Текст книги "Приключения сомнамбулы. Том 2"

Автор книги: Александр Товбин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 40 (всего у книги 80 страниц)

К козырьку стеклянного, пульсировавшего красными огоньками кафе крепился дырявый брезентовый тент походного госпиталя; из дырки капало в подставленное ведро… у прооперированного бедняги по краям раздутого разрезанного живота торчали резиновые сосцы. – Как свиноматка, – рассмеялся длинноволосый, строго одетый юноша, пропуская в дверь спутницу в кожаной распашонке и дырявых джинсах.

В кафе шампанское заедали колбасой, копчёной салакой.

Мелодия печального танго подплывала ближе, ближе.

чем только не торгуют, всё есть!

Мне бесконечно жаль… Маленький оркестрик, три старичка на раскладных стульчиках, в грязи – картонная обувная коробка для мелочи.

Барахолка с музыкой.

Чего им всем, снующим туда-сюда, бесконечно жаль?

– Главное, ребята, сердцем не стареть! – громогласно поделился секретом бодрости распухший бродяга, отбросил опустошённый шкалик «Распутина». – А на прицеп не хватило, – весело пожаловался Соснину, мотнул головой в сторону полотняной палатки, где торговали пивом.

Батон колбасы. Сколько стоит? А сырокопчёная? Бирюзовый бикини? Без химии? Сок натуральный? Только шёлк, хлопок, без синтетики… фиолетовые, белые, ярко-розовые мочалки, красная икра, чёрная, батарейки – толстые, потоньше, совсем тонюсенькие, фен, бактерицидное мыло, финское вологодское масло, апельсины, шампуни, кремы, вафельный торт, зеркальца, зеркала, мячи, плавленный сыр «Виола», лаковые итальянские туфли, турецко-американские джинсы, «Киндзмараули» в пластмассовых полуторалитровых бутылках, бело-синий фарфор, оренбургские платки, воланы для бадмингтона, филе судака, кальмара, датские креветки, тефлоновые сковородки, кожаные куртки, пиво, пиво, растворимый кофе, пиво, туалетная бумага, транзисторы, безразмерные колготки, луговое молоко, ряженка, голландский яичный ликёр, лук, лук-порей, редька, воронежский окорок, штепсельные розетки, шпроты, копчёный угорь, голубой унитаз, горные лыжи, водные лыжи, гвоздики, розы, ирисы, вишня с ликёром, курага, вяленый инжир, розовое масло, приём бутылок, лаваш грузинский, кольца с брильянтами, жемчуг, виноград чилийский, пиво, лаваш армянский, люстры, носки, вобла, «Мартини», пиво…

Рог изобилия.

И не было очередей.

Лишь толпились у шаткого пластмассового столика помятые пожилые люди, собирали подписи протеста, митинговали.

– Гайдара в отставку, долой! – выкрикивала активистка с самодельным плакатиком, на котором ненавистная фамилия была жирно перечёркнута.

– Правильно! Долой вместе с погаными торгашами, – поддерживала, поблескивая сигаретной витринкой, Клава.

– Давно пора в шею гнать!

– Сначала надо народ накормить, одеть, потом за реформы браться, долой!

– Долой! Долой! – охотно подхватывали покупатели.

всё ещё в сторону «Большого Ларька»

Остались позади митингующие, оркестрик; протесты и музыка затихали.

Посматривал поверх забора, увы, колокольня больше не появлялась, понятия не имел, куда шёл.

Шёл вдоль забора, только дощатого, старенького, покосившегося, кое-где, над пилообразными зубцами серых досок, оплетённого ещё ржавой колючей проволокой, но всё чаще проволочные пряди свисали, как безлистные плакучие ветви… ага, бетонными заборами ограждали лишь иллюзорные стройплощадки, деревянным… это был престранный забор, по сути не служивший преградой: отдельные доски – к ним вели узкие тропки – были прибиты к поперечной перекладине одним гвоздём, они сдвигались, в щели, воровато оглядываясь, словно контрабанду, быстро протаскивали поклажу, какие-то ящики, в прорехи деловито сигали туда-сюда люди, старикам и старушкам иные из них даже помогали переступать поставленную на ребро доску-порог, довольно высокий. Многие, переступая, крестились, как если бы проникали в иной мир, или – возвращались в него…

Из маленького грузовичка выгружали лёгкие металлические конструкции – тоненькие стойки, слоистые панельки. Каркасик монтировался на наклонно-вздыбленных обломах бетонных плит, служивших фундаментом, рабочие в чистых небесно-синих комбинезончиках подтаскивали прозрачный сводик, кран, укреплёный над кузовом, подхватывал игрушечный сводик, поднимал, махнув стрелой, монтаж получался быстрым, казалось, не требовавшим усилий.

Основание не удосужились выровнять… А если протечёт стеклянная крыша?

хоть умиляйся

Рядышком с монтажной площадкой, в руинах, штакетником кое-как огородили тощее растение, которое пробилось сквозь каменные завалы.

За растением ухаживала девчушка с лейкой.

глаза на лоб, и выше, в синее небо

Вдоль дощатого забора, заполняя интервалы меж подпорками-подкосами, которые не позволяли забору упасть, потянулись лотки и столы с прессой – глаза разбегались; оголённые красотки в сетчатых трусиках на броских обложках, откровенные кинокадры, ого!

Афиша звала на «Последнее танго в Париже», «Ночного портье». И – опять клубничка на лотках… и – какая! И свободно… мимо семенили дети с цветными рюкзачками за спинами.

Читал шапки: «Лесбиянка насилует голубых», «Тайное оружие маньяка – умерщвление оргазмом».

Ого, ого, вот оно! – из-под газет «Завтра» и «Послезавтра» выглядывали «Санкт-Петер-бургские Ведомости», невероятный – во всю ширь полосы! – жирный титул по верхней кромке. «Санкт-Петербургские…». На большом официальном фото – зал Таврического дворца, дубовый зиккурат президиума, на трибуне… несомненно, на трибуне был… Однако не прочёл подпись под фото, отвлёк вовсе невероятный анонс журнальной публикации Головчинера: «Бродский и Ходасевич, образы изгнания (математический анализ ритмов и рифм)». Анонс включал и врезку из текста: «Солнце Петербургской Поэзии закатилось, – брал с места в карьер Головчинер, – и теперь мы, благодарные современники безвременно ушедшего гения, с полным правом…». Что-о-о? Бродский умер? – Соснин опешил, захотел поскорей развернуть газету, так как головчинерская колонка переползала на другую страницу.

– Здесь не изба-читальня! – увядшая продавщица в пуховом берете и защитных очках навела их слепяще на Соснина. И поправила раскладку газет.

Протянул на ладони двадцать копеек.

Она снова навела выпуклые очки, молча повертела у виска пальцем, точь-в‑точь дама в толпе у танков.

Надумал сдвинуть газету, чтобы узнать хотя бы число, год, но продавщица пресекла его манёвр, бросив: все газеты сегодняшние!

И тут лохматая чёрно-белая собака с пышным, будто султан, хвостом подняла на Соснина преданные ореховые глаза, принялась лизать горячим шершавым языком ладонь, с любовью и недоумением, раздувая ноздри, лизала и с растерянностью посматривала на сутулого худощавого старика в обвислом светлом плаще и тёмной шерстяной шапочке, к руке которого тянулся поводок от ошейника, старик машинально покрикивал – Марфа, рядом, Марфа, рядом, и, не оборачиваясь, листал, листал какую-то книгу, а собака металась между ним, со спины неуловимо знакомым, и самим Сосниным, словно не могла выбрать подлинного хозяина, вдруг заметил, что и старик, приблизив к глазам книгу, которая, как свидетельствовала обложка, тоже принадлежала перу плодовитого Головчинера, украдкой следит за ним, вернее – за его отражением в витрине, да, он уже смотрел не в книгу, а на отражение Соснина, смотрел с удивлением и интересом, улыбаясь собственным мыслям… неужто Сашка? – мелькнула в дверях магазинчика стройная невысокая фигурка в коротких сапожках, коротком палевом пальто, золотистой косынке, блеснула глазами, зеленовато-серыми, и собака неохотно отстала, потянулась медленно за хозяевами; удаляясь, шли меж рядов, Марфа виновато оглядывалась…

У Соснина в который уж раз перехватило дыхание, смотрел им, уходящим, вслед, смотрел.

Пока не увидел новенькую, ещё сыроватую от клея афишу. Большими буквами: «Довлатовские чтения». И помельче: «ведёт мемориальный вечер…», и вовсе мелко: «Моховая, дом…»; мемориальный… неужто и Довлатов?!

– Ну и денёк! – вырвалось восхищённо-удивлённое восклицание из маленького транзистора, стоявшего на краю прилавка.

Сзади накатывал грохот, визг – бритоголовые подростки в коротких расстёгнутых кожаных куртках, узких чёрных штанах неслись на укреплённых на колёсиках досках, ловко надавливая большими тяжёлыми ботинками то на один, то на другой, скруглённый и чуть загнутый, как у широкой лыжи, конец доски, – доски, точно приклеенные к гофрированным подошвам, взлетали, одолевали преграды. Грохочущая орава свернула в ухабистую расщелину между руинными горами, ловко объехала похоронную процессию – гроб несли на руках к дыре в ломанно-бетонном, заросшем прутьями арматуры, склоне скорбной горы – орава на досках скрылась за грудами битых кирпичей и панелей, там и сям облицованных глазурованной плиткой-ириской, тускло отблескивавших наподобие ледяных торосов. На одной из уцелевших в вертикальном положении панелей сияла вывеска: «Студия красоты», на другой панели, наклонной – рекламировалась «Италия в вашей ванной»; буквы нервно мигали над выложенным разноцветной керамикой уголком Венеции в квадратном окне.

В руинную кручу был встроен и остеклённый с трёх сторон кубик, в нём, перед экранами белых телевизоров и плоскими пультами-клавиатурами сидели на вращающихся креслах аккуратно одетые и причёсанные юные боги.

Экраны ярко синели, будто южное небо.

Боги, бойко поигрывая пальцами, не отводили глаз от волшебной синевы, в которой рождались и умирали буквы, цифры.

как провожают самолёты

Девица в замшевой коричневой миниюбочке протянула бумажку; хороша! – чуть вьющиеся, с рыжеватым отливом, волосы, дивный разрез серых прозрачных глаз, красиво прорисованные полные губы… а какой длины ноги!

На бумажке – уменьшенная копия афиши: «Довлатовские чтения». Моховая… ведёт вечер… слово о Довлатове – Тропов; участвуют: А. Битов (Петербург-Москва), А. Генис (Нью-Йорк).

Да, похоже, и Довлатова нет уже.

Между витринами дробилось и разбегалось пространство, которое служило ко всему и комнатой смеха. Параллельно, передразнивая малейшее движение, заскользили справа и слева, быстро удаляясь или на миг застывая в изящных позах, готически-удлинённые, возвышенно-благородные двойники, их же, не отступая ни на шаг, сопровождали, пялясь по сторонам, притопывая раздутыми, как сардельки, ножками и загребая воздух уродливыми обрубками рук, приплюснутые кретинообразные карлики, укравшие у Соснина разгоравшиеся нездоровым любопытством глаза; наконец, выбрался из зеркального плена.

Побрёл по узкой, с выбоинами дорожке, по которой унеслась орава на досках.

Руины, расползаясь, превратили в тропинку некогда широкую улицу, возможно, шоссе. За остеклённым, сияющим изнутри синими экранами, кубиком виднелся ещё один, побольше, не кубик даже, куб – тоже прозрачный, сверкающий, с шикарным широким прилавком, который протыкали лебедиными шейками пивные насосики с эмалево-латунными ручками, и объёмной буквенной вязью во весь фасад: «пиво, сваренное для вас», чуть поодаль – тощие деревца и коробчатый параллелепипед, но ветхий какой-то, с застарело-грязными стёклами, из-за него тяжело взлетал толстый, с бело-сине-красной полосой и трёхцветным флажком на хвосте самолёт.

В глубине параллелепипеда, слева и справа фланкированного бугристыми, заросшими бурьяном руинами, обозначился пластиковый барьер, разделённый на отрезки весами для взвешивания багажа, к барьеру тянулась очередь, её огораживали бордовые бархатные канатики. У роскошных чемоданов из жёлтой кожи, в окружении щебетавших и оживлённо жестикулировавших дам со следами былой красоты на лицах стоял импозантный, в бежевом мохнатом пальто… несомненно, это был Шанский! Потяжелевший, обрюзгший, непривычно солидный, хотя молодые глаза искрили. Провожали его поблекшие, но узнаваемые всё-таки Милка, Людочка… о, – старая любовь не ржавела? – выцвела и располнела Зиночка, лаборантка кафедры. А почему я не провожаю Шанского? Он так быстро успел получить визу, собраться? Даже не выпили накануне отлёта, – поразился было Соснин, – и почему нет среди провожающих Бызова, Бухтина? Откуда у Шанского эти пижонские чемоданы, верблюжье пальто? Или… препротивный холодок пощекотал внутренности и угнездился где-то там, где должна была пребывать душа, сама душа ушла в пятки.

Или… Часы над дверью аэропорта стояли.

В дверях высился огромный небрежно одетый негр, сложил рупором ладони, звал кого-то из упавшей вдруг темноты. – Ива-а-н, Ива-а-а-н…

И сразу тьма рассеялась, пролился жиденький дневной свет.

– Сходите, вам будет интересно! – улыбнулась девица, похоже, та самая, длинноногая, в замшевой коротенькой юбочке… вертел в руке афишку «Довлатовских чтений».

Но смотрел-то Соснин на изумительно сработанную, подсвеченную изнутри, как объёмный слайд, стеклянную афишу с яркой диагональной надписью по белому, с позолотой и зеркалами, залу половцевского особняка: «Всемирный Клуб Петербуржцев представляет». И – ниже, по горизонтали – «Город как текст». Лектор А. Шанский (Париж).

– Постер устарел, лекция позавчера была, – объяснила стройная рыженькая девица с замшевым коричневым лоскутком на бёдрах. Будто бы одинаковые… или – в глазах двоится? Пока Соснин соображал – она вручила ему билетик-афишку. Или это была другая девица? – за немытым витражом не стало Шанского, провожавших. Исчезли и негр, девица… только что благоухала рядом.

От зеркалистой, собранной из листов идеального закалённого стекла автобусной остановки отваливал старенький чадящий автобус.

На обшарпанную дверь аэропорта служительница в лётном, в талию, синем кителе вешала амбарный замок.

круги перед глазами, перед недостроенным «Большим Ларьком», в нём и за ним

Из руин тут и там выросли уже рощицы тоненьких железных стоек, тут и там блестели стеклянные скаты крыш; складировались штабельками стеклянные сводики, разноразмерные арочки; в крайней секции, примыкавшей к свалке строительного мусора и пищевых отходов, открывался «Аппенинский кофейный домик» – как раз перерезалась лента.

«Шаверма-мебель-кожа-дублёнки-пиво-кофе» – полыхнул неон.

К вони со свалки примешались ароматы уксуса, бараньего жира; чистенькая буфетчица дёрнула рычажок…

А грузчики вносили затейливые диваны с бегемотоподобными подушками, скруглённый буфет с множеством арочных дверок, похожий на кусок Колизея.

Дразнящий аромат молотого кофе.

– Эспрессо? Двойной? – соблазняла буфетчица. Защекотало ноздри, но не просить же милостыню!

– Потом реформы, потом! Пусть сначала народ накормя-я-ят!

– Долой Гайдара, долой! – неистовствовали, идя по кругу, пикетчицы, – обобрал народ, долой!

За стеклом две одинаковые рыжеватые девицы – не те ли, что вручали ему афишки «Довлатовских чтений»? – жадно пожирали пирожные.

– Долой Гайдара, долой грабительские реформы! Нет капитализму! Долой!

– Егор Тимурович, здравствуйте! – улыбнулась красотка в сияюще-многоцветном телевизоре, висевшем над кофеваркой, – у наших зрителей скопилось немало вопросов и, надеюсь, вы проясните…

– Даёшь Са-а-авецкий Са-юз! Долой реформаторов-воров! Долой реформаторов-разрушителей!

– Конец, Света! – глянув на часики, торопливо вытерла бумажной салфеткой рот одна из девиц… забулькало рядом пиво…

Какого ляда они на часы смотрят? Или у них – идут? – Соснин давно заметил, что стрелки на круглом циферблате, вмонтированном в стену, свежеоклеенную обойной панорамой лесистых аппенинских хребтов, не двигались.

Из-под картонной, под дуб, перфорации по стене стекал на полированный прилавок люминесцентный свет.

Буфетчица щёлкнула кнопочкой на овальной ручной панельке и телекрасотку с плотным затылком её собеседника сглотнула тьма, из тьмы тотчас родились, чтобы прожить мгновение, юные, стриженые под «сессун» битлы в костюмчиках, с галстучками, битлов сменила привставшая в стременах эффектная амазонка, но её заволокли чернильные дымы, загрохотали батареи ударных, из дымов выпрыгнули чёрные извивавшиеся фигурки, они ломались в поясницах, дёргались, прижимая к животам электрические гитары, как тот прыщавый, в драных джинсах парнишка, который приваливался к танковой гусенице и бил, бил, содрогаясь, по струнам.

– Конец, конец, Алиса!

– Са-а-авецкий Саюз! Са-а-авецкий Саюз! – нараспев вопили пикетчицы. – Восстановить Са-а-вецкий Саюз!

рок (концерт на руинах)

Подсвеченные дымы поднимались из-за ларька, бах-бах-бах, – забабахали рядом совсем ударные, и щемяще проплыл блюзовый фортепианный пассаж, за которым пробно вступили с коллективной мощью струнные, много-много скрипок, виолончелей; на крыше ларька виднелся сильный динамик.

– Спонсор трансляции, – пискнул голосок из транзистора в руках детины, облачённого в военный камуфляж, – пивоваренная компания…

– Банду Ельцина под суд! Са-а-авецкий Саюз, Са-а-авецкий Саюз!… О, как она запевала когда-то – взвейтесь кострами синие ночи… опыт пионервожатой не пропал даром! Старенькая Клава возглавляла пикет.

Валя Мысовский щёточками шелестяще пощекотал тарелки, и, – тук-тук, – звеняще постучал палочками. Додик продул трубу.

Настроечная какофония музыкальных тем. И рассветная Москва-река, и ночь на Лысой горе; и бетховенская напористость рока.

Громовержец грудным голосом Эльвиры Трафовой взял несколько ля.

Или началось исполнение?

Трансляция шла по радио, телевидению, а концерт натурально бушевал на задах недостроенного пока, но уже частично, в отдельных секциях, функционировавшего «Большого Ларька». У торца разгрузочной рампы, к которой по пандусу тяжело подъезжали фуры с товарами, впритых к штабелю ящиков и в фокусе сильных софитов блестела поднятая крышка белого рояля, на руинах – на склоне, образованном обломками плит перекрытий и фасадных стен, меж вкривь и вкось торчавшими арматурными стержнями, прутьями – располагались изящные нотные пюпитры гигантского симфонического оркестра. Сбоку примостились балалаечники, квартет аккордеонистов, гусляры; испускали цветные дымы рок-группы; чуть выше симфонического оркестра восседал, сверкал золотом и серебром труб джаз-бенд в кремовых пиджаках.

Между музыкантами, взбираясь на кучи мусора, кирпичного боя, пропадая за осыпями расколовшихся панелей и опять возникая, извивалась сколоченная из досок дорожка-подиум. По подиуму…

– Продолжаем трансляцию концерта…

«Мясо-морепродукты» – подмигивала реклама.

– Банду Ельцина под суд! Гайдара на нары! Са-а-авецкий… – крики отрепетированно ли, импровизационно вливались в реквием Верди, который выпевал растянувшийся по неровному серпантину-подиуму взволнованный хор.

– Что за концерт? – спросил Соснин, стиснутый молодой толпой.

– «Поп-механика», – отхлебнула из бутылки пива длинноногая рыжеватая девица в короткой замшевой юбочке и кожаной распашонке.

– И кто дирижёр?

– Курёхин!

– А режиссёр?

– Курёхин!!!

– И пианист?

– Да! Да!

Отъехала порожняя фура, занялось зарево, на фоне его под барабанную канонаду силуэтно прогарцевали по руинным холмам амазонки с луками. Соснин увидел, как пианист, вылетевший из-за вертикального рояльного плавника, прыжками припустивший вдоль хора, замер в конце поющей цепи и по-дирижёрски энергично взмахнул руками, метнул миллион молний в помпезный разношёрстный ансамбль. Хор и музыка великого итальянца смолкли, джаз-бенд тихонько обронил фразу из «Каравана», и по подиуму, покачивая горбами, пошли верблюды, ветерок донёс жаркую колкость пустыни, пыль развалин, вонь мочи, пота, немытых тел – девица в распашонке опрыскала себе подмышки дезодорантом. Тут же сфальшивил пастуший рожок, и вразнобой захрюкал-замычал скотный двор, закукарекали петухи, гомоня, бросились на штурм руинного бугра бабы с клетчатыми клеёнчатыми баулами, пока пожарные в касках поливали зарево из бранспойтов… И дирижёр снова взмахнул руками, Додик Голощёкин отложил короткую мельхиоровую трубу и – под подбородок скрипку, и, как бандарильи в быка, вонзили смычки в небо спиваковские виртуозы, и все музыканты, все-все, с аккордеонистами, гуслярами, чудесно синтезировали звук лопнувшей где-то в глубинах вселенной струны, за ним – запоздалый взвизг, как если б испустился мировой дух, а за бездыханной паузой, из мига волшебной вдохновляющей тишины софиты извлекли полноватого блондина с косичкой, с ангельски-мелодичным: с ними золотой орёл небесный…

– А это кто?

– Гребенщиков! – удивлённо глянув, выдохнула рыжеватая девица.

«Копчёные мидии из Таиланда» – дрогнули буквы над новой секцией недостроенного ларька, когда Гребенщиков допел, а лучи, пошарив, нащупали в малиновом облаке дыма расхлябанного великана. Наскипидаренный неприкаянный шалопай дёргался, выбрасывал в разные стороны и вверх, и куда-то вниз, ниже помоста-подиума, руки, ноги, да так, что, казалось, по швам разлетятся необъятный желтоватый пиджак, узкие зелёные брюки-дудочки… Трагический шут-великан, неутомимый, дивно ритмичный, быстрый; звенели и грохали тарелки, саксофоны взвывали, плакали.

– Гаркуша! Гаркуша-а-а-а! – ревела толпа.

– С сердцем плохо, сердцем… запахло валокардином.

Тем временем на подиум, вытесняя хористов с верблюдами, под задорную музыку некогда модного чухонского танца выдвигалась цепочка драм-артистов. Ухватив друг дружку за талии, скакали Ванесса Редгрейв в красно-клетчатой, блоуаповского покроя, юбке, Пьер Ришар в разноцветных ботинках, Кирилл Лавров в ленинском гриме…

Последним в змеевидной цепи скакал пианист-дирижёр-режиссёр, скакал и оглядывался, скакал и оглядывался. Телевизор, висевший над кофеваркой, давал крупный план – капельки пота, весёлые удалые глаза, глумливая моцартовская ухмылка.

– Курё-ё-ёхин!!! – задыхалась толпа.

Скакал и оглядывался, скакал и оглядывался. Пока цепь не замкнулась в круг.

– Ура, Курёхин! Ур-р-р-а, Ку-р-р-рёхин! Ур-р-р-а!

Тускнели зарево, струи.

Гасли огни.

дымовая завеса опустилась как занавес

– Лучше не водой тушить, пеной, – доказывал приятелям подросток с бутылкой, – пеной было бы классно.

– А Трафова – под фанеру?

– Ты что?!

Из пикапчика выгружали пластмассовые ящики с пивом.

– Слышали про Довлатова? Знаете кто это? Сходите, не пожалеете, – поставила под куст пустую бутылку девица и вручила Соснину знакомую афишку. Она?

– Вы поклонница Довлатовской прозы?

– Нет, я менеджер по продажам.

Распухший небритый малый, с искусной деловитостью грибника обыскивавший кусты, подобрал бутылку. Осклабился. – Чекушку принял, на прицеп не хватает.

Медленно протрусила кобыла с мокрым крупом, усталая пропылённая амазонка в седле, задевая ветки, жадно пила из банки «Heiniken».

Шаверма тоже пользовалась успехом.

Собаки ловили объедки.

у рыбно-обувной секции «Большого Ларька»

Вздувались прозрачные сводики, блестели, слипались, будто бесцветные икринки; людские ручейки втекали под разновысокие арочки…

Дыры в деревянном заборе заделывались наглухо, кровельным железом или – напросвет – сварными решётками из арматурных стержней, железными лифтовыми сетками, в одном месте использовали даже изрядно проржавевший пружинистый кроватный матрац, там, сям поверх забора крепился козырёк из неструганых досок, который поддерживали подкосы-кронштейны; идя вдоль забора под козырьком, надо было ритмично наклонять голову, чтобы не набивать, задевая кронштейны, шишек… тут вертикальные доски раздвинулись, Соснина чуть не сбил с ног дюжий малый, тащивший тяжеленный ящик с консервированным шпротным паштетом, за ним пролез пьяненький бродяжка с бренчавшей авоськой пустых бутылок, за ним – ещё один грузчик с картонной коробкой копчёных мидий из Таиланда.

Подошёл к стеклу.

Сёмга, севрюга, форель, стерлядь, белужьи балыки, исландская сельдь в винном соусе, марокканские сардины, канадские лобстеры, тихоокеанский тунец в собственном соку, дамские туфли из крокодиловой кожи с отставленным каблуком из бивня моржа, лакированные лодочки, прошнурованные китовым усом, печень трески, акульи стейки, тигровые креветки, мокасины из тюленьей выворотки…

Туфли вращались на стеклянных горках среди аквариумов, бассейнов, где гоняли волны метровые осетры.

«Salamander» в «Океане» – загорались и гасли, загорались и гасли буквы над скруглённо-изогнутым козырьком, прозрачным, как рыбий пузырь.

– Спасибо, Егор Тимурович, за интересную беседу, до новых встреч, – попрощалась телекрасотка, и – брызнула в глаза восхитительная океанская бирюза, и уже манил белый пляж с гнувшимися на ветру пальмами, и падал кокос…

«Завтра», «Послезавтра», «Через неделю» – газеты протеста на брезентовой подстилке, жестянка для денег… что ещё?

– Будущее за нами! – агрессивно наседала голосистая старуха-пикетчица на остриженного под ноль юного плечистого волонтёра партии катастрофистов, тот молча, буря прохожих наркотическими зрачками, раздавал бесплатную газету «Завтра не наступит».

Послышался колокольный звон, мелькнула над забором непривычно чистенькая – бело-жёлтая, с крытым тёмно-коричневой медью куполом и золотым крестом – колокольня Владимирского собора, но вновь её заслонил краснокирпичный замок, на главной его башенке начали бить часы, задвигались металлические павлины – задёргали головками в такт ударам, зашелестели коваными хвостами. Соснин не догадался сосчитать удары; из строительного мусора и груды станин, ржавых кроватей, придавивших торс портновского манекена, торчала женская гипсовая рука, валялись крупные куски цементной штукатурки – угол карниза, расколотая надвое коринфская капитель.

Из руин ударил парящий гейзер, быстро разливалось окутанное густым клублением озеро, из клокотаний кипятка неслись крики.

– Трубу прорвало, трубу прорвало… – кипяток, бурля, прибывал.

Госпиталь заволокло паром, судя по суете силуэтов, начиналась эвакуация.

Опять ударили звонко и совсем близко колокола, многие на ходу крестились.

Зажав подмышкой плакатик с проклятьем Ельцину, истово, трижды, перекрестилась Клава.

Выстрелила дверца японского джипа, оставившего на газоне глубокий гофрированный след. Через парившую лужу сиганул водитель в небесно-голубом комбинезоне, с механической ловкостью расстегнул потайные замочки объёмного слайда «Всемирного Клуба Петербуржцев», вместо рекламы лекции Шанского… Соснин узнал гостиничного, сопровождавшего на запятках лимузин, синещёкого грума, сменившего работу и униформу. Засветилась надпись по диагонали: «К Довлатовским чтениям. Проект клуба «Устои» и издательства «Мостостроитель». И по горизонтали: «Города мира».

Бывший грум шлёпал по грязи к джипу, колёса уже лизал, паря, кипяток.

По голубой спине белыми буквами – «Служба Постеров».

Что за «Постеры», чёрт возьми?!

– Начинаем показ многосерийного документально-публицистического телефильма, посвящённого юбилею… – неслось с экрана, – спонсоры показа…

из истории одного города (вступление: тектонический сдвиг)

Чарующий осточертевший Чайковский, прыжки, шпагаты коричневого трико.

Титры по шеренге маленьких лебедей.

Благодарность спонсорам на фоне московской толпы, танков. Панорама с птичьего полёта – оба – старый и новый – «Националя», «Москва», стволы танковых пушек над головами; в кадр влезли железные прутики ограждения высотной круглой площадочки, русые пряди, которые перебирал ветер, полоскания трёхцветного флага.

Накренились над карнизом алебастровые фигуры рабочего и крестьянки.

– По информации наших источников мэр Собчак вернулся… в аэропорту «Пулково» его встретил с надёжной охраной… – спокойно сообщил репортёр, и, во весь экран, – Дворцовая площадь, ор тысяч и тысяч глоток: фашизм не пройдёт! Ельцин! Собчак! Фашизм не пройдёт! Ельцин! Собчак!! Собчак!!!

Откуда взялся этот Собчак? Мужчина в соку, оратор.

– Да, мы начнём свой рассказ с того драматичного августовского дня, когда… – на камеру с микрофоном в руке пошёл высокий мужчина лет тридцати с обиженным детским личиком и мелко-мелко завитыми длинными волосами, – когда, – плаксиво продолжал он, – внезапный поворот новейшей русской истории дал импульс возрождению, как думалось, навечно погребённому в культурном слое Петербургскому мифу.

Тут случилась перебивка, поспешно раздевалась ошалелая парочка, сладкий баритон, нахваливая немецкое качество презервативов со смазкой, взывал: поверьте в латекс, почувствуйте разницу!

Затем с пальмы медленно, опровергая закон всемирного тяготения, падал кокос.

И, наконец, голос с экрана: вы смотрели анонс… показ первой серии…

нормальный обвал, не заметили, а Соснина ненароком заподозрили невесть в чём

С гулом осел, утонул в пепельно-жёлтом самуме дом.

Никто из прохожих не повернул головы.

И ни свистков-гудков, ни одной «Скорой помощи»! А, тарахтя и воняя, остановилась кавалькада никелево-лаковых мотоциклов с чёрными седоками, так лишь киношного вида, затянутая в кожу блондинка, вспорхнувшая с седла, чтобы купить в ларьке «Пепси», пожаловалась косматому, широко расставившему ножищи пузану за рогатым рулём. – Ну и пылища!

Руинные осыпи наступали, проезд сузился…

– Суки, когда дорогу поправят, кипятком размыта, обломками завалена, – незлобиво ругнулся мото-толстяк и устрашающая кавалькада тронулась в путь, огибая дубовые стволы, по разъезженной в грязь траве.

– Кто такие?

– Байкеры, у них слёт в Зеленогорске, – бросил рыхлый парень в спецовке, который перетаскивал со свалки тиски, проржавленную станину к новообразовавшейся после обвала нишке в руинах, над нишкой уже висела самодельная надпись по жести: «Ремонт валов, вулканизация», рядом валялась большущая шина.

Провожая мотоциклистов, из ларька понеслась вслед удалявшемуся тарахтению моторов песня: пива – море, водки – ураган!

– Что за байкеры?

– Они на мотоциклах живут, ездят и таким макаром живут, – отложил «Позавчера» краснолицый белоусый старикан в соломенной шляпе. И громко откашлялся в кулак. – Вот, пишут дом упал, а где, когда? Раньше писали про построенные дома… кому теперь верить?

– Я Лебедю верю, – признался парень, подкатил рулон резины и включил телевизор.

– Всё развалилось, трубы рвутся, но прёт и прёт, – вздохнул старик.

– Что прёт-то?

– Жизнь! – зло пробурчал старик. – И богатство прёт, как прёт…

– На хозяина-богатея, японский бог, не буду ишачить, замордует, три шкуры спустит, – мычал парень, передвигая волоком шину.

– Прёт и прёт, – повторил старик.

Ветер расшевелил кроны двух могучих дубов – расшумелись, затрепетали; высоко-высоко, в подвижных кружевных наслоениях радостно прыгали и кричали птицы. Сколько их, разных, больших и маленьких, сновало и счастливо пело в лиственных колыханиях, прокалываемых солнцем. Весёлым и свистяще-пронзительным голосам аккомпанировали шелест листьев, поскрипывания ветвей.

Ворона шумно взлетела с деревянного забора, скрылась в листве дуба. Забор закачался; ветхий, а не ломают… заклеивают афишами, объявлениями – «купим волосы», «купим волосы, цена договорная», «секс по телефону». И украшают – две прорехи в заборе были старательно забраны металлическими штангами с приваренными кузнечными произведениями – бутонами неведомых ботанике многолепестковых соцветий, третью прореху, чуть в стороне, за прохудившейся брезентовой заплатой, выполненной наспех, бригада рабочих в ярких касках заделывала железной решёткой в духе строгих петербургских мотивов.