Текст книги "Приключения сомнамбулы. Том 2"

Автор книги: Александр Товбин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 51 (всего у книги 80 страниц)

– Вы сказали – исключая цитаты – и по сути сами ответили на свой вопрос. Мы знаем Набокова-автора, а каков человек… не понять даже из писем и мемуаров, он, замкнутый, презиравший публичность, – тотальный автор, подчинивший авторству и личную жизнь, для него и сон, который он описывал жене за завтраком, оставался черновиком.

Экраны справа и слева расхохотались.

– Я спрашивал о Манне… почему, кстати, он такой многословный?

– Манн полагал обстоятельность условием занимательности. Такую установку, конечно, трудно принять теперь, когда литературную моду диктует «экшн», а бытовую – скоротечная языковая корявость, слэнг, словарь людоедки…

– Попрошу короче, чётче и проще, мы не на научном симпозиуме и не в интеллектуальном клубе, э-э-э, у нас коммерческий канал, мы учимся на печальных ошибках коллег, заигравшихся с кучкой высоколобых зрителей, мы и сейчас, беседуя с вами, следим за рейтингом… по хохотавшим экранам бежала строка: мужчины с нарушениями эрекции, позвоните по телефону…

Камера заинтересовалась фоновым холодным оружием.

Однако Валерка опять разгонялся с мальчишеской своей прытью: Манн – иной, иной, в публичность, как и в художественные тексты, он охотно транслировал собственное величие. Но под конец жизни, в итоговом романе, Манн с самоубийственной и одновременно подкупающей откровенностью смоделировал двойственность своей личности, он ведь расщеплялся надвое, на великого художника, хищно-прозорливого, обладавшего формальной дьявольской изощрённостью, и – чувствительного, восторженно-наивного в своей благонамеренности, недалёкого бюргера, от лица которого велось повествование и над которым сам Манн на страницах «Доктора Фаустуса» добродушно посмеивался; вот и удивления – написал-то сложные интеллектуальные романы один, ехал по Невскому другой… он хотел, переходя из образа в образ…

– Помилуйте, нам сейчас не до тонкостей духовных соблазнов!

– Таким образом… таким образом, хотя раньше, работая над «Романом как тайна», я до этого не додумался, напрашивается вполне правдоподобное и отнюдь не мистическое объяснение мутных плёнок, всех неожиданностей погони за подозрительной машиной по Невскому. Это была просто-напросто погоня за тайной, которая, сколь обманчиво ни приближайся к ней, останется неразгаданной; погоня за тайной, зарядившей и непрестанно подзаряжающей художественную фантазию…

– «Роман как тайна» покорил меня напором идей, – не давал договорить Белогриб, – но вашей фундаментальной монографии, оригинальному методу художественных разысканий и интерпретаций мы намерены посвятить специальную передачу.

– В конце концов, всполохи художественных образов, сны, грёзы и содержат в себе творящую, таинственную энергию, – не мог остановиться Бухтин, – разве словоохотливый Манн своим подробнейшим «Романом одного романа» приблизил нас к раскрытию тайны «Доктора Фаустуса»? Ничуть! Большой Роман принципиально неисчерпаем, в нём – много романов…

Невидимый клинок рассёк Валерку наискосок, покачнувшись, исчезла кирха.

задний ход

– Спасибо! – к ужасу Соснина, прилипшего к экрану и возжелавшего прояснений, пресёк филологическую аналитику Белогриб, его как-будто перестал интересовать поиск ответа на главный вопрос программы, вопрос, из-за которого сыр-бор разгорелся, – уходит спутник, а у нас остались другие вопросы, итак, – Валерка послушно сросся из двух неравных половинок, кирха привычно воткнулась в небо… Wunderbar! – донеслось из мюнхенской студии.

– Итак, теперь мы всё же вернёмся к цифрам или точнее – к числам. Белогриб прямо посмотрел в объектив. – Были ли вы, Валерий Соломонович, в тот далёкий день, 2 июля 1977 года, в «Европейской» гостинице?

– Был!

– Отвечаете так уверенно?

– Я там ежедневно кофе с коньяком попивал!

– Не будем углубляться в меню преследуемого по пятам диссидента, – строго вёл допрос Белогриб, – но почему же вы запомнили именно тот день, именно то число? Не потому ли, что в тот день умер Владимир Владимирович…

Если ты не мент, возьмут и тебя… – пел помолодевший и похудевший Гребенщиков.

– Нет, об этом печальном событии я узнал позже. Всё прозаичнее – именно в тот день меня арестовали.

из ряда вон

– Ещё одно совпадение! – разыгрывая удивление, всплеснул ладонями Белогриб, – расскажите-ка поподробнее о своём аресте, история обрастает до сих пор небылицами, тем более, что на слуху осталось громкое судебное дело Бродского, ваше почти забыто, вы так поспешно эмигрировали после освобождения…

– Моцарт отечество не выбирает, – с усмешкой повёл плечами Ойсман.

– Ну-у-у, – Валерка оставил без внимания реплику Ойсмана, – ну-у, после «Европейской» я заглянул в «Сайгон», Тропов с Рубиным, помню, из-за стекла поманили вместе победокурить… ладно, меню опустим, в метро, в вестибюле «Владимирской», куда я после «Сайгона» зачем-то, будто повела судьба, сунулся, меня дружинники скрутили у турникетов, мол, выпившим вход запрещён, хотя я…

– За столь мизерную провинность – под суд, в ссылку на Колыму?

– Это послужило зацепкой, моим вечным преследователем ещё со школьных лет вымечтанной; старый олух за мною всю свою бессознательную жизнь гонялся и вдруг – натуральнейшая удача! В милицейском пикете мне в карман подсыпали щепотку марихуаны, которой я не нюхивал сроду, затем развили оперативный успех, ко мне домой, к Пяти углам, заявились, в книгах порылись, нашли, как по заказу, порошковое зелье позабористее, чуть ли не героин, короче, подвели под статью. За тунеядство неудобно стало после Хельсинкского акта сажать, уголовный повод искали.

– Времена не выбирают, – вздохнул, развёл короткие ручки Ойсман.

– Точно, – захохотал Валерка, – златыми бы устами Саула Ефимыча, а с ним мы сроднились на манер доброго палача и сквалыжной изворотливой жертвы, мёд пить: времена бывали похуже! Моё-то скучное дельце шилось существом вполне бездарным, не злобным, предпенсионно-вегетарианским. А вот отцу моему, когда в тех же кабинетах допрашивали, досталось. За кругленькую сумму я недавно в коммерческом музеефицированном архиве Отдела Культуры, – выразительно глянул на Ойсмана, – в том секторе архива, что за двумя постами вооружённой охраны и бронированными дверями – пролистал совсекретную папку, чудом не уничтоженную, хотя в дни провала августовского путча Большой Дом торопливо заметал самые значимые следы…

– Ваши подпольные статьи тоже не уничтожены, милости просим, если надумаете собрание сочинений издать, – улыбнулся Ойсман, хотя улыбка получилась колючей, – при всей значимости ваших статей их нет нужды хранить за постами автоматчиков и бронированными дверями.

– Отцом, – не пожелал опускаться до ответного укола Бухтин, – занималась стальная парочка следователей. Некто Фильшин, дослужившийся потом, когда в «деле врачей» поусердствовал, до расстрела, нагнетал политические обвинения, а напарник-Литьев, судя по вопросам его, невежда редкой дремучести, тоже, как удалось узнать, плохо кончивший, с притворной доброжелательностью пытался выудить из отца объяснения заведомо непонятной ему, но в силу самой этой непонятности опасной, враждебной, антинародной сути отцовских идей, пытался залезать в научные дебри… – И почему евреи такие все шибко умные? Каждый корчит из себя царя Соломона, – забалагурил во внезапной мёртвой тишине, занимая очередь в уборную, Литьев; он в те дни допрашивал Соломона Борисовича! Вновь прорезался голос Бухтина. – Будучи в молодом соку, играя в злого и доброго следователей, они напару отца по-стахановски мучили и замучили.

покаяние

Ойсман вздохнул.

Белогриб перехватил инициативу

– Спасибо, спасибо за полную драматизма исповедь, в ней так неожиданно сомкнулись судьбы… Да, мы пережили глухие страшные годы, но покаяние не отменяет… и даже наше трудное время, точнее – смута, в которую вверг великую многострадальную страну правящий преступный режим, – это наша история, мы обязаны знать её, помнить, чтобы никогда и никому… никогда…

Валерку, кирху сглотнула тьма.

последняя песня

Здесь дворы, как колодцы, но нечего пить… нечего пить… нечего пить… Гребенщикова не отпускала овация.

а-а-а, (после рекламы) замелькали кадры почти забытого уже Сосниным эротического триллера

– Поверьте в латекс, проверьте! «Durex» всегда с тобой! «Durex» всегда с тобой! – реклама презервативов по длительности, наверное, превосходила самый долгий, если он зарегистрирован в книге рекордов Гиннеса, половой акт.

Наконец-то!

Быстро и ловко, как обезьяны, друг за дружкой соскользнули по верёвочной лестнице на выхоленный газончик с белыми креслицами и карликовыми деревцами в керамических мексиканских кадках. Долговязый убийца – тот, что стрелял из карабина, – сдёрнул лестницу, запихал в сумку. Толкнул стеклянную дверь, вызвал в мясисто-мраморном холле лифт – Соснин сообразил, что спустились бандиты не на стриженый земляной газон, а на террасу с синтетическим озеленением на выступе небоскрёба.

Камера со скоростью лифта падала в зеркалистое ущелье, смотрела вслед увозившему бандитов автомобилю.

Щёлк.

Здесь дворы, как колодцы, но нечего пить… нечего пить… – Гребенщикова заставили спеть повторно.

из истории одного города (серия восьмая: бегство Собчака)

– Позор симулянту-Собчаку и врачам-укрывателям! Позор! Собчака под суд! Вор должен сидеть в тюрьме! Народ не простит! – на мокром асфальте, перед неряшливо-мрачным больничным фасадом устало топтались старики и старухи под водительством детины в кожанке, вооружённого мегафоном. И – крупным планом – пышная шевелюра, каштанно-рыжие жёсткие завитки, и – детский овал, жалобное негодование. – Травлей, которая довела-таки до инфаркта бывшего мэра, дирижировала генеральная прокуратура, хотя усердствовали местные исполнители в погонах и без, при том, что губернатор Яковлев держался в тени. Тем неожиданнее стал вылет больного Собчака в Париж на санитарном, тайно зафрахтованном в Финляндии, самолёте…

Щёлк.

бронзовая болезнь, обострение на пике здоровья

– Мы на Николиной Горе, в подмосковной обители кинорежиссёра с мировым именем… здесь, под стройными вековыми соснами… Прогуливались по тенистой дорожке – высокий спортивный, загорелый Андрон в узких синих джинсах, чёрной, от Армани, майке, и интервьюерша, сменившая вечернее зелёное платье с вырезом на светлый брючный костюм; у неё эффектно блестели локоны.

– С возвращением, Андрон Сергеевич, успешно ли прошли переговоры в Голливуде, достигнуто ли взаимопонимание с гильдией сценаристов?

– Без проблем, мы на хорошем английском переговаривались. И потом я их всех знаю там, как облупленных.

– А первые домашние впечатления? Модно стремительности российских перемен поражаться, считать, что и после недельной отлучки возвращаешься в другую страну!

– Какие-такие перемены? Россия уже тысячу лет не меняется, ещё тысячу лет у нас не будет свободы и демократии.

– Сейчас разве мы не свободны?

– Нет!

– И вы не свободны?

– Я?! Не обо мне речь, у меня имя и деньги есть.

– Неужели мы, безродные и безденежные, обречены?

– Мы в православной стране живём, всё – скопом, колхозом, нам застойный соборный дух дороже, чем дело, нам ничего нового не обещает судьба увидеть.

– Вы успели посмотреть всполошившие киноманов картины Германа, Сокурова?

– Нет, я их не смотрю.

– Отчего же?

– Они для себя снимают, не для зрителей.

– Но ведь кино – искусство?!

– Искусство для искусства на целлулоиде – это авторская блажь, нонсенс. Снимать в рассчёте на кунсткамеру-синема? Но как, где прикажете отыскать продюсера? Кто на красивый ветер готов выбрасывать деньги?

– Чем же становится кино?

– Зрелищем.

– Останутся другие искусства?

– Не останутся, все искусства пожираются зрелищем!

– С помощью телевидения?

– Конечно! Телевидение не убивает, но обесценивает искусство в глазах всё большего числа людей, телевидение вербует всех, кто готов променять серьёзность на бездумность и смех. В искусстве, конечно, остаются художники, гораздые измучивать себя поиском абсолюта, но это реликты.

– Когда смонтируете «Одиссею»?

– Уже смонтировал.

– Как???

– Так! – я быстро монтирую, когда ставлю кадр, сразу и стык обдумываю, а другие тянут, монтируя, больше вырезают, чем сняли.

– На съёмках вам встречались препятствия?

– Забавного свойства. На видовых досъёмках, которые я поручил ассистенту, флотилия Одиссея попала в шторм, и вдруг в тумане, в рёве эпических волн, на древние судёнышки понесся авианесущий крейсер «Варяг», у него буксировочный трос лопнул… плёнка оказалась бракованной…

– Ходят слухи, вы трактуете «Одиссею» как детскую сказку…

– Миф и есть сказка, простые люди – разве не дети? Это Джойс почему-то усложнял и затемнял миф, лишь охмурённые болезненной джойсовской славой бездарные подражатели стыдятся простоты, ясности.

– Скоро ли увидим продолжение чудесной «Курочки Рябы»?

– С божьей помощью через год, если, конечно, не соврут, дадут деньги.

– И кто обещал дать? Это не секрет?

– Кто ещё?! – «Большой Ларёк».

– Вернёмся всё же к шумихе вокруг лент Германа, Сокурова. Высказывалось мнение, что Санкт-Петербургская стилистика более европейская, что Петербург может стать чуть ли не европейским анклавом в безнадёжной азиатской стране с азиатской её столицей, но последовала отповедь со стороны москвичей…

– Какая уж тут ревность Москвы! – усмехнулся Андрон, – Петербург безнадёжно беден, из его-то помоек и тянет как раз азиатской вонью, а Москва разбогатела, заблистала по-европейски.

На травяном стилобате вырастал внушительный белокаменный особняк с ротондой над палладианским портиком; вокруг особняка носился ирландский сеттер.

– Это старинная усадьба?

– Нет, это младший брат, Никита, отстроился.

– Чудесно у вас! А раньше как было, в трудное время, на которое пришлось детство?

– Так же. Там, – показал на деревянную дачу под тёмной крышей, – у открытой двери в пахнувшую масляными красками мастерскую деда я разучивал фортепианные пассажи, дед писал натюрморт – цветы, фрукты…

– Правда ли, что дирижёр Гергиев пригласил вас поставить эпохальную оперу на деньги калифорнийского мецената-миллионера?

– Правда!

– Гонорар, надеюсь, не символический?

– Сыт символами не будешь! – галантно пропустил вопрошавшую с микрофоном в дверь; расселись на широком и глубоком диване с верблюжьим пледом и белой сиренью в высокой напольной вазе у пухлого валика. – Только что наломал, – раздул лепные ноздри, поглощая аромат, Андрон.

– Честно, вам нравится быть знаменитым?

– Кому такое не нравится!

– Разве красиво быть знаменитым?

– Красиво, красиво! Не верьте неудачникам… снова жадно сирень понюхал.

– А вы боитесь смерти?

– Ещё как боюсь! И поэтому пекусь о своей форме, здесь и бассейн есть.

– Спасибо за интересное интервью, удачи и здоровья!

– Вам спасибо, а удача и здоровье и так при мне! И – витамин проглотил, извлёк молоденькую молчаливую блондинку из закадрового угла дивана, обнял за плечи, одарив камеру инплантированной улыбкой.

миновал развилку

Слева, покалывая небо игрушечными, словно песчаными, пиками, громоздился Миланский Собор, но Соснин заскользил вправо, к Вероне с античной ареной на закруглённой площади, и ещё правее его понесло, к лагуне с островами; постояв, шагнул к красному торчку колокольни.

анонс

Побежали буквы: фестиваль «Большой Ларёк» на Большом Канале», фестиваль – в дни традиционного карнавала; филиальная сеть банкирского дома – заброшена в Адриатику! Ждём вас в Жемчужине Адриатики, вы сможете быстро и выгодно обменять валюту в новом обменном пункте на набережной Неисцелимых, открытие – в первый день карнавала и фестиваля. Все на карнавал и фестиваль… Все на карнавал и фестиваль… Повторные кинопоказы «Судьбы гения», производство «Самсон»-«Самсунг»… Обречённая на успех премьера «Чайки», спонсоры постановки – «Самсон»-«Самсунг», пивоваренная компания «Балтика»…

Прямая трансляция на наши мониторы… Прямая трансляция…

Зазвучал Вивальди.

Показалась темноватая расщелинка между Дворцом Дожей и тюрьмой; крупно – Мост Вздохов, Бродский с Лейном, плывущие на гондоле.

друзья-современники свидетельствуют: Айман об антисоветской удали проказника-Бродского

Вернулся в студию Белогриб, сказал, что программа «Совершенно Секретно» ветвится, обрастает приложениями, обилие документов, трогательных личных свидетельств позволяет варьировать формат.

И – полумрак.

И – софит бьёт в большое красное кресло, в котором утонул Айман.

Айман вспоминал свистопляску, спровоцированную присуждением нобелевской премии Пастернаку, вспоминал проработки, угрозы газетной кампании, и духоту в Доме Писателей на Шпалерной, где заседало разоблачительное собрание, и Бродского на велосипеде, забросившего в открытое окно идеологического улья наполненный сметаной презерватив, панику оскорблённых органов, так и не сумевших выявить диверсанта.

Пока Айман вспоминал, холдинг «Тревожная молодость» оповещал в бегущей строке о своём переходе под крышу русского «Плейбоя», о кооперации с эротическими газетами объявлений «Из рук в руки» и «Ещё!».

Пробежала срочная новость: в списке порно-бестселлеров, опубликованном «Позой», лидировал голубой сочинитель.

Потом побежал призыв… Поверьте в латекс, почувствуйте разницу! Поверьте в латекс, почувствуйте разницу!

«Скандалы Недели» (прямое включение! прямое включение! прямое включение!)

– Очередной сексуальный скандал в верхах! – голос срывался, – нами получена сенсационная кассета! Абсолютный эксклюзив! Ещё не забылись банные похождения министра юстиции, как удалось заснять в тайном доме свиданий, в постели с двумя проститутками Генерального прокурора! Власть в рот воды набрала, пресс-службы молчат! Но мы не остались без комментария! – Преступный режим прогнил до основания, приговор истории близится! – заявил по телефону известный аналитик Устам Мухаммедханов.

Выспитесь днём!

Смотрите сенсационную кассету после полуночи!

Оставайтесь с нами! Оставайтесь с нами!

сегодня в полночь

– Подведём итог дня, – аккуратный диктор с пламенным взором народовольца и усами-бородкою а ля Николай-Кровавый, – день был богат событиями… щёлк.

Аркадина, испуганно: что такое?

Дорн: ничего. Это, должно быть, в моей походной аптеке что-нибудь лопнуло.

Щёлк.

– Осквернён монумент «Слезинке ребёнка», торжественно открытый недавно в присутствии… под покровом ночи вандалы не только измазали краской символическую слезу из горного хрусталя, но и откололи… возбуждено уголовное дело… щёлк.

Аркадина: фуй, я испугалась. Это мне напомнило как… Даже в глазах потемнело…

Щёлк.

– Лидеры карликовых партий, заполнившие Большой Кремлёвский Дворец…

– Опубликована программа пребывания в Венеции… Однако небезызвестный олигарх Марат Унгуров, близкий к верхушке Патриархии, ежегодно разговляющийся на Пасху в елоховской трапезной, сегодня собрал в своём имении на Сардинии пресс-конференцию и усомнился в своевременности примирения РПЦ с Ватиканом. Поговаривают, что Унгуров, конкурент «Большого Ларька», боится усиления его, «Большого Ларька», международных позиций и не допустит…

– Между тем, в канцелярии Святого Престола сообщили, что Римский Первосвященник с волнением ждёт встречи с главой Православной Церкви, которую считает церковью-сестрой… Щёлк.

Дорн – Тигорину, вполголоса: уведите отсюда куда-нибудь Ирину Николаевну. Дело в том, что Константин Гаврилович застрелился…

Щёлк.

У диктора – поднесли неожиданную бумажку – задрожал голос:

– Настоятель католического храма Бостона Джон Гоге, отбывавший пожизненное тюремное заключение за совращение малолетних, убит сокамерником. К тюрьме штата Массачузетс вылетел на зафрахтованном вертолёте наш корреспондент. Подробности в утреннем выпуске, оставайтесь с нами… экран справа расхохотался.

Соснин оставался… не различая утренних, вечерних и ночных выпусков; всё смешалось в сознании, часы стояли. Но… он чувствовал как ополаскивался потоком времени, то бодрящим, то усыпляющим. Грустно, смешно! Чувствовал себя уличным прохожим, случайно очутившемся на капустнике для посвящённых. Правда, посвящённые лишь скупали мясо-продукты и телевизоры, почему-то оставались равнодушны к сути экранных сценок, реприз, а Соснин безуспешно пытался вникнуть… всё больше было беспричинно хохочущих экранов, всё больше.

– Но главное, – разгорающийся скандал вокруг Генерального прокурора. Этот скандал – свидетельство быстрого продвижения к Гражданскому Обществу, – экономический наблюдатель Матвей Геннадиевич Эккер, чем-то необъяснимо знакомый Соснину чернявый человечек в очках, излучал оптимизм, – у нас всё меньше запретных зон, всё меньше неприкасаемых начальников, разоблачение Генерального прокурора позитивно скажется на инвестиционном климате, так, по оценке главы авторитетного рейтингового агентства… – Эккер заряжал энергией, верой, – а-а-а, он тоже кидал в костёр красную книжицу! – узнал, обрадовавшись, Соснин. – Забыли? Какая короткая у вас память! Нанесён подлый удар по свободе слова, после нелицеприятных для Кремля выступлений парижского искусствоведа с мировым именем все интеллектуальные программы сняты с эфира, теперь, в случае с Генеральным прокурором, мы стали свидетелями очевидной провокации спецслужб, санкционированной Кремлём, – темпераментно возражал Эккеру непримиримый Устам Султанович Мухаммедханов… Однако пресс-секретарь Федеральной Службы Безопасности отказывался подтвердить или опровергнуть… Согласно другому мнению Генеральный прокурор угодил в ловушку полиции нравов, которая проводила рутинную операцию, сам же высокопоставленный герой порно-кассеты обвинял заказчиков провокации в компьютерной фальшивке, требовал независимой экспертизы плёнки… мы строим правовое государство, только неукоснительное соблюдение норм права… Как, как? Разве Шанский говорил что-либо нелицеприятное для Кремля? – запоздало соображал Соснин.

Дискуссия Эккера с Мухаммедхановым оборвалась.

– Мы в салоне красоты «Клеопатра», где нам назначили свидание девушки, вовлечённые в кассетный скандал. – Клиент как клиент, – улыбалась, развалясь в кресле-кушетке коротко стриженая жрица любви, которой делали педикюр. Другая сидела под феном. – Нам заранее по сто пятьдесят баксов дали, он не расплачивался… мужик не шибко приятный, жирный… и для храбрости выпил…

Ладные девушки, улыбаясь, вскинули руки как если бы хвастали идеально выбритыми подмышками.

друзья-современники свидетельствуют: Тропов об отчаяннных проказах Довлатова

Белогриб восторженно представляет гостя.

И – полумрак.

И – софит бьёт в улыбчивое лицо Тропова, ёрзающего в большом красном кресле. – О, Довлатов не одну бутылку должен был бы поставить тем, кто гробил в издательствах его книжки, благодаря запретам к нему ярлык советского писателя не приклеился…

Тропов, улыбаясь шире и шире, вспоминал, как шёл по улице Рубинштейна, как увидел Довлатова, который в махровом халате с кистями и шлёпанцах на босу ногу прогуливал свою собачку-фокса, как навстречу Довлатову из Щербакова переулка вышла прелестная девушка, светловолосая, тёмноглазая, и он… но тут он заметил милиционера и…

По экрану бежал адрес и телефонный номер парикмахерской, где стригли фоксов и эрдельтерьеров.

на неожиданно укрупнившемся экране слева

– После того как был мой широко известный призыв к молодёжи: рожайте! – одна девица ко мне подошла, говорит: Ихаил Ихалыч, от кого теперь рожать, когда все уехали? От этих дебилов? – сатирик многозначительно помолчал, – вот я и думаю: от кого рожать? Мы видим голливудскую продукцию: от этого можно рожать, от этого можно рожать, и от этого можно… Смотрим, извините, наш фильм и так далее…

о тайнах любви (на том же, неожиданно уменьшившемся экране слева)

– В Оксфордском университете, изучая механизмы любовного влечения, провели интересный эксперимент. Каждой из пятисот молодых женщин были предложены запахи пенисов разных мужчин, среди которых… женщины безошибочно узнавали…

ещё левее

А-а-а-а! – эротический триллер.

Прехорошенькая мулатка выходит из госпиталя – солнце, небо в гранях небоскрёбов – чудом спасшаяся, она хочет мстить, в её сумочке – пистолет.

сзади

– Элизабет Хаас хороша, правда? – спросила за спиною Соснина Света.

– Была хороша, – отозвался Тима, – а теперь хороша, как скрывающий увядание цветок. Ты когда в Венецию улетаешь?

Ответ Соснин не расслышал.

в гостях у изобретателя (справа, сверху)

Комната, загромождённая затейливыми конструкциями, макет Пизанской башни в разрезе. Крупно – одетый по-домашнему, ковбойка, штаны на подтяжках, Роман Романович. – В вечной мерзлоте высверливается линза, ага, в многовековой толще льда, у саженцев вишни, чтобы вишнёвый сад продвинуть на крайний север, корневые системы заключаются в специальные капсулы с питательным компостом, куда примешан, в частности, олений навоз, чья высокая калорийность… Затем Роман Романович, располневший до тучности, с трясущимися щеками, одышкой, показывал на макете сваи с противоположной наклону стороны башни, их надо было ослабить, чтобы знаменитая башня, наконец, выпрямилась, жаловался на долгую тяжбу с плутоватыми итальянцами, мол, верховный суд Тосканы отклонил иск, послали в Милан, в Ломбардию; смущаясь, Роман Романович оттягивал и отпускал, оттягивал и отпускал шумно шлёпавшую живот подтяжку; ему пожелали выигрыша в суде – он собирался со своим адвокатом в путь… благодарил «Большой Ларёк», спонсировавший поездку.

Загорелось: «Большой Ларёк» на Большом Канале»; и – все на карнавал с фестивалем, все на карнавал с фестивалем, все на карнавал с фестивалем.

И – Мост Вздохов, Бродский с Лейном, плывущие на гондоле.

опять новости для полуночников (дополненные беседой на актуальную тему)

Ударные темпы на стройке торгово-развлекательного центра «Большого Ларька», ведущейся в три смены вопреки протестам. Эффектно грохочут сваебойные копры, пыхтят экскаваторы, натужно вползающие на руины бульдозеры. – Жить не дают, у окон, дверей долбят, штукатурка осыпается и детей некуда выпустить погулять, – закричала нечёсаная седовласая тётка, – и чуть забор не сломали! – И весь «евроремонт» насмарку, – безнадёжно заканючила дамочка в шляпке, а матерную ругань автомеханика вырезали, – рот открыл, так тут же Салзанов, насупившись, про ритмичность финансирования заталдычил, а академик Филозов прогарантировал безопасность и технологические прорывы, ого, свеженький министр юстиции в высоком кресле быстро освоился! Остап Степанович не сомневался в правовой обоснованности социально-важной стройки без расселения, сулил компенсацию имущественных и моральных ущербов тем, кто своевременно подаст иски и докажет в суде…

Соснин слушал внимательно, даже въедливо, силясь понять хоть что-то. И видел сквозь витринное стекло как две жёлтых каски чинили, подпирали хлипкий забор.

– Накануне второго тура выборов в Приморском крае, в который вышли Дарин и Черепков, суд отстранил… на естественный вопрос – кому это выгодно? – пока твёрдо ответил только известный аналитик Устам Мухаммедханов… Сразу после решения суда потерпевший, Гектор Черепков, дал интервью «актуальной теме»:

– Ваше выступление на «Эхе Москвы» оказалось криминальнее, чем жёлтые майки, которые раздавал избирателям ваш соперник Дарин?

– Даже если бы Дарин раздавал норковые шубы, – чуть заикаясь, огорошил Черепков и победно повёл очками, усилившими безумие взгляда, – у него всё было бы совершенно нормально. Ведь дело в том, кто имеет влияние на суды. И всё же я буду обращаться с протестом в Верховный суд – у нас избираться могут все, кроме сумасшедших и уголовников.

– Разве вы не согласны с Мухаммедхановым, что за пагубным для вашей политической карьеры решением стоит Кремль?

– Кремль – понятие растяжимое, у Кремля много башен, у разных чиновников за зубчатыми стенами разные интересы.

– Можно сказать, что вас постигла участь Руцкого?

– Тот хоть с самым кучерявым нашим артистом обнялся, с Киркоровым. А я – ни с кем. А на меня ещё подмётные письма писали, мешками.

Соснин вроде бы не был тупицей, однако опять ничего не понимал, да-да, ни-че-го! И пояснения Шанского не помогали. Прелюбопытный опыт! – снова и снова думал – изъяснялись по-русски, на родном языке, а он, будто языка не знал, ни слова не понимал – смысл пролетал мимо. Нет же, не знал контекста! Опять вспоминались Валеркины изыскания, его «Контекст как текст» и близкая к правде шутка: задача первой половины любого романа, – говаривал Валерка, – это формирование контекста, собственно текст начинается со второй половины. Н-да-а, до текста далеко, пока – погружение в контекст.

Актуальная тема исчерпалась.

– Скульптор Церетели намерен восстановить повреждённый вандалами монумент «Слезинка ребёнка». Кроме того, он передаст в дар Нью-Йорку для установки у здания ООН увеличенную копию разбитого монумента…

Выросла пальма, упал кокос.

Вернулся диктор, строго посмотрел в камеру. – Главный редактор еженедельника «Поза» не скрывал, что одна из девушек, предоставлявших сексуальные услуги Генеральному прокурору, в прошлом году выиграла конкурс фотомоделей журнала. Попутно главный редактор подтвердил информацию о расколе в холдинге «Тревожная молодость», хотя опроверг его политико-идейную подкладку, сослался на финансовую немощь таких заведомо дотационных изданий, как «Позапозавчера» и «Позавчера», обременённых к тому же высоко-затратными телевизионными приложениями к ним… новый спонсор предлагает перейти на глянцевый формат…

– Мы трепетно относимся к духовному прошлому наших отцов и дедов, но мы не собес, а коммерческая компания.

– Не боитесь, что вас обвинят в ущемлении свободы слова? Всё-таки налицо угрожающая тенденция, куда мы катимся? – после выступлений парижского искусствоведа с мировым именем закрыты программы на третьем канале, теперь вы…

– Кто нам платить будет за свободу оплакивать светлое советское прошлое? Кто?

– Не много ли глянцевых журналов будет в бедной стране?

– Спрос на глянец растёт, факты упрямы.

Перебивка.

– Академия бесцензурной прессы приняла в свои ряды видного юриста, доктора… члена редколлегии журнала «Законность», министра юстиции… под дружные аплодисменты возник Стороженко в чёрной балахонистой мантии. Ойсман с трудом до министерской головы дотянулся, нахлобучил убор со срезанным ромбовидным верхом и кисточкой.

– В «зелёнке» в окрестностях Курчалоя обнаружены трупы героев-десантников, преградивших… солдат пытали, у них выколоты глаза, отрезаны уши…

– Опять эта война, надоело…

– Всё чечены и чечены, тошно…

У диктора дрогнул голос. – За неуплату счетов за электричество и тепло отключён от энергии питомник вишнёвых саженцев «Омега-банка». Союз Театральных Деятелей обратился с открытым письмом к президенту… торгашество вдвойне преступно, когда под угрозой духовность… комментируя вопиющее обращение театральной общественности, Григорий Явлинский обвинил реформы Гайдара и Чубайса…