Текст книги "Приключения сомнамбулы. Том 2"

Автор книги: Александр Товбин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 77 (всего у книги 80 страниц)

И вновь загрохотало, но куда громче, чем тогда, когда все ринулись прочь с террасы, где-то совсем близко раздались рёв, грохот; будто дьявольская машина какая-то заводилась, будто бы поднимался, грохоча и лязгая, якорь.

Загорелся большой экран.

около-Довлатовский ковчег под парами

– Внимание, внимание, внимание! Мы в прямом эфире – говорит и показывает «Анна Каренина»!

Центр экрана уверенно заняли Ика и Иза в эффектных огненных платьях, под прицелом прожекторов; они стояли на верхней палубе огромного, пришвартованного у Английской набережной белого корабля.

На палубе матросы курили папиросы! – взбодрилось было, но виновато захрипело, смолкло корабельное радио.

– Наша акция скоординирована с выпуском сенсационной серии «Города мира», издатель серии и наш спонсор, клуб «Устои», зафрахтовал популярный пассажирский паром, чтобы… – оглашала программу Ика, её волосами играл балтийский ветер.

– Отлично, «Города мира» влёт пойдут, – порадовалась Света, возможно прикинула дивиденты; и поёжилась, будто на балтийском ветру знобило.

– В акции участвуют все, кто любил и помнит, друзья Сергея Довлатова, писатели с мировыми именами… – представляла Иза; камера изымала из палубной толчеи Битова, Тропова, Лейна с наполненными бокалами, их обступали белозубые топ-модели в струившихся платьях, чуть сзади промелькнул Уфлянд, спереди, так, что смазался фокус, победно прошагал улыбавшийся Розенбаум в военно-морской фуражке.

– В группу сопровождения приглашены…

По косому трапу поднимались оркестранты в бордовой униформе.

Высоченный борт.

Красная полоса на трубе.

Реяние красно-бело-синего флага.

– Где они, где Алиска, где Тима? – забеспокоилась Света, озираясь по сторонам; её странная вялость сменялась приступами тревоги.

– Акция началась в Санкт-Петербурге, грустную канву её задал «Петербург без Довлатова», мы смотрели на изменившийся город его глазами… – декламировала Ика.

– Мы прошлись с телекамерами по улице Рубинштейна и Щербакову переулку, – подхватывала Иза, – мы увидели…

– Да, слово без для нас ключевое, мы ревниво следим – чем заполняется оставшаяся после него пустота?

На капитанский мостик поднялась голоспинная Пьеха во вспененном бело-розовыми кружевами концертном платье на лямочках: вальсируя, трубно запела, и пела, пела, округло отводя свободную от микрофона руку в перчатке по локоть, словно приглашала в объятия смущённо сросшегося со штурвалом морского волка.

– И вот мы отплываем в Таллинн, на борту победительницы… нельзя смотреть без слёз… времени неподвластна память… любовь…

– Проща-а-й, люби-и-мый горо-о-д, – безголосо затянули на корме победительницы-старушки.

Как провожают пароходы? Совсем не так, как поезда… вода, вода, – подыграл невпопад оркестр.

В толпе провожавших, у трапа, выделялся остриженный «под ноль» скандалист в толстовке – размахивал палкой с косым плакатиком «Позор пасквилянту и его клаке»!

– Да, завтра мы увидим уже Таллинн без Довлатова, начнём поминать в «Пегасе», на Харью, где Серёжа пропивал гонорары, а затем…

Почему два «нн», почему? – молча недоумевал Соснин, Света вряд ли смогла бы удовлетворить его орфографические претензии.

– А затем…

– Да, затем мы пересечём Атлантику, в программе «Нью-Йорк без Довлатова» согласились участвовать Пётр Айль, Рэм Каплун, Константин Кузьминский… Довлатов, отдавший русской литературе весь жар души, стал гражданином мира, его творчество не знает границ…

У Роханова-Ужинова задёргалось конвульсивно веко, грохнулся на пол. – Вызовите «Скорую», вызовите «Скорую»! – заорал Гульянов; кто-то накапывал в ложку из пузырька, кто-то, расстегнув молнию замшевой блузы, понадеялся на искусственное дыхание.

– Оттащите в сторонку, здесь не место трупу, здесь пьют, кушают! – развизжалась профессорша.

– Так-так, появился труп, – выдохнул в микрофон Ванецкий.

– Лиха беда – начало! – обнадёжил Ук.

– Солнышко, кто окачурился? – наклонился к подруге скотопромышленник, нажимая кнопки мобильника.

– Забыл? Ты деньги ему давал на заморочки, на «Евразийский форум».

– Маржа какая? – кивнув, справился у телефона скотопромышленник и, разливая по рюмкам текилу с червячком, вновь закивал, – лады, лады, – и, отключившись, чокнулся с подругой, закусил горяченькой бургундской улиткой.

Бездыханное тело укладывали на опоздавшие носилки; во тьму ловко нырнула лазерная рекламка: «Гробы кедровые, душистые».

– Жизнь продолжается! – натужно-весело вскричал конферансье на эстраде, тот, что служил создателем атмосферы, и захлопал в ладоши.

Из трубы валил пар.

«Анна Каренина» была удивительно хороша! – нарядная, белая-белая, на фоне чёрного неба.

– У нас на связи из Франкфурта искусствовед с мировым именем, Анатолий Львович, слышите нас? Вы в прямом эфире! – закричала Ика.

Возник деловитый, в солидном серо-полосатом костюме, Шанский – среди ярмарочных стеллажей, уставленных книгами; за ним, у стенда с рекламными буклетами, возился Ойсман.

– Анатолий Львович, вы слышите нас, слышите?

– Слышу, но к сожалению, не вижу, так хотелось бы, – галантно заулыбался Шанский и помахал невидимым соотечественникам.

– Анатолий Львович, поздравляем вас с замечательным успехом – «Город как текст», если судить по восторженным отзывам, которые приведены пресс-релизом «Райской раковины», стал одним из хитов франкфуртской книжной ярмарки!

– Одним из трёх китов, – поправляя, пошутил в своём духе Шанский, – два других – это уникальные подсерии о городах без Бродского и без Довлатова.

– Приятно, очень приятно, что и оригинальные проекты нашего спонсора на франкфуртской ярмарке столь же успешны, жаль, однако, что занятость не позволяет вам вместе с господином Ойсманом… – надрывалась Иза.

– Анатолий Львович, вы близко знали Довлатова! – врезалась в беседу Ика, – вспомните, пожалуйста, о главной его мечте. О чём он мечтал?

– Выступить с отчётным докладом на съезде ветеранов конвойных войск.

Благодарный многопалубный смех, смеющиеся физиономии в иллюминаторах.

– Мы волнуемся, как сложится океанский переход…

– Семь футов под килем…

– Спасибо!

Раскинулось море широко, и волны бушуют… – грохнули оркестр с хором на верхней палубе, на другой грани экрана Битлы нежно завели «Жёлтую подводную лодку», а на третьей грани некстати достали из баренцовых глубин аварийный атомоход – кашалота с оторванной головой.

– Уходит спутник, уходит спутник! – истошно заголосили Ика и Иза, – что ещё, Анатолий Львович, вы пожелаете всем нам, собравшимся на борту «Анны Карениной», накануне отплытия?

– Не попасть под поезд!

что за шум? (своим чередом)

– Откуда здесь поезд? – вспомнил о серебристой стреле Соснин.

– Под «Плаза-Раем» проложена скоростная линия.

Под? Это была зацепка.

Тут-то у Шанского задрожали губы, он вывалился из кресла, к нему кинулся кто-то от стеллажей с книгами, укрупнился план, срезавший руку, которая торопливо прощупывала пульс. – Вы увидели в прямом эфире скоропостижную… Смерть в прямом эфире! Смерть в прямом эфире! Смотрите только у нас, – закричали ведущие всех телеканалов с разных граней экрана. С пугающим самого равнодушием смотрел Соснин, втравленный в какой-то дьявольски-неотвратимый сюжет, на эту повторную, растиражированную смерть в эфире.

– Илья Сергеевич, вы побледнели… вы его знали? – зашептала Света.

– Солнышко, кто сейчас окачурился? – громко осведомился туговатый на ухо скотопромышленник. – Какой-то искусствовед с мировым именем, фамилию не запомнила, – подмазывала губки подружка.

– Знал, знал – он мой одноклассник.

– Хорошо, что там, у немцев, концы отдал, а не здесь, как тот… ну тот, которого вынесли, терпеть не могу покойников, – выпил и спросил у телефона скотопромышленник, – отбомбился? Лады, пора братву поднимать в атаку.

На фоне чёрного неба, белой трубы с красной полосой, Иза и Ика заикались от волнения. – Нет, нельзя поверить, только что беседовал с нами в прямом эфире, такой живой, остроумный. – Прощай, люби-и-имый… – долетели старушечьи голоски с кормы. Кадр пересёк Розенбаум в военно-морской фуражке, грянул оркестр; «Анна Каренина» медленно отплывала.

– Жизнь продолжается! – хлопнул в ладоши конферансье на эстраде… создатель атмосферы не унывал.

Выпили виски, но Света не могла успокоиться: что замышлял Тима, где Алиса? Испуганная, прижалась к Соснину, её била дрожь.

Как мог быть аквапарк на одном уровне с… нет, аквапарк был на отметке земли, а они почему-то спускались, спускались.

Но и поднимались? Почему поезд виднелся то там, то здесь, когда прогуливался вдоль кухонь?

– Марат Унгуров заявил «Интерфаксу», что он…

– Ещё бы! Кто бы на его месте не взбеленился?

– Он отплатит, не сомневайтесь.

Официант принёс сумку. – Вы танцевали, оставили без присмотра, а служба безопасности… – жевал жвачку, – вдруг взрывчатка? Белая бабочка у основания тощей шеи сбилась вбок, на смокинге не хватало пуговицы, сине-розовое полотенце на бёдрах смялось. Соснин и себя увидел со стороны – да, сыч, мучается надуманной чертовщиной, таскается с писаной торбой, когда все веселятся.

Хотя не все веселились, не все, и не всё катилось по заведённому. И то правда, с долгожданным скандалом вручили «Букера», проводили «Анну Каренину», культурная программа была исчерпана, а будто б чего-то ждали. Всем уже мало было алкоголя, музыки. Но чего ещё стоило дожидаться?

Демоны ночи вмешивались в заведённую ритмику торжеств – гульба, если присмотреться, шла наперекосяк. Попрежнему жевали, пили, смеялись, изнемогали в танцах… но накапливалось странное раздражение. Даже сдержанный и корректный Веняков, который до сих пор чинно ужинал за отдельным, изысканно сервированным столиком в ареале французской кухни, принялся неприлично-громко, с форсированным нешуточным негодованием прононсом выговаривать за какие-то кулинарные упущения звёздному шеф-повару, выписанному из Парижа. А вышколенный официант, отчаливая от японской кухни, выгороженной ширмочками, увешанной фонариками из красной папиросной бумаги с чёрными иероглифами, споткнулся на ровном месте и шумно уронил поднос с пиалками саке и какой-то зеленоватой кашицей. И кто-то наливал вино мимо бокала, там и сям закипали свары. Музыка, набрав инерцию, гремела, гремела…

Света бросилась искать Алису, Соснин едва поспевал за ней. – Зла не хватает, зла не хватает, – выкрикивала на бегу.

Кухонный чад, как отрыжка пира… плавкий ночной парфюм.

Пробежали мимо зеркальной залы перед уборными, в ней пошатывались расхристанные призраки, один, бледный, как смерть, мокрый, только-только извлёкший голову из-под крана, причёсывался неуверенными движениями.

Во многих кабинках для просмотра жёсткого порно были бесстыдно отдёрнуты горячие парчовые шторы, на мониторах бушевал душный барселонский секс-фестиваль, рутинный лязг доспехов аккомпанировал болезненным соитиям в «Камелоте», но зрелище уже стало чересчур изобильным, чтобы распалять… двое плечистых дядек в расстёгнутых рубашках с воланами нехотя предавались телячьим нежностям, трудяга еженощного счастья, негритянка с голой грудью, но в белых кружевных панталончиках, устало массировала обвислость вялого толстяка с придурковато открытым ртом; на банкетке, у продолговатого зеркала, вместо того, чтобы воспользоваться вибратором… в воздухе витал приторный запашок порока, на ковриках валялись смятые бумажные салфетки.

Алису вытащили из переполненного «Кальян-бара», еле довели до стола… жадно выпила виски, закурила.

– Тебе что, мало там… – накинулась Света.

У Алисы на сиреневой блузке розовело мокрое пятно от помады, наверное, слюна капала, когда с кальяном блаженствовала.

Молча выпятив нижнюю губу, выдыхала дым, глядела куда-то вдаль, сквозь стены. Потом, блеснув розовым лаком на ноготках, придавила сигарету в пепельнице, сказала. – Горькая. Света вытерла ей, как маленькой, надушенным платочком глаза, нос.

– Что с Тимой, где он?

– Ему опять звонил кто-то, потом виски взял, сам звонил, учинял взбучки, потом пошёл организовывать какую-то встречу, я, чтобы не оставаться одной… да, у него ещё тётка где-то за океаном в автокатастрофе погибла; Алиса повторялась.

По щекам её опять покатились крупные слёзы, опять обхватила голову руками, покачивалась. Зла не хватало… Света погрузилась в раздумье.

Где был Тима, кого встречал?

А он-то почему здесь, почему его должны трогать несуразицы этого плохого спектакля? С какой стати он, обессилевший зритель, вовлечён в сомнительную возню, пружины которой никогда не нащупает? Разве не бесполезно вникать в чужие резоны, дрязги, искать мотивировки позывов, страхов? – досадовал Соснин, спасовав в очередной раз перед динамичной неразберихой. Ощутил вдруг приступ тошноты, словно попал в болтанку, – что, рассосались свои проблемы? Скоро суд, совсем скоро, послезавтра. Неожиданная мысль прошила, как пуля. И неожиданно – без всякой связи с ждущими его неприятностями – вспомнил о печальном конце Герки, Вики. Чужие судьбы занимали больше, чем собственная судьба? Стало душно, не хватало воздуха.

Да, что-то менялось, пугающе менялось… атмосфера прежде всего.

Но… с олимпийской отрешённостью от пьяного шума, музыки осматривали вигвам индейской кухни с погашенным очагом профессорша и Головчинер. – Не могу согласиться, Илия Илипповна, раньше тоже… на «Крыше» чудесную бастурму на вертеле жарили! А восточный салат из тёртой редьки с гусиным жиром и шкварками под ледяную водочку? Головчинер будто б направлялся на семинар – зажал подмышкой бухтинский бестселлер «Роман как тайна» с неаккуратно торчавшими загнутыми закладками.

Головчинер и профессорша направлялись…

Соснин выскочил из-за стола, интуитивно нырнул за ярко светившийся постер, пригнулся – с Головчинером решительно не желал встречаться; прижался щекой к Алисиным губам, холодным, гладким, словно зашлифованный лёд… твёрдым, как у покойницы.

– Сперва вывел числовые зависимости аналитически, затем сверился по «Современным запискам» и ахнул, – совмещал гастрономический экскурс в прошлое с математико-филологическими пояснениями Головчинер; профессорша, чуть склонив очкастую головку, внимательно слушала.

– Даниил Бенедиктович, вы знали искусствоведа с мировым именем, который только что умер в прямом эфире?

– Да, – потрогав ямку на подбородке, – близко знал ещё по «Сайгону», посещал хэппенинги в его котельной, мы дружили, хотя спорили… ужасно, ужасно.

Головчинер с профессоршей свернули, ещё шаг и… Метнувшись, скорчившись, снова успел укрыться за постером, хотя Головчинер-то ничуть бы не поразился, застигнув его в столь нелепой позе, скособоченным, ползающим по полу, улыбнулся бы, свернув губы трубочкой, как ни в чём не бывало: привет, привет. Плохой спектакль, плохой спектакль, но я в нём почему-то играю, причём бездарно, – успел со стороны глянуть на окружающих и на себя Соснин и приник к противоположной поверхности постера, прижался к прекрасным прозрачно-пустым глазам, ощутил прикосновение вовсе не щекочуще-острых, а холодных и гладких Светиных ресниц, век. Сёстры, опьянённые своими тревогами, не заметили его отсутствия и престранных напольных манёвров у постера. Уселся, отдышавшись, за стол.

Эх, тачанка-растачанка… – распевалась за банкетным столом с лиловыми пузатыми свечками красномордая братва во фраках.

Горит свечи огарочек, налей, дружок, по чарочке… – подпевали рядом.

Всё выше, выше и выше стремим мы полёт наших птиц… и в каждом пропеллере дышит… – с балкона.

И вновь продолжается бой! И вновь…

Офицеры, офицеры, ваше сердце под прицелом, – братва встала.

Кучка старичков-шестидесятников в диванной нише с хмельным юношеским азартом горланила «В Кейптаунтском порту», растрёпанный консультант «Старой Квартиры» вскочил на валик дивана, вдохновенно дирижировал цветастой подушкой.

Эккер тоже вёл себя вполне привычно, шуршаще развернул «Санкт-Петербургские ведомости», углубился.

Официант, жуя жвачку, не скрывал раздражения, когда опять принёс сумку.

Соснину вспомнились рассуждения Адренасяна о звуковых симптомах разрушающейся конструкции… вспомнил о стонах металлических связей перед их разрывом, о бетонном гуле, предвещающем…

И мы пойдём туда, где можно без труда найти себе и женщин, и вина! – горланили дурными голосами неугомонные старички, последние утописты-идеалисты. И сразу, сразу, с завидным энтузиазмом. – Там девочки танцуют голые, а дамы в соболях…

Эх, дорожка, фронтовая, не страшна нам бомбёжка любая! – развопились на ближней веранде зимнего сада вожаки «Ассоциации прозрачного бизнеса». Внизу подхватили, взмахивая, как флажками, розовыми салфетками, рядовые члены ассоциации. – Мы вели машины, объезжая мины… – Помирать нам рановато, есть ещё у нас дома дела, – отозвалось, мигая лампочками-звёздочками, «Седьмое небо».

Не расстанусь с комсомолом, буду вечно молодым – на галерее, опоясывавшей ларьки деликатесных бутиков, баров и видеосалонов, перепились банкиры; за ларьками полыхал рекламный закат над турецким морем.

Соснин ощутил дрожь под ногами и гул, нараставший гул; что-то катилось.

Может быть, отходил от перрона поезд?

– Может быть, кофе? – Света подозвала официанта.

– Кофеварка сломалась, – с чванливой наглостью, всё ещё жуя жвачку, пробурчал официант и смерил Соснина холодно-презрительным взглядом, словно мстил ему за то, что вынужденно подрядился таскать взад-вперёд его тяжёлую сумку; куда подевались подтянутость, галантная учтивость? – головка официанта уже не держалась прямо, безвольно болталась на длиннющей шее, глазки, не стесняясь, выплескивали переполнявшее их презрение, бородка-эспаньолка, совершеннейшая деталь на болезненно-бледной физиономии, ещё с час назад, словно выточенная из шоколада, и та утратила изначальную безупречность формы… фигурный шоколад плавился…

И клёши новые, полуметро-о-о-вые полощет бриз… – вконец охрипший консультант со своими ветхими охрипшими подопечными упоённо бисировали.

Сбоку от стола, рассевшись на полу, мычал, качался в наркотическом трансе жёлто-красно-зелёноволосый потный панк в рваной тельняшке, со сдвоенною серьгой: под ухом сверкала каплевидная «слезинка ребёнка», пониже, напару со «слезинкой» болтался костяной череп с пустыми глазницами.

Затрещали автоматные очереди, раздались одиночные выстрелы, крики, затем – вспышка, дым – на крайней экранной грани финишировал боевик.

И тут загромыхало снова, словно надвигалась гроза, грохот нарастал, грохот был уже куда сильней, чем перед отплытием «Анны Карениной», загромыхало-загрохотало так, что заложило уши, устрашающая вибрация сотрясала конструкции путаного сооружения, столь отвратительно зазвучавшего, что, казалось, все его респектабельные пространства разом обнажили свои акустические изъяны.

– Что-то будет, – налила себе виски Света, – в «Плазе-Рае» повадились, чтобы привлекать внимание, включать с усилителем все грохоты из «Шаровни». Там шары катятся, валятся кегли, здесь – светопреставление.

под эмблемой «Скандалов Недели» (встреча)

– Громкое убийство у «Плазы-Рая»! Выходя из бронированного «Мерседеса», застрелен… Стандартная сценка, но какая яркая, эффектная благодаря плазменному экрану! – спортивно-быстрый наёмник в чёрной маске-чулке метнулся к большой обтекаемой машине, разрядил обойму… насобачились брать крупный план! – голова плавала в луже крови… как шар…

– Как?!

– Марат убит, Марат! – мигом осушив глаза, Алиса вскочила; и многие повскакали… воцарялось замешательство, бурно выплескивались эмоции.

– Куда охрана смотрела?

– Хоть бы все ворюги скорей поубивали друг друга!

– Вот она, длинная рука преступного государства, достала.

– Это война, война.

– Умоляю вас, какая война? Чекисты начали новый передел, я предупреждал, никто не слушал, отмахивались.

– И я предчувствовала беду… – профессорша блеснула очками, – не верилось в теорию заговоров, но дух провокации буквально витал в воздухе… и вот…

– Почему молчит президент?! Убили не простого ларёчника…

– Попомните, это не мафиозная разборка, – объяснял репортёрам Мухаммедханов, выйдя из стеклянного лифта. Взмахнул кистью с горящим перстнем. – Это политическая провокация, мгновенно достигшая своей цели! В пику неуклюжей путинской попытке консолидировать общество на базе декларативного соблюдения конституции кто-то из преступного окружения толкает слабого президента на третий срок. Попомните, господа, третий срок неизбежен! Но исторически режим обречён. Такое обращение с конституцией больше никому с рук не сойдёт, развязка близка.

– Едва вкусили плоды стабильности, – вздохнул Арганов.

– Да, громкого резонанса не избежать, – Эккер с тяжёлым сердцем отложил «Санкт-Петербургские ведомости».

– Куда уж громче!

И – ещё не вечер, ещё не вечер… – нагнетался оптимистичный темп на эстраде, – ещё не вечер, ещё в запасе время есть у нас с тобой…

– Где Тима? – отчаиваясь, прошептала Света, побелела, как мел, принялась заведённо покачивать головой; внезапно холодные светло-серые глаза загорелись, она на что-то решилась.

– Жизнь продолжается! – по-обязанности, но с дивной согласованностью, в один голос, напомнили на сей раз оба конферансье, и создатель атмосферы, и командующий парадом планет. – Жизнь продолжается, жизнь продолжается, – отозвались динамики, чтобы разом покончить с похоронными настроениями.

– Я люблю тебя, жизнь, я люблю тебя снова и снова, – во всю мощь лёгких и микрофона, под нарастающие аплодисменты, запел Кобзон.

Потом запустили танго.

резонанс

Возобновились с нервным, обречённым возбуждением танцы, с музыкального балкона, опровергая светлую фортепианную мечтательность, заныли скрипки, голос Валечки задрожал – мой путь к тебе, твой путь ко мне… но пробил час, забытое танго звучит для нас этой волшебной ночью; танго сменилось какими-то воспалёнными скачками с хлопками и выкриками, опять забегали официанты, полетели пробки. Топ-топ, топ-топ. Алису пригласил на танец размашистый тощий тип в расстёгнутой чёрной жилетке из жатой кожи, при широком едко-зелёном галстуке; облапил ниже талии, топ-топ, качались люстры – обитатели «Плазы-Рая» сами себе доказывали, что они живы.

И не сразу удалось уловить нарастание знакомого гула, но он становился громче, громче и вот уже словно реактивный самолёт брал звуковой барьер, а там, где, прыгая, сиреневато мерцала блузка Алисы, смерчем взметнулись цветистые крупицы, блёстки… и – толчок откровения? – машинально подхвативший сумку Соснин, будто бы почуявший, что пора уносить ноги из приговорённого райского лабиринта, и Света, вцепившаяся в него, в два прыжка очутились у рваного края внезапной многоэтажной воронки – перекрытия рухнули, те, что удерживались, окантовывали воронку, как щербатые концентрические ступени, да, ступени. И, как кегли, повалились в дыру танцующие; из густой черноты поднималась удушающая красноватая пыль, где-то глубоко-глубоко внизу щемяще блеснули зависшие осколки «Танц-пола», но и под ними зияла чернота… оттуда, из бесформенной черноты, неслись вздохи, плач, крики… неслись, затихая…

Землетрясение?

И вдруг закричал многогранный, многоголосый экран, прорвало.

– Чеченские террористы!

– Взрыв в «Плаза-Рае»!

– Ночная трагедия!

– Прямой эфир! Прямой эфир! Репортаж нашего корреспондента, очевидца трагедии, из разорённого «Рая».

И вдруг Соснин, оглянувшись, увидел Тиму. Он не спеша подошёл к столу, сел, вылил в бокал остатки виски; встретил свинцом Марата, подстроил отвлекающий взрыв и с чувством исполненного долга вернулся пить?

Света тоже увидела Тиму, безвольно отцепилась от Соснина и – злобно прикусила губу. И зачем-то полезла в свою бисерную сумочку, в чём-то там покопалась, чем-то щёлкнула… нелепейшие занятия на краю пропасти.

И тут опять полыхнуло, только беззвучно, и лимонно-жёлтое с чёрно-оранжевыми клубами облако поглотило Тиму, и едкий дым заволок Свету, Эккера, профессоршу, двух розовых обнявшихся бизнес-леди, Аденьку с утешительным бокалом Чинзано, всех-всех, кто рядом с Сосниным только что заглядывал в засасывавшую тьму воронки; всё вокруг поедала сажа, лишь плазменный экран вспорол острым светоносным плавником уплотнявшийся мрак, по небесно-голубой экранной грани почему-то соскользнули солнечные верхушки двух небоскрёбов-колоссов, будто бы виновато, но с замедленной планетарной эпичностью оседавших в пепел и тучи цементной пыли, раздался душераздирающий взвизг: близнецов больше не-е-т, не-е-е-т! И – громогласно, с назидательным злорадством, – вот оно, начало истинно-нового, не календарного века! И сразу – на фоне давки в покорёженных дверях и окровавленных обгорелых тел – загомонили наперебой комментаторы: двойное убийство, резонансное убийство! Второй взрыв достиг цели!

– После убийства Марата Унгурова взорван Член Совета Директоров «Сон»-«Сони», претендовавший… быстро растущему бизнесу становилось тесно в «Большом Ларьке». Взрыв осуществлён с помощью радиоуправляемого устройства, пластит или гексоген, которые по мнению экспертов использовались при взрыве, эквивалентны пяти-шести килограммам тротила… как только сел…

– Несомненно, Унгурова устранили конкуренты, как свидетельствует охранник Унгурова, за его шефом следили даже во время недавнего отдыха на Крите…

– Это ответная месть Унгурова конкуренту, настигнутому тогда, когда он, без пяти минут победитель, готовился праздновать…

– Выстрелы и взрыв выводят из игры самых перспективных…

– Интересы их вошли в клинч…

– Эксперты усматривают прямую связь между убийствами двух соперников, между двумя убийствами, по сути совпавшими в реальном времени…

– Соперники стремились опередить друг друга, каждый на манер дуэлянта спешил выстрелить первым, погибли оба… взрыв замёл все следы…

– Узнаем ли мы когда-нибудь имя автора этой лихо закрученной, кровавой мистерии-буфф?

– Взрывчатку могли заложить, пока стол пустовал… все танцевали…

– Но кто нажал кнопку? Где располагался пульт адской машины? Эксперты убеждены, что взрывом управляли дистанционно, выбрав момент, когда Тимофей Филозов был один за столом…

выпадение, падение, если угодно, полёт, одинаково вызванные, скорей всего, некими таинственными запредельными силами, но вполне вероятно, что и элементарнейшим земным притяжением

Соснина уносила взрывная волна куда-то вовне, куда-то вбок… сперва промелькнуло: может быть, Тима всего-то однофамилец? Нет, нет… разве не ясно…

В то же время чувствовал шестым чувством, что падал вниз, дыра явно затягивала вниз, а не вверх, хотя как он мог отличить низ от верха, как вообще мог ощутить направление? Во всяком случае там, куда он, выпадая, летел, ничего не голубело, там не плавали облака: из мрака, догоняя ли, встречая, лишь мчались звуки.

– Чеченский след не обнаружен…

– Официант, обслуживавший стол, за которым ужинали… сообщил о подозрительном спутнике погибшего бизнесмена и двух его юных дам, он заявился в ночной ресторан с тяжёлой сумкой, в сумке вполне…

– В службе безопасности опросили швейцаров «Плазы-Рая»… приметы подозреваемого, сообщённые швейцарами, совпали с описаниями официанта, составляется фото-робот…

– Объявлен план «Перехват», все выезды…

Соснин, однако, не боялся погони, он уже видел сквозь мрак, пожираемый спасительным невообразимо-чистым сиянием, как потерянно провожали его шальным блеском очков откуда-то сверху взлохмаченный Эккер, профессорша, ещё кто-то из тех неверных силуэтов с контражуром, которые испуганно толкались на краю бездонного провала, заглядывая в него, и среди которых он никак не различал, хотя напрягался, Свету… и ещё он интуитивно улавливал изменение ритмов в пространственно-временных трансформациях, сопровождавших падение, испытывал даже странное от этих изменений успокоение, – видел как вздыбившийся было, выбросив его в небо, Невский медленно-медленно возвращался в своё естественное горизонтальное положение, хотя видел и пульсирующую световую строку, бессмысленно расшибающуюся о запылённый охристый брандмауэр: «Таллинн без Довлатова», «Таллинн без Довлатова»… – почему два «нн», думал, почему два «нн»?