Текст книги "Приключения сомнамбулы. Том 2"

Автор книги: Александр Товбин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 42 (всего у книги 80 страниц)

С новой остротой ощутил себя ненужным, лишним, если его вдруг сейчас не станет, никто не заметит, что сгинул в развалинах случайный неприкаянный силуэт, меньше народу – больше кислороду.

Ангел с кончиком иглы растворились, Соснин, вставая, спросил, – Я так дойду до Питера? Мне бы на Петроградскую, – посмотрел в ту сторону, где исчез шпиль.

– Нет, – красная каска махнула рукою с воблой в другую сторону.

– Вот и нет, нет, туда надо, – поменяла направление жёлтая каска, помолчала и сочувственно добавила, – далеко-о-о будет.

– Я вот, помню, дамбу строил, смотрел, помню, на Питер, смотрел – вот он, думал, вот, а не подойти, вода.

– И я дамбу строил. Помню, до Разлива и Лисьего Носа близко, и до Ораниенбаума по другую сторону тоже близко, а до Питера далеко, хотя вот он, виден.

– И до Кронштадта близко, совсем близко, там, помню, шалманщица была…

– И я помню! Ещё та шалава, почище Томки…

– Да, помню её, получку просадил с ней. Только не п…и, что до Питера далеко, если виден, то близко, но х… подойдёшь, вода.

– А на метро можно?

– Ты что, отец, ох. л? На метро нельзя, плывун.

Тут грянул оркестр, по-хозяйски зашагали через грязь от чёрных машин крупные мужчины в расстёгнутых зелёных и малиновых пиджаках, и модельная блондинка с ножницами на серебряном блюде их радостно встречала у зеркального входа. Перерезали, точно перерезали пуповину, алую ленточку, зааплодировали, когда вспыхнули буквищи в ритме стеклянных сводиков: «Мясной фарш – Корейские телевизоры», выше – ещё крупнее – «Самсон»-«Самсунг», и – совсем крупно – «24».

– Круглосуточно будут торговать, без сна и отдыха, – пробежала мимо замешкавшегося Соснина толстая женщина с большой сумкой.

И Соснин заразился любопытством, свернул к толпе у прозрачных вращающихся дверей. Потолкался, с опаской протиснулся в бескрайние светящиеся пространства, пошёл, оскальзываясь, мимо многодельной декорации из кухонной утвари и сиявших сосудов с фаршем, который исторгала в наклонные распределительные желоба, исполненные из нержавейки, огромная, управляемая системой компьютеров мясорубка; шёл по отблескивавшей пульсацией слепящих ламп итальянской керамике с помпеянскими патио, райскими уголками Сорренто, Капри.

не угнаться за отражениями

Трёхэтажная ячеистая стена телевизоров тянулась напротив белоэмалевых холодильных ванн, накрытых прозрачными колпаками, непрерывные ячейки погасших экранов напоминали колумбарий. Бесконечный колумбарий, однако, вспыхивал там и сям дрожащим сиянием, вся-вся жизнь, непостижимо-многообразная и пёстрая спешила заявить о себе и отразиться в непрестанных мельканиях.

Телевизоры свисали и с потолка, словно модернистские люстры – сомкнутые в квартеты перфорированными задницами, вылупились прямоугольными глазищами во все четыре стороны…

Скользко, как скользко! Не керамика, зашлифованный лёд.

Соснин с предосторожностями, на негнувшихся ногах, обогнул выжженный жарким солнцем Неаполь, топтался у палево-зелёноватого подножья Везувия. Потухший кратер голубой исторической горы омывал молочный свет, и лучистая вибрация окутывала бесплотные стены, невесомые подвесные потолки, плавно изогнутые прилавки, прозрачно-блестящие трубопроводы из стекла и нержавеющей стали, мясистолистные искусственные растения в могучих мексиканских кадках из обожжённой глины. В плотном сплошном световом потоке все-все магазинные предметы дрожали, плыли, а руинные обломы за стеклом, снаружи, напротив, будто б наводились на резкость, но там же, чудилось, сгущались сумерки, хотя светило солнце.

Растерянно вертел головой.

Над трёхэтажным многоэкранным подобием колумбария, над непрестанно вспыхивавшими и гаснувшими экранными ячейками, вплоть до потолка, залицованного квадратными разноцветными зеркалами с накладными эмблемами в виде скрещённых ножей и вилок, анилиново-ярко мельтешили романтически-скотоводческие, с ковбоями, и промышленно-животноводческие кинорекламы: рождались телята, привставали на неокрепших ножках, пососав молочка, вместе с гладкими упитанными мамашами щипали травку. И угрожающе мотали рогами их тучные племенные папаши, и уже радостно доились в идеально-чистых хлевах подключённые к ветвистым стерильным трубкам, тянувшимся к кефирно-сметанно-творожно-сырным цехам, продуктивные волоокие красавицы, розовогубые, белые в чёрных пятнах, и опять умиляли телята, подросшие, вкрапленные в стада на фоне вечнозелёных сочных лугов, и мог вдруг засверкать рядами умных секир для конвейерной разделки повисших на крюках туш сплошь автоматизированный забойный цех, гордость «Самсон»-«Самсунга», а в сияющей благодати предгорных пастбищ с мягкими подвижными пятнами овечьих отар – пастбища и отары размещались в рекламном ряду под крупнорогатыми особями – уже смущённо озирались новорожденные, готовые к жертвенности бархатные ягнята, ещё ниже, в опрятных загончиках, визжали, толкаясь, развесёлые поросята. Пронзая подвижные умилительно-живые картинки, из бесконечности в бесконечность неугомонно бежали строки: говядина аргентинская, бекон венгерский, сосиски баварские… шашлыки бараньи, замаринованные… Хитро! Рекламные изображения-табло над ячеистой стеной, сложенной из телевизоров, не позволяли самым азартным телезрителям отвлечься от соблазнов мясного изобилия за их спинами, в магазине.

Впрочем, там тоже были телевизоры.

Большие, напольные, с плоскими удлинёнными по-горизонтали экранами, они стояли на ярчайших джутовых ковриках, разостланных поверх итальянских городов и пейзажей, или на газончиках с цветничками; маняще мерцал телевизор и в азиатском садике с бамбуковой рощицей и красно-жёлтой пагодкой, где угощали зелёным чаем.

– Раньше с высунутыми языками обегали пустые магазины…

– Есть всё, всё, что душе угодно…

– Не только говяжий фарш, есть индюшачий, куриный, – пояснял жене восторженно задравший голову мясоед, – под зеркально-стеклянным потолком на глазах изумлённых покупателей трудилась неутомимая прозрачная мясорубка.

– Хлеб добавляют?

– Как положено, по рецепту.

– Нагреют, ясное дело, за счёт мяса добавят.

– Нет, дозировка автоматическая.

– Не верю их компьютерам, всё равно мясо украдут.

– В отдел полуфабрикатов поступили замороженные зразы… в отдел полуфабрикатов…

– Ой, смотри, Пизанская башня, падает! Ой, вся Италия, вся-вся.

– Бог всё-таки благоволил к Италии, с какой любовью создавал, с какой…

– Какого ляда – с мясопродуктами, телевизорами такие полы? Зачем столько денег угрохали?

– Красиво! Хотя скользко.

– Не турфирмы ли раскошелились?

– Всё-таки, согласитесь, Бог к Италии благоволил, Бог!

– В отдел полуфабрикатов поступили замороженные зразы… в отдел…

– Наши камеры – в кулуарах ресторана «Серебряный Век»… гул голосов… здесь собралась художественная элита России, ожидающая… В гудящей толпе нетерпеливо прохаживались проголодавшиеся мастера культуры.

– Слышали, Гессе с Музилем пожаловали, не спросив визы?

– Тот, что от Гитлера в Англию на самолёте удрал? С Музилем?!

– Что-то путаете, тот Гесс, этот – Гессе.

– Умоляю вас, он не удрал, по заданию полетел.

– Нет же, нет, Манн с Музилем.

– Который Манн, Генрих?

– Какая разница… всё же молодцы в «Версиях», привыкли землю носами рыть, вот и нарыли.

– Побойтесь бога, эти молодцы допущены в закрытых архивах гебухи рыться! За сумасшедшие деньги слив публикуют! Свято свой интерес блюдут.

– Так какой же чин у него? Подполковник?! Всего-то подполковник?!!

Винтообразный, сверкающий, с радужным отливом, шнек в прозрачной мясорубке весело прокручивал-проталкивал мясо.

– Всё равно им не по зубам.

– Они из ФРГ без виз пожаловали?

– Ух, и помыслить раньше не мог такого!

– Икру, когда ринутся к столам, сметут за секунду.

– Зато выпивки вдоволь.

– Это правда? Они разве живы, чтобы визы запрашивать? Умоляю вас, в «Версиях» такие путаники… ради повышения тиража…

– Нет, на рекламную акцию-провокацию не похоже, чересчур заковыристо.

– В том и загвоздка, органы и их ставленник лопаются от злости.

– Он что, генерал ФСБ?

– Нет, подполковник.

– Что так?

– Скромничает!

– И что же, прикажете верить слухам?

– Нет, – громким шёпотом, – сохранилась плёнка! Фантастическая история!

– Бросьте, это что-то в духе наших постмодернистов.

– Они еле дышат, куда им! Только воздух портят.

– Знаете ли, и при издыхании можно…

– Были на лекции этого, ну-у, жидка из Парижа?

– А он?!

– Умоляю вас, как он смог бы иначе выехать? И потом сам на книгу жизни ссылался, откровенничал, что духовно близка ему.

– У него, разведка донесла, и отец тем ещё был пронырой, даже на фронте свою национальность скрывал, обманом до командира эскадрильи дослужился, звёздами и орденами обвешался.

– Так на какую книгу ссылался парижский лектор?

– Книгу евреев, Тору! Ну так как, были?

– К несчастью! Чуть не захрапел в почтенном собрании!

– Скука, повсюду скука, и с импортным лектором, и с надуманным доморощенным «Букером», всё, как всегда, предопределено.

– Беспардонная перечница Адель Григорьевна прёт и прёт, её не остановить.

– Ещё бы! Ей, гуторят, Марат Унгуров протежирует.

– Аденьке? Которая матом пишет?

– Нет же, Манн с Сириным без виз приезжали.

– Ху ис ху Сирин?

– Я же сказал, что не генерал ФСБ, подполковник.

– Я заглянул, когда приоткрылась дверь – осетры-красавцы! Ходынка б у стола не случилась!

– Кто осетров поставлял?

– Говорят, «Salamander» в «Океане»… втридорога взяли.

– Осетры разве в океане водятся?

– Ха-ха, не знаете, куда впадает теперь Каспийское море?

Загорелся крайний экран. – Засада у селения Чечен-аул, взорваны две бронемашины пехоты, есть убитые, раненые; демонстрируя устройство пультика, продавец с прилизанными волосами и именной биркой на лацкане нажал кнопку, щёлк.

– Летящий лом не остановить, но я попробую! – громогласно пообещал, как приказал, из кузова грузовика, превращённого в трибуну, плосколицый кряжистый… Щёлк.

– Верим Лебедю, верим… Щёлк.

Бог, несомненно, благоволил Италии! Но создавая её, компонуя её природные чудеса, прикидывая впрок её будущие рукотворные каменные ландшафты, Бог загодя потрафил и дизайнерам «Большого Ларька» – иначе как удалось бы им вписать Аппенинский полуостров в круглосуточный променад под стеклянным небом, уместив все пляжи, оливковые рощи, виноградники, горы и города между волнующе-прозрачными формами торгового оборудования и трёхэтажными вспышками многоэкранного телевизионного ряда? Вся-вся Италия! От Альп с романтическими бирюзовыми озёрами до… И смежные – в две-три синих плитки по ширине – моря, тик-в-тик уместились. С жёлто-зелёной Сицилией у круглого прилавка с висячими шкафчиками для сумок над Мессинским проливом, песочно-каменистой, с тёмными горными лесами Сардинией, служившей игровой детской площадкой, а как остроумно защемили коричневато-красный калабрийский каблук секция упаковки, где верховодил весёлый робот, и грудастая скульптура с железной ручкой, увековечившая допотопный кассовый аппарат! Вся Италия, с птичьего полёта… керамическая гармония крыш, склонов, долин. Избранные хребты, памятники неожиданно брались в увеличенном масштабе и – снизу, затейливо-аксонометрически, или в острых ракурсах перспективы.

Соснин, осматриваясь, заскользил по пепельно-голубому склону Везувия, не удержался на скалистом берегу, заскользил по волнам. Не хотелось покидать бело-сине-зелёной супрематики Капри, но заставил себя вновь перешагнуть море, медленно пошёл к Риму, прямиком к куполу Святого Петра.

– Петербург тоже город городов, однако умышленный Петербург суть палиндром Рима, это Рим, прочтённый наоборот, – не утруждаясь доказательствами, сразу из нескольких верхних телеэкранов объявил Шанский, камера зачарованно поплыла по бело-золотому, размноженному зеркалами великолепию зала в Половцевском особняке с профессором Нешердяевым по оси симметрии первого, почётного, ряда барочных стульев. Объектив задержался на столе президиума из карельской берёзы: в центре, у микрофона, восседал почётный председатель Всемирного Клуба Петербуржцев академик Владилен Филозов, по левую руку от него – рисовал чёртиков директор Государственного Эрмитажа Михаил Пиотровский, накинувший на шею и плечи длинный тёмносиний шерстяной шарф, по правую – улыбался ещё один профессор, университетский, Никита Толстой; граф был в грубом вязаном сером свитере и лиловом бархатном пиджачке.

– Бурное развитие лингвистики не обесценивает пространственный язык, на котором изъясняется архитектура, напротив, помогает выявлять культурные каннотации, специфику хранения, передачи и восприятия каменных текстов; Гюго, полагавший, что «это» убьёт «то», что с появлением печатной книги камни замолчат навсегда, к счастью, оказался неправ, – приоткрытые рты, сверкание люстр с хрустальными подвесками, – повторю, развитие вербальных языков-диалектов и наук о них не заставит онеметь камни, ибо архитектура воплощает вечную мечту о языке без слов.

– А музыка? – обиженно выкрикнул из зала бледный юноша, который сжимал в руках скрипичный футляр.

– О, звуковая ткань эфемерна, уже в силу этого музыка накоротке с духом, в своих высших проявлениях – с Богом, архитектура же, тяжеловесная, материальная, косным камнем выражает невыразимое.

Просто, славно, – восхитился Соснин, – Шанского не пронять!

– Не скрою, мне близко иудаистское восприятие мира как книги. И, несомненно, отношение к Петербургу-тексту коррелирует с таким восприятием.

Аплодисменты.

– Разве Париж не…

– Разумеется, современный Париж перенаселён литературными героями, мы смотрим на него глазами импрессионистов, Марке, но Париж родословную свою ведёт от Лютеции, он возник давным-давно, долго, вплоть до османовской хирургии, развивался вполне естественно, тогда как Петербург изначально слеплен не столько из камней, сколько из слов высокого замысла, точнее, слова служат раствором, скрепляющим его камни.

Аплодисменты.

– Да, Петербург – это мифологическое отражение Европы, пусть и утопающее в отечественной грязи.

Аплодисменты.

– Какой умысел вынашивался Провидением при создании Петербурга? О, умыслов было много, ну-у, хотя бы – подвигнуть Пушкина к написанию «Медного всадника»!

Бурные аплодисменты.

– Признаю ли я петербургскую инфернальность? Да. Признаю и признаюсь, что давно продал Петербургу свою зрячую душу.

Камера крупно взяла хитроватую улыбочку Нешердяева, сцепившего замком руки, поводившего из стороны в сторону орлиным носом.

– Увы, угодив между эпохами, мы оказываемся беззащитны.

– Вернувшись, ощутили ли вы духовную связь с собой, прошлым?

– Помните, старый Борхес встречает молодого Борхеса и им не о чем говорить?

Соснин догадался, что это были настриженные для теленовостей цитаты… но кто, кто такой Борхес?

– О, мой пример не непременно другим наука, – отпил из рубинового бокала Шанский, переодевшийся, усевшийся на зеленоватом диванчике с разноцветными плюшевыми подушками. Снова отпил. По кромке экрана побежал титр: «Бордо «Чёрный принц», дистстрибьютер… наш телефон, факс… – Мы, – пояснила задорная девушка с нежным овалом, – записали беседу со знаменитым искусствоведом, любезно посетившим студию «Наобум» после прочтения им своей культовой лекции и накануне его отлёта из Петербурга… Щёлк.

– Григорий Явлинский опроверг слухи о сотрудничестве с правительством… – я решительно отказываюсь… власть прежде должна осудить преступные реформы Гайдара-Чубайса… – мелькнул кудрявый мужчина с капризным ртом… Щёлк.

– В Петербурге, в торговой зоне, убит продавец ларька… правоохранительные органы отрицают, что убийство вызвано межнациональной рознью… погибший был связным мафиозных группировок… щёлк; потенциальные покупатели, не обращая внимания на Соснина, азартно учились переключать каналы.

– Наши камеры – в зале ресторана «Серебряный Век», здесь, за литературным обедом, на который приглашены звёзды отечественной словесности, театра и кинематографии, жюри объявит шорт-лист из шести претендентов… – Никита Сергеевич, ваш прогноз… – Победят сильнейшие! – усато гоготнул, проглотив кусок; к столу с осетрами и молочными поросятами приближался с серьёзными намерениями Лейн… стайку потягивавших аперитивы красоток покидал Тропов… – Спонсор премии и трансляции – «Самсон»-«Самсунг».

– У них даже начинка для зраз подаётся автоматически, – по стеклянным трубам над восхищённо задранными головами ползла розовато-серая масса.

– Молодцы корейцы!

– Нет, корейские – телевизоры.

Телекамера оценивала меню, сервировку литературного обеда… анонимная рука уже теребила вилкой заливную рыбу в нежном сладковатом желе… Щёлк…

из истории одного города (серия вторая: и эта блокада прорвана)

Другая телекамера опасливо ощупывала злую чёрную очередь, чудом приподнявшись, задевая шапки-ушанки, платки, протискивалась в тесноту тусклого магазина с пустыми полками, крупно – руки, руки, руки, тянувшиеся схватить треугольные раскисшие пакетики молока… и опять камера выбиралась на свежий воздух, опять на камеру, вдоль дома с пустыми глазницами, шёл, встряхивая завитыми длинными волосами.

– Табачные бунты, нехватка детского питания, таявшие на складах запасы мыла. Приближались зимние холода, всё отчётливее вспоминалась блокада, и мэр Собчак обратился за помощью к германскому канцлеру…

На соседнем экране весело пила-закусывала пляжная компания, гнулись под ветром пальмы. Забыв о законах тяготения, сонно падал кокос.

– В «Пулково» по специальному графику садились самолёты «Люфтваффе» с мукой, мясными консервами. Голод отступал.

щёлк

Цветущий кроваво-розовый рододендрон, тропическая сказка во весь экран.

– Ваше любимое блюдо? – опрашивала гостей литературного обеда разбитная яркогубая брюнетка, обтянутая зелёным платьем со смелым вырезом на груди.

– Зразы «Самсон»-«Самсунг», – отвечал Тропов.

– И в дни великого или рождественского поста?

– В пост тоже, я атеист, – Тропов был непоколебим.

– Ваше любимое блюдо?

– Зразы «Самсон-Самсунг» в соевом соусе, – признавался, дожевав осетрину, Лейн.

– В соевом? Пожалуйста, поконкретнее!

– В корейском, «Твой Сунг», – догадывался Лейн.

– А вы чем привыкли лакомиться?

– Котлетами, жена изумительные котлеты жарит из фарша «Самсон»-«Самсунг».

– Напоминаю, мы в ресторане «Серебряный Век», где с минуты на минуту ожидается решение жюри, гости возбуждены, из кругов, близких к жюри, просочилось, будто в шорт-лист не попадут… если подтвердится… мы станем свидетелями скандала…

– Слыхали? Хотите верьте, хотите… Гессе и Сирин, на пару… один в сотый день своего рождения, другой в день смерти…

– Вы шутите!

– У Аденьки серьёзные шансы, на этом бесцветном фоне.

Оркестр в тропических зарослях зимнего сада играл Вивальди.

«Скандалы Недели» (прямое включение! прямое включение! прямое включение!)

– В рейтинге скандалов недели наши эксперты поставили на первое место… – воровато постреливал глазками обаятельный круглолицый наглец, – хотя неделя не кончилась, мне нашёптывают в наушники, на литературном обеде в ресторане «Серебряный Век» назревает сенсация… но не будем опережать события, пока главный скандал – протесты против расчистки советских руин для строительства «Большим Ларьком» крупнейшего в Европе торгово-развлекательного центра, протесты вынудили власти…

Синевато-лиловые, как бледные кровоподтёки, струи света, стеклянные розовые стены студии растворились – репортёры с камерами на плечах тяжело побежали по грязи и лужам; бьющаяся в истерике, пораненная арматурой престарелая… – Уважайте нашу историю, уважайте… Подъехала «Скорая помощь»…

«Уникальная керамика. Италия – в вашей ванной»! – загорелась реклама: солнечный угол палаццо Веккио, фонтан Нептуна.

– Не допустим, не позволим! Долой! – орал забулдыга с натянутыми на шее жилами, выхватывая из кучи обломков священный камень.

– Гады! Только наладились, заказы пошли! – автомеханик под вывеской «Ремонт валов, вулканизация», вооружённый инструментом, защищал нору-нишу, – гады, скорей бы Лебедь пришёл.

Мальчишка, сорви-голова, забрался на дуб, оседлал ветку… двое сидели на заборе, ёрзали, дёргались – забор ходуном ходил.

Репортёры, спотыкаясь, бежали мимо яркого объёмного слайда-постера, мимо последних, только-только принявших покупателей зеркалистых секций «Большого Ларька». – О, сенсация в «Серебряном Веке» действительно назревает! – кричал, пока они бежали, закадровый голос, – сенсация потянет на скандал месяца, если не года! – но тут репортёры подбежали к чёрному «Мерседесу», причалившему к слепяще-сияющей секции «Мясной фарш – Корейские телевизоры»; Соснин видел происходившее и в натуре, через стекло витрины, и на телеэкранах.

– Ваши комментарии… реально ли…

– Мы со всей серьёзностью… со всей… надеемся на здравый смысл… к сожалению, к большому сожалению, наши конкуренты недобросовестно…

– Срочно, срочно! – властно прервал чиновничье мычание закадровый баритон, – в Санкт-Петербурге убит президент фирмы «Salamander» в «Океане», блокирующий пакет акций которой оспаривается холдингом «Красный треугольник», монополистом на рынке модной резиновой обуви… контрольный выстрел в голову… пока эксперты меняют рейтинг скандалов, пока в криминальной милиции готовится фоторобот киллера, посмотрите на него во всей его показной красе, – у барочной чёрной кареты с золочёными накладками-вензелями возник плечистый амбал в ядовито-зелёном расстёгнутом пиджаке, он стоял, улыбаясь, за компанию с курносым екатерининским вельможей в парике и белых чулках, двумя придворными дамами в затянутых лифах и кринолинах, – убийца служил в частном охранном предприятии, аффилированном, как сообщил надёжный информационный источник, с «Красным треугольником», чья агрессивная бизнес-стратегия… Оставайтесь с нами, оставайтесь с нами…

Репортёры переместились к другой машине, тёмно-синей; из «Вольво» вылез Салзанов, с грузной солидностью приблизился к груде камней, панелей. Стоял, молчал.

– Что делать, что делать в острой…

– Будем решать.

– Кто виноват, что…

– Будем разбираться, надо внимательно, чтобы не наломать дров.

– Удастся ли продолжить строительство…

– Для нас важен рост налогооблагаемой базы.

– Но как его обеспечить, если…

Насупленно молчал.

– Как вы намерены сокращать издержки…

Молчал.

– Имеют ли на ваш взгляд историческую ценность…

– Мы… мы не Иваны, не помнящие родства. Не путайте нас с дерьмократами-разрушителями, мы – продолжатели, созидатели. Грузно шагал к машине.

Щёлк.

из истории одного города (серия третья: в бюрократической западне)

– Гуманитарная помощь, разворот Гайдаровских реформ позволили пережить зиму, но угроза кадрового голода вскоре затмила… щёлк.

вовремя оглянулся

Зелёный чай подавали в маленьких, неотличимых от фарфоровых, пластмассовых чашечках – одну уронили, не разбилась.

Близ Моста Ангелов заскользил, заехал ногою в Тибр, оглянулся непроизвольно – у пагоды, на удлинённом экране напольного телевизора промелькнула заставка, – «Лики культуры, компетентное мнение» – и опять вальяжно расселся Шанский; на сей раз его допрашивала другая девушка.

Так и не перешёл мост, свернул… в трёхэтажном телевизионном ряду Шанский расселся уже на… шести, нет – щёлк, щёлк – на семи экранах.