Текст книги "Приключения сомнамбулы. Том 2"

Автор книги: Александр Товбин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 72 (всего у книги 80 страниц)

– А мне на мосту золото не той пробы впарили!

– Вот-вот, золото не той пробы проблемным банкам выгодно переплавлять в бронзу, – вернул в джунгли большого бизнеса Тима, сам их, впрочем, не покидавший.

– Конечно, это выгодные финансовые вложения, – с наигранной важностью молвил Соснин, – гения, как говорил уже, выгоднее приватизировать, чем нефтяную скважину: запасы нефти быстро исчерпываются, гений неисчерпаем. Банки спешат приватизировать умерших гениев, чтобы их образы бесконтрольно размножать, склеивать и переклеивать в жёлтых контекстах, подгоняя пикантные сюжеты жития к рекламным нуждам момента, чичиковская традиция пышно расцветает в эпоху телекоммуникаций.

– Вы всегда так умно, как сегодня, как сейчас, говорите? – кротко спросила Света.

– Всегда! – Алиса избавила от необходимости отвечать.

– У вас, Илья Сергеевич, вдобавок к проницательному уму есть современное коммерческое чутьё! – похвалил Тима, – вы бы могли стать толковым консультантом-аналитиком у нас в «Большом Ларьке» или непосредственно в «Сон»-«Сони», при Совете Директоров. Как бы вы отнеслись к предложению возглавить группу… – на румяном, совсем детском лице отразилось быстродействие счётной машинки, неустанно сопоставлявшей затраты с выгодами.

Что-то замурлыкало в пиджачном кармане Тимы.

Понизил голос и сказал мимо ещё одной – до этого пользовался другими! – изящной, ювелирной выделки вещицы с плоскими кнопочками и экранчиком, которую прижал к уху. – Да, мы в «Плазе-Рай»; отвечал односложно. – Да, нет, давно пора. Затем щёлкнул крышечкой. – Мать с отцом, из Лондона.

Света с Алисой вопросительно повернулись.

– Мне не верили, так по своим каналам выяснили, что «Омега-банку» капут, успели в последний момент забрать деньги. Болван Шалодомов, – Тима, похоже, позабыл о выгодах, которые сулило Совету Директоров трудоустройство Соснина в мозговом центре «Сон»-«Сони», – жадный болван! Спешил до бела отмыться – шумно закладывал на грязные доходы питомник вишнёвых саженцев, кредитовал церетелиевские отливки.

Света с Алисой повеселели, затараторили в один голос. – Молодцы, деньги спасли, и вспоминать не хочется, как из Венеции драпанули, когда закачались и повалились банки, пообедать и то не дали, только антипасту мне принесли! – А я суп из мидий не доела! – Ой, – Соснину, – вы бы видели какой у Тиминых родителей дом, не дом – замок! С башенками, чеканкой, по участку разгуливают розовые птицы с длинными-предлинными шеями, жёлтыми костяными клювами… Тима вновь озаботился закулисным сбоем в подготовке торжественной премиальной церемонии, строго выговорил телефончику. – Скоро, скоро, сказками меня не кормите, почему в «Золотом Веке» с прямым включением с литературного обеда тянут? Экран смонтировали, гоняют новости и концерт, а…

Бегущая строка сообщила, что след «Камазов» с чеченскими террористами потерялся в автомобильном потоке на кольцевой дороге.

Официант убрал тарелки с объедками, поменял лилии в вазочке на свежие.

принцип серийности (сверхприбыльно подражая Шахерезаде)

Тима что-то замышлял, Соснин почувствовал это, когда тот снова спросил о Бродском, потом вернулся к истории с Довлатовым, чья собачка забежала в овальный двор… сожалел, что прибыль утекала к Марату? От неясных замыслов Тимы почему-то делалось тяжко, тревожно; да, тревога ощутимо сгущалась; он и меню-то листал время от времени для того, чтобы сосредотачиваться на обдумывании чего-то, что заранее начинало отпугивать Соснина.

Тима и о Марате вдруг заговорил презрительно, как о снимателе сливок. Света втянула головку в голые плечи, Алиса съёжилась.

Тима без видимой связи спросил. – Бакунина читали?

Соснин Бакунина не читал, слыхом о таком властителе дум не слыхивал; Тима, подстёгнутый изумлёнными возгласами Алисы и Светы, искренне удивился. – Как можно было столько узнать всего, а Бакунина проморгать?

Сестрички укоряюще вперились широко раскрытыми немигающими прозрачно-серыми прожекторами.

– Пишет свои детективы легко, читаются на одном дыхании! Успешен, от формата не отступает.

– Всех удовлетворяет, и рассудительных, и чувствительных!

– И со слезой в насмешку! – добавил Тима.

О, Тима явно тоже вынашивал постановочно-издательский, но куда более изощрённый, чем у Марата, проект, во всяком случае, мысленно обкатывая свои идеи, Тима с учёным видом и вполне толково пораспространялся о далеко не исчерпанных ресурсах прерывистого восприятия, насаждаемого телевизионными сериалами, прозорливо заметил, что принцип, которому обязана многовековая притягательность «Тысяча и одной ночи», нуждается в модернизации, состоять она, эта модернизация, должна в синтетической адаптации произведения к ритмике современности – о, у Тимы была светлая голова, он надумал выделять-разделять и выпячивать по-отдельности – пусть в ущерб художественному единству – чисто вербальные, драматургические, визуальные элементы текста так, чтобы одновременно могли потребляться, умножая ряды покупателей, – читателей и зрителей – книга, театральный спектакль и телефильм.

в музыкальных паузах и между ними, вместо «Нормандской дырки»

Оркестр доигрывал вальс из «Цирка» – всё плыло в лунном свете, кружились танцующие, розовый прожектор застал врасплох у беседки, напоминавшей храм «Весты», целующуюся парочку.

Потом тенор в голубом смокинге пообещал: я тебе подарю на закате зарю.

Следом за тенором на экран выскочила голая, вся вымазанная красной краской, словно вывернутая наизнанку девица с плакатиком: «нет – попсе»!

В Тимином нагрудном кармане раздался скребущий звук.

На пейджер пришла новость, встреченная весёлыми аплодисментами Алисы и Светы: Шалодомов в бегах, прокуратурой объявлен розыск, «Интерполу» послан запрос.

– Злодей Шалодомов, это тот банкир, который спешил до бела отмыться? – решил уточнить Соснин.

– Да, заправила «Омега-банка»!

– Он лысый?

– Лысый, лысый! – дуэтом отвечали немало удивлённые его осведомлённостью сестрички, лакомившиеся сочными персиками.

Соснин явственно услышал, как хрустели на шалодомовских зубах жабры.

– Ой, на «Нормандскую дырку» опоздали! – захныкала Алиса, а Света взялась объяснять Соснину: истинные ценители французской кухни, когда пережираются, когда живот тугой и невмоготу ещё хоть что-нибудь съесть, заказывают под кальвадос особое, из фаршированной шпинатом и разнотравьем утки, горячее блюдо, благодаря нему открывается второе дыхание…

Тима посмотрел на часы, развёл руками. – После фруктов «Нормандская дырка»? Не понимал также почему пустовал экран, ночь на носу…

Да, кухни убавляли жар, индейцы вовсе загасили очаг, мыли миски из красной глины; китаец, правда, усердствовал.

И как, как усердствовал старик-барабанщик!

Соснин выложил билетики на райские наслаждения за номерами 3,4 и 7.

Тима снова развёл руками, философски заметил. – Всех женщин не перетрахать.

Сестрички прыснули. – Обленился? Света по-детски прижалась к плечу Соснина, ощутил запах свежести, лёгких духов.

Из типографии доставили ещё влажный утренний «Коммерсантъ».

Тима подозвал разносчика.

На первой полосе хлёстко закручивалась интрига с международным розыском Шалодомова, на последней, по центру мелкошрифтового поля астрологического прогноза, Битов заталкивал в рот бутерброд с икрой.

Эпизод 10

(10.2 – откровение с развязкой)

кажется, началось

Барабанщик завершил под аплодисменты своё громоподобное соло, до боли знакомое Соснину.

Прожектора спешно подожгли напоследок подвески люстр и метнулись к эстраде: мы начинаем, мы начинаем – протрубили фанфары.

Округлый конферансье вскинул руки.

Зажглась крайняя грань экрана.

дубль 1 (почему?)

Часы бьют девять раз.

Дорн сверяет по своим: отстают. Сейчас семь минут десятого… Итак, дамы и господа, все участники драмы на месте.

– Почему повторяют? Это представляли и награждали в Венеции, перед кризисом, – изумилась Света; и Алиса растерянно заморгала. А Соснину подсказала. – Смотрите, Илья Сергеевич, Бакунина пьеса!

– Я её уже видел, – протянул Соснин, – не в Венеции, правда, по телевизору.

– Не вредно освежить в памяти, – солидно и твёрдо объяснил Тима, довольный, что торжество началось и, похоже, особенно довольный тем, что именно так началось, он воспринял это начало как ободрявший сигнал.

Да, Тима темнил, он подготавливал что-то, о чём больше никто не мог и подозревать! И детали какие-то обмозговывал, когда для виду закапывался в меню?

Резко затормозил автомобиль, мчавшийся по одной из экранных граней, выскочил рослый, голливудских статей бандит и тут же упал, сражённый: прямое попадание в голову, кровь. Анонсировался забористый боевик? Заодно… корреспондент обнаружил-таки «Камазы» с взрывчаткой, террористами! Плавно бегущий белый титр информировал о скорости «Камазов», вопрос был в том, куда свернут с кольцевой дороги.

На другой грани экрана, где не на шутку разбушевался поэтический турнир, овацией провожали басовито-раскатистого Лейна, рукоплесканиями подбадривали юную, страстную, с костяным личиком, поэтессу – читала с цветаевской истеричностью, потряхивая ахматовской чёлкой.

Поэтессу сменил – возобновились повторы концертных номеров – тенор с кошачьей мордочкой: эта женщина в окне в платье розового цвета… хоть разбейся, хоть умри, не найти на них ответа…

– Бомонд, бомонд, – с певучей радостью приобщения возвестил затем с экрана под игривую музыку моложавый лысый толстяк в утрированно-больших наушниках; да-а, площади, необозримо-огромные площади наслаждений, но какая же концентрация знаменитостей! – звёзды прибывали и прибывали, смело вспарывал тьму профиль Губермана, его почтительно сопровождал луч прожектора… луч задел московского теоретика с мягко расширившейся серебристой бородкой, он был в компании вдохновенных седовласых мальчиков; сразу наехала на полуслове камера, теоретик ничуть не смутился, объяснил с присущим ему спокойствием. – В досужих спорах долгих застойных лет скапливался взрывной интеллектуальный потенциал, так, после обрушения властных византийских пилонов… Камера укрупнила выразительное лицо. – Во внешне бесконфликтной, однако подспудно-драматической ситуации конца истории культурный механизм надолго не останется не у дел, нет, после краткосрочного рассогласования программных условий начинаются поиски новых центров силы, точек опор и рычагов для грядущих переворотов, потрясений вроде бы окрепших устоев. Взрыв? Новый взрыв возможен, вполне. И прогремит такой взрыв куда скорей, чем вы думаете! – московский теоретик умиротворённо выдохнул в камеру голубое облако дыма, а прожектор, словно случайно, упёрся в жующего Никиту Сергеевича, подержал на свету, пока тот не проглотил, не заулыбался в усы. И тут же луч ласково ощупал синими корпускулами косящего под урку популярного рокера с серьгой в ноздре, и уже действительно случайно пересёк луч консультант «Старой квартиры»: будто смущаясь затрапезного вида, неотделимого, впрочем, от его столь дорогого для многих ностальгического образа, он виновато прокрадывался после рекламно-пробных киносъёмок к отведённому ему месту; его узнали, там и сям прошелестели аплодисменты. А синий луч, метнувшись, взялся оглаживать отдельные столики. Посинели на миг розовые любовницы за соседним столиком, посинели, взвизгнув от неожиданности, декольтированные Алиса, Света, ослеп Соснин, наконец, луч задержался на Тиме. Так же слепил и внезапный луч прожектора, которым ошаривали пограничники ночной пицундский пляж, так же кокетливо взвизгивали голые купальщицы, застигнутые врасплох. После купаний, расстелив полотенца на гальке, пили маджари из поллитровых стеклянных банок.

Огоньки свечей, блеск бутылок.

Сияние постеров с бледно-перламутровыми, коралловыми, коричневатыми губами Алисы, которым дивно шли все цвета помады; сияние серых, безупречно подведённых и оттенённых, широко распахнутых Светиных глаз.

Вспышка молнии озаряет проём двери, ведущей на террасу, виден чей-то силуэт.

дождались прямого включения

– Наши камеры в «Золотом Веке»! Обед затягивается – члены жюри трудятся за запертыми дверями, будто кардиналы, выбирающие Папу Римского, курят нещадно, но дыма пока не видно! – шутила, бегая меж столами хозяйка премиально-обеденной церемонии: глаза под жгуче-чёрными бровями горели, смело обнажённая грудь вздымалась, сумасшедшее бальное платье из мешковины с переменной длиной полы волочилось следом как расплющившийся хвост динозавра.

Сорин, пытается приподняться: господи, милая, что вы такое говорите!

– Жюри мучается по долгу, но мы-то с вами отлично знаем, фаворитка общественного мнения – Адель Аврова, феноменально ворвавшаяся в нашу скучную, искусственно опреснённую словесность! Ваше мнение, кому как не вам…

Тима заулыбался собственным мыслям, о, он был явно доволен тем, как развивались события.

– Чукча не читатель, чукча писатель, – с окончательно испорченной жеванием деликатесов дикцией уклонился от твёрдых оценок шансов на победу феноменальной фаворитки Битов, с чувством исполненного долга опять обратился к яствам; столы ломились.

И Лейн наклонился над тарелкой, насупленно зажевал.

Аксёнов отхлебнул коньяку.

– Ваше любимое блюдо? – кинулась к Тропову, гипнотизируя требовательным взглядом, ведущая с микрофоном.

– Биточки «Сон»-«Сони» в подливе из осьминогов! – уверенно отвечал Тропов.

Официант принёс ещё пару бутылок «Шатонеф-дю-Пап».

наконец-то! «Большой Ларёк» открывает новые секции торгово-развлекательного центра (хроника)

В объёмной витрине шикарно разодетый манекен торопливо причёсывает другого манекена, не менее шикарного, и вот выхоленная девушка с расчёской оборачивается и заразительно смеётся в камеру. А-а-а, началось.

Узенькие дорожки, серпантинчиками проложенные в руинах, аккуратные лестнички, площадки на разных уровнях с ошарашенными жильцами, а над окультуренными руинами – чудо-крыша, к ней тянутся красные, жёлтые, зелёные трубы, трубки, гибкие гофрированные шланги с подвешенными к ним гирляндами воздушных шаров.

– Праздник пришёл в каждый дом! – орёт диктор, – печальной памяти «Самсон»-«Самсунг» вверг страну в кризис, заморозивший стройку, но усилиями «Сон»-«Сони» всё доведено до победного конца и теперь, после отладки ультрасовременных вентиляционных систем…

Всё громче гремит оркестр, с ума сойти, – тот самый оркестр бордовых старичков, что только что отгрохотал в «Плазе…»

В патетичный музыкальный поток подмешивается лирическая струя, Валечка, взволнованно качаясь: белой акации гроздья душистые ночь напролёт нас сводили с ума.

Появляется Салзанов со свитой, алая ленточка, поднос с ножницами, которые подаёт журнально-глянцевая девица, та, что причёсывала манекена, батюшки, в свите – Тима, но вот же он здесь, сидит за столом, Алиса вцепилась ему в локоть, затрясла, – он ли, не он, может быть, двойник?

– Это запись, – успокоил Тима, – позавчера отсняли, да и надо было плёнку подрезать, смонтировать, там неприглядные были сцены, скандалы с нецензурщиной, зачем портить праздник?

Рощица высоченных искусственных пальм, в рощице расставлены пластмассовые столики, подносят щи с растегаями официанты в сапогах и косоворотках.

Блеск полированного гранита подпорных стенок, окаймляющих руины; искусственный рельеф из кирпичного боя и обломков панелей, местами, до крыши!

Розово-мраморный бордюр клумб с розовыми тюльпанами.

– С подземным паркингом намучились, щит проходческий застревал – там оставались сваи домов, тех, что попадали, и захоронения…

– Как с отладкой вентиляции? – поинтересовался Соснин, – всё-таки…

– Туго идёт, – признался Тима, – невиданная в мире затея, отец сказал, он в таких делах дока, что это наш абсолютный приоритет.

– Почему невиданная, здесь, в «Плаза-Рае», кружева сплетены из вытяжных разноцветных трубопроводов, загляденье!

– Нет, здесь мы отвлекающую декорацию дизайнерам заказали, чтобы потом на неё, как на прецедент, ссылаться, мол, был удачный опыт, то, сё… а вообще-то в «Плазе-Рае» все вытяжки в стенах.

– Правда, Тимочка у нас головастый? – заблестела глазками Алиса.

– Святая правда! – охотно согласился Соснин.

– Мозги – на миллион долларов! – оценила Света.

– Обижаешь! На много миллионов!

И как, однако, успел обтесаться Салзанов, как сидел на нём дорогой костюм, как облегал – ни морщинки – сановитую полноту!

– Сейчас, дамы и господа, прошу спуститься в подземные этажи, там у нас, под паркингом на триста машин, ювелирные секции, – Салзанов делает вальяжно-приглашающий жест, под дружные аплодисменты жильцов, которые с нарядными детишками повылезали из своих нор, гости поднимаются на блещущем зеркальным футляром эскалаторе, врезанном в руинные осыпи…

Музыка – туш!

Стык.

– А на антресолях у нас теперь крупнейший в Европе отдел фарфора, стекла и постельных принадлежностей, там и мультиплекс на двенадцать кинозалов… – приглашённые заскользили вниз.

И вот уже все гости прохаживаются с бокалами, оживлённо беседуя, покачивая в восхищении головами, среди подушек, пледов, стёганых одеял.

Лёгкое французское вино привело Соснина в отличное расположение духа.

музыкальный момент

Валечка взволнованно запела про белое платье, мелькавшее во тьме старинного парка, потом – про парк с бабушками, внучатами.

судя по всему – концовка дубля 3

Тригорин оживлённо: потому что вот это, – показывает по сторонам, – не театр, а жизнь. Я давно замечал, что люди ведут себя гораздо естественней, когда притворяются. Вот о чём написать бы.

Света: опять Чехов, опять.

Соснин: это не Чехов, сами же сказали – Бакунин.

Алиса: какая разница?

Света: не понимаю, не понимаю зачем всё это повторять!

Алиса, всё больше раздражаясь: абсурд какой-то!

Тима, не скрывая удовольствия: пипл схавает, а вы потерпите!

Раскат грома, вспышка, свет гаснет.

дубль 4

Часы бьют девять раз.

Дорн сверяет по своим: отстают. Сейчас семь минут десятого… Итак, дамы и господа, давайте разбираться…

Проходится по сцене, заложив руки за спину. В задумчивости подбрасывает носком ботинка клочки рукописи.

Полина Андреевна, всхлипывая: снова рукописи рвал. Это с Костей часто бывало – рассердится, что плохо пишется, и давай рвать мелко-мелко. После прислуга откуда только эти клочки не выметает. Теперь уж в последний раз… И у кого только на нашего Костеньку рука поднялась? – опускается на корточки, начинает собирать обрывки, – надо бы склеить. Вдруг что-нибудь великое?

Алиса, торопливо глотнув вина: разве Треплев не в конце застрелился?

Света: ты что-о? Его в начале убили!

Алиса: за что?

Света: за то, что он убил чайку.

Алиса: если бы Заречная его любила по-настоящему…

Света: как, как по-настоящему? До гроба?

Алиса, задыхаясь: как? А вот так, так… может быть, и до гроба…

«Золотой Век» в эфире

– Ну и закрутилась интрига в финале, почище любого детектива, ничего подобного не было в полуфинале, где тоже шла острая борьба за попадание в шорт-лист, однако… обед в разгаре, а… хотя лидерство Адель Авровой, чьи фаллократические фантазии…

Тима хитро улыбался, всё шло по какому-то тайному, одному ему известному до деталей плану.

Накладка? Одновременно засветилась ещё одна экранная грань. – Я всё думала, голову ломала, как бы сделать так, чтобы Константин Гаврилович навсегда исчез из нашей жизни. Мечтала: уехал бы он в Америку или пошёл на озеро купаться и утонул. А давеча вышла из столовой на террасу – посмотреть, убрали ли перед грозой бельё с верёвки. Вдруг вижу – здесь, в кабинете, Заречная, и Константин Гаврилович с ней! Костя всё револьвером размахивал, а я думала: застрелился бы ты, что ли. Перед тем как Заречная ушла, у неё с шеи шарфик соскользнул.

Раскат грома, вспышка, свет гаснет.

Накладка ли, не накладка, Тима был доволен.

И Соснин входил во вкус, с удовольствием попивал винцо.

– Пока номинаторы и гости обедают, дали короткую пресс-конференцию неудачники полуфинала – Сорокин и Пелевин.

Камера для разнообразия мотнулась по улице, напомнившей Малую Садовую, ну да, Малая Садовая, только аккуратненько замощёная, с каким-то идиотским фонтанчиком и фонарями, тёмно-зелёными маркизами под вывеской: «Золотой Век».

– Вопрос Владимиру Сорокину: в связи с захватившей нас интригой финала русского «Букера», в который вышли, кроме Авровой, яркой транвеститки-бунтарки, ещё и писатели-традиционалисты, прекратите ли вы очернение советской литературы?

Сорокин, устало поглаживая мягкой ладонью высокий лоб: я ничего не очерняю, я писатель, а писатель – это рыцарь, разрушающий мифы, я в меру ума и таланта лишь разрушаю мифы советской литературы.

– Что написал Пелевин? – спросила Алиса.

– Что-то остроумное, про пустоту, – отозвался Соснин.

– Да, про пустоту, – подтвердила Света, – по телеку говорили.

– У меня просьба к Виктору Пелевину: вы всегда на людях в тёмных очках. Прежде, чем я задам свой вопрос, снимите очки, пожалуйста! – нервно откинула волосы с чела блондинка в бледном брючном костюме.

Пелевин, не шелохнувшись: это всё равно, что я попросил бы вас сейчас снять штаны.

– Имеет смысл после этого спрашивать о творческих планах?

Пелевин: не имеет.

– Вопрос Сорокину – в связи с очевидным успехом Адели Авровой как видится вам место женщины в современном мире?

Сорокин: уверен, в современном и будущем мире место женщины – в постели, исключительно в постели.

отклик

Света с Алисой стонали сквозь смех, уронили с коленок крахмальные розовые салфетки – качались, дёргались, словно у них случился заворот кишок, начались колики… хорошо хоть проворонили «Нормандскую дырку». В весёлых судорогах они наткнулись на соснинскую сумку. – Что за камни? – столько умного наговорили, пора вытащить очередной фант…

Соснин – репортаж из «Золотого Века» его тоже немало повеселил – конечно, не собирался посвящать честную компанию в конструктивные тонкости антисейсмического отчёта Адренасяна или хвастать вершинным для постмодернизма набоковским романом, пусть и с сомнительно переведённым названием, но всё же удачливо доставшимся ему почти из рук гневливого автора, а поднял салфетки, торжественно вытащил из сумки «Die Traumdeutung» и гордо подержал на ладони как небесполезную тяжесть.

– Ой, вы и немецкий знаете?

– Самую малость.

– Откуда такая старинная книга?

– Наследство. Одна из тех дягилевских балерин, которых вы видели на снимке, сберегла сенсационную книгу Фрейда, когда-то принадлежавшую моему дальнему родственнику, он был врач.

– Правда, что Леонардо да Винчи взялся исследовать пенис не… не узко, не как врач, а как… – спросила Алиса.

– Я не эксперт в столь тонкой сфере, но Леонардо действительно задолго до Фрейда увидел в деликатном органе нечто большее, чем инструмент деторождения.

– Да уж, деторождение тут сбоку припёку.

– Выходит, инструмент любви, да?

– Не любви, секса! – поправила сестру Света.

– Но любовь с сексом не разделить. Илья Сергеевич, можно ли объективно проверять свои чувства?

– Можно, с помощью науки, – обнадёжил Соснин, – и как ни странно, с помощью того же пениса, точнее – его запаха, всегда индивидуального. Учёные Оксфордского университета провели прелюбопытное исследование, установив строгие зависимости между индивидуальными запахами мужских пенисов и глубиной любовного увлечения и чувственного влечения отдельной женщины.

– Мужских? Бывают не мужские пенисы?

– Бывают! Сейчас всё бывает, – задумчиво сказал Тима.

– Ну так вот, оксфордские учёные установили, что и среди запахов тысячи пенисов – это вполне репрезентативная выборка – каждая влюблённая женщина безошибочно определяла…

– Ещё чего! Я бы не согласилась нюхать! – Алиса скорчила брезгливую гримаску.

– И я бы не согласилась, ни за что!

– Ну да, проще без всяких обнюхиваний трахаться, – нахмурившись, безжалостно кольнул Тима; Света зло передёрнулась.

– Тот пенис был большим? – Алиса посмотрела на Соснина.

– Какой «тот»?

– Ну тот, лепной, на римском балконе?

– Думаю, достаточно большим, чтобы привлекать внимание улицы. Поглазеть собиралось много зевак.

– Жаль, что сломали.

– Почему модно восстанавливать хирургическим путём девственность? Любовь к острым ощущениям? Ещё острей хочется, да? Операция довольно дорогая, болезненная, но многие замужние женщины, даже те, что детей имеют, стремятся сделать.

– Сюрприз мужу, приезжающему из командировки? – потянулся к бутылке Тима.

– Вот-вот, сюрприз! У соскучившихся мужей, писали, от неожиданности случались осечки.

– Лучшие из американских кинозвёзд по несколько раз восстанавливались, пристрастились.

– С жиру бесятся.

– Не говори, и в наших клиниках оперируют, «Новый мир» взял на себя психологическую подготовку, рекламу… Первой операцию сделала…

– Как, она?!

– Не одна она, многие!

– Но ощущения прежние не вернуть, только боль.

– Быть может, они, пылкие и пытливые экспериментаторши, сплошь активистки садомазохистского клуба? – робко предположил Соснин, – возвращения девственности ради новых её потерь особенно соблазнительны для пожилых прожжённых матрон, вроде тех, что здесь меж столами бродят.

– Нет, молодые чаще возвращают.

– Моде все возрасты покорны!

– А я хотела бы превратиться в мужчину, – отпив вина, размечталась Алиса, – я бы так красиво ухаживала, чтобы любой день был праздником, цветы бы дарила, сегодня, – критично гляула на вазочку с лилиями, – хризантемы, завтра – герберы, послезавтра – розы…

– Сделай операцию, разных цветов тебе на все дни месяца, а то и целого года хватит, – посоветовал Тима, – переменить пол, что аппендикс вырезать, это, наверное, полегче, чем вернуть девственность.

– Ну да, кому вырезать, кому и пришить!

– К перемене пола толкает, по-моему, зависть к пенису.

– Или – к вагине.

– Зависть к пенису сильнее, феминистки вообще хотят пенис извести только за то, что у них его нет.

– То-то и оно: сфера услуг пошла завистливой болезненности навстречу. В Таиланде пооткрывались специальные массажные салоны для озлоблённо-жадных европейских и американских мадамочек! Каждый чих клиентки удовлетворяют, всё блещет, как в операционной! Там сногсшибательные коллекции внешне неотличимых от натуральных пенисов сменных разноскоростных вибраторов, с которыми священнодействуют над изголодавшейся пациенткой тайские ассистентки.

– Договаривай, договаривай! У ложа, где стерильные политкорректные дамочки забавляются до рыданий, экран с голыми пыхтящими мужиками!

– Ты была там?!

– Что? Нельзя поинтересоваться? Поначалу отбрыкивалась, когда подруга с собой позвала, теперь не жалею… теперь и в наших салонах красоты с массажными кабинетами пытаются не отстать, в том же «Новом мире». И ещё в тайских отелях японское новшество переняли, даме, дабы смягчить её случайное одиночество, на ночь предлагают подушку под названием «рука друга» – подушка надувная, в виде мужского торса с рукой, но без головы. Подушка, одетая в пижамную ткань, принимает любое удобное положение, способна обнимать уснувшую гостью за шею.

Тима кивнул – в служебных своих скитаниях впервые с услугой такой столкнулся: в отелях Осаки и Иокогамы ему подкладывали в постель подобную подушку, только с обнимающей нежной женской рукой, «рукой подруги»; безголовый женский торс с упругой грудью был одет в тонкую, с кружевом, ночную рубашку.

– Но как, как одновременно испытать то, что испытывают и женщины, и мужчины?

– Это только гомосекам дано.

– Как, почему?

– В голубом квартале Сан-Франциско фильм смотрел, – пояснял Тима, – у гомосеков нет строгого разделения половых ролей, меняются не только позициями, но и ролями.

– А розовые?

– Розовые, надо думать, полюбопытнее играются, куда до них голубым, – пил маленькими глотками Тима, – но стандартную кассету разве интересно смотреть?

– У этих воздушных особ наверняка есть свои, только им присущие ласки… – Соснин хитровато повернулся к соседнему столику.

– Спросите у них, спросите! – подначивала Алиса.

– Правда, что Фрейд женился в тридцать лет девственником и боялся умереть от оргазма? – у Светы румянец пробил загар.

Соснин пожал плечами.

Микрофоном тем временем вновь завладел пухлый тенор с кошачьей мордочкой. Переждал овацию, замяукал: я сказал тебе не все слова…

– Виагра убивает и убьёт учение Фрейда, о нём скоро позабудут, – спокойно пообещал, слегка поплескав в бокале вином, Тима, – когда я в Гарварде учился и виагру выкинули в продажу, психоаналитики переполошились, что без пациентов останутся: плати тридцать баксов в аптеке и ты – герой!

Что за виагра? Что-то вроде чудодейственной «Вуки»-«Вуки»? – Соснин не стал спрашивать, промолчал.

вопли внезапного отказника, претендовавшего на первенство в скандалах недели

– Я понял, что потеряю лицо, лишусь самоуважения, если приму эту пошлейшую премию из этих продажных рук! – поводя по сторонам заплывшими глазками, завопил под конец пресс-конференции Сорокина и Пелевина наголо остриженный круглоголовый малый в холстяной толстовке, – растлевают великую литературу премиальными подачками, биточками, но не все такие… Собиравшие свои монатки репортёры опять схватились за камеры.

– Ему нужен скандал, классно раскрутится! – зашептала Света, – на стадии шорт-листа вычеркнули, теперь головы дурит, что если б присудили премию, отказался бы…

«Скандалы Недели» (прямое включение! прямое включение! прямое включение!)

А-а-а, молодцеватый, с лукавыми глазками, ведущий торжествовал:

– Под конец пресс-конференции Сорокина и Пелевина неожиданно… – Но не все такие падкие на премии под обжорство! – специально проорал в камеру крепкий малый в толстовке, – пора взорвать… раздолбать поганое продажное гнездо гедонизма…

– Смоленским хакерам удалось взломать компьютерную защиту корпорации «Боинг» в Сиэтле…

– Скотланд-ярд поспешил заверить, что взял след подавшегося в бега владельца «Омега-банка» Шалодомова, он будто бы был замечен в одном из рыбных ресторанов Брайтона, однако по нашим сведениям банкир…

– Только что пришло скорбное известие о гибели в авиакатастрофе выдающегося журналиста, главы концерна «Совершенно секретно»… в политических кругах всё активнее циркулирует мнение, что это не трагическая случайность, а запланированное убийство Родиона Белогриба, успевшего вдоволь досадить властьимущим. Так, известный аналитик Устам Мухаммедханов обвинил правящий тоталитарный режим…

Алиса зевнула.

Раскат грома, вспышка, свет гаснет.

дубль 5

Часы бьют девять раз.

Дорн сверяет по своим: отстают, сейчас семь минут десятого.

Света: закажем ещё что-нибудь? Есть захотелось.

Алиса: поздно уже есть, может, мороженое?

Света: и пирожные из «Ontrome»?

Тима, посмотрев на часы: а что пить будем?

Света: я есть хочу!

Алиса: что написал Сорокин?

Тима, листая меню: «Голубое сало».

Алиса: про что там?

Соснин: про секретную сибирскую лабораторию, где выводились дубликаты гениальных писателей.

Алиса, уточняя: клоны, что ли?

Соснин, торопливо: да, клоны.