибками, солёными огурчиками…

Ну и обжора, только-только шаверму слопал и уже…

– Что пить будем?

– Текила есть?

– Голд? Сильвер?

– Голд, голд! – поллитровку и лимон с солью. И, предвкушая, потянулся, привычно оглядел землисто-умбристые, припорошенные землёй горы обломков – над ними тут и там блестяще вздувались стеклянные сводики. Хлебнул из фляжки, которую, привстав, достал из заднего кармана штанов.

– А вот так и расчистишь, чего резину тянуть-то? – отставила бутылку жёлтая каска, – и гробы – на х… Там, в камнях, может, больше денег припрятано, чем надо, чтобы новые ларьки строить. Слыхали? Под той пятиэтажкой, что Томку с любовником завалила, старинный клад, когда их доставали, нашли. Порыли б получше, ещё бы на юбилей добавилось.

– Не, не клад – пачку долларов под книжным шкафом, новеньких.

– И золото партии можно найти!

– Ищи-свищи! То золото давно вывезли.

– Куда вывезли?

– Хоть в Израиль к себе! Вон сколько евреев ездит.

– Ездят и вывозят, ездят и вывозят. За один раз х… столько вывезешь.

– Мы, б…ь, уродуемся, они жируют и богатеют.

– С золотом навалом и документов секретных от коммуняк осталось!

– Находят, повсюду в мешках находят, «Совершенно секретно» за миллионы теперь печатает.

– Да, жили, копили, припрятывали, а ё…….ь всё на х… и всё – кишками наружу! – ласково обминала спинку воблы красная каска.

Официантка принесла поллитровку текилы и… ломтики лимона были густо посыпаны солью, выгибалась спиральками надрезанная, бледно-жёлтая кожура.

Справа от Соснина блеснуло стекло, заклеенное объявлениями: «Ищу мужчину со всеми удобствами и знакомствами, смотреть с 23 часов, Инна»; «Срочно женюсь на женщине, умеющей выводить клопов»; «Пухлый! Любимый мой! Куда ты пропал? Твой Толстый». Из-за стекла неслись взрывы, стрельба – в полутьме, на ярко вспыхивавших экранах гибли от прямых попаданий ракет космические корабли, рушились инопланетные небоскрёбы.

Соснин вздрогнул – заиграли-ударили куранты на колокольне Петропавловской крепости, загорелся ангел на фоне тучи; считал удары, но сбился.