Текст книги "Приключения сомнамбулы. Том 2"

Автор книги: Александр Товбин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 52 (всего у книги 80 страниц)

– Множатся отклики на сенсационный показ порно-кассеты с постельными приключениями Генерального прокурора по независимому телеканалу… почётный председатель Совета Евразийцев Роханов-Ужинов возмущён разнузданностью телевидения денежных мешков, которые в погоне за сверхприбылью не гнушаются… Роханов-Ужинов потребовал защитить нравственное здоровье нации, напомнил министру юстиции и министру печати об их совместном праве отозвать лицензию…

Выловив в океане кокос, девушка-ныряльщица…

– Тело одного из героев-десантников, найденное близ Курчалоя, сегодня, с воинскими почестями… сельское кладбище с ржавыми железными оградками, толстая женщина, замотанная чёрным платком, упала на затянутый кумачом гроб… заплаканные старухи… два солдатика, палящие в воздух…

– Сколько можно эту войну мусолить?

– Стреляют и стреляют, сил больше нет смотреть!

– Без конца убивают, хоронят, а телевизионщики смакуют!

– Им бы отрезанных голов и взрывов побольше! Ничего светлого нет, чтобы порадовать глаз? Ворчливые домохозяйки распихивали по сумкам брикеты с фаршем, пачки пельменей, зраз.

– В США родивший ребёнка мужчина выписан из роддома. Подробности истории, шокировавшей Америку, поступают на ленты агентств, известно уже, что ребёнок появился на свет посредством кесарева сечения…

– Эпидемия птичьего гриппа в Китае, поразившая уже многомиллионное поголовье свиней на юге страны, продолжает распространяться на север…

– Технологии фирмы «Эриксон» опоздали! В Токио состоялся первый сеанс общения по мобильным телефонам, когда не было произнесено ни слова. Это – технически реализованный обмен мыслями, шведы заметно отстали от конкурентов-японцев…

– Кстати, о Японии. В стране Восходящего Солнца озаботились экологическим состоянием Фудзиямы. Министерство окружающей среды намерено установить на священной горе шесть биотуалетов, один из них, расположенный на вершине, будет самым высокогорным клозетом в мире, биоочистку осуществят микроорганизмы…

Диктор задумчиво поднял глаза, перевернул страницу.

– В Венеции, у Соломенного моста, к традиционному карнавалу, совмещённому в этом году с грандиозным фестивалем «Большого Ларька», откроется памятник Казанове – подарок Жемчужине Адриатики скульптора с мировым именем Михаила Шемякина. Вслед за Федерико Феллини, посвятившим чудесную ленту знаменитому венецианцу, Шемякин изобразил авантюриста и любовника в виде заводной куклы, она в фокусе многофигурной композиции, для установки её близ Соломенного моста муниципалитет должен принять специальный закон. Слоган фестиваля – русские идут! Отечественные товаропроизводители хорошо подготовились к карнавалу и фестивалю, известная фирма «Salamander» в «Океане», контрольным пакетом акций которой недавно завладел «Красный треугольник», проведёт во Дворце Дожей выставку-продажу резиновых сапог и ботиков; частые венецианские наводнения гарантируют регулярный сбыт, – заявил нашему корреспонденту… Ожидается, что открытие выставки посетит Его Святейшество Патриарх Всея… В Венецию собирается и профессор Головчинер, к счастью, оправляющийся от недавнего бандитского нападения. В рамках культурной фестивальной программы «Конец истории», профессор представит своё новейшее исследование «Три русских могилы», особенный интерес вызывает его последняя часть, «Третья могила», посвящённая… В самом деле, разве не удивительно? – трое петербуржцев, трое новаторов, преобразовавших и преобразивших свои искусства, нашли вечный покой…

из запасников Русского музея

Крупно – цепкие старческие пальцы сжимают латунную рамку зеркальца, в него заплывает лоск льняной скатерти, литое серебро подстаканника… и ещё скрюченные цепкие пальцы, ещё зеркальце…

Фрагмент картины, вырастающий из зеркальца, ряд лысых болванов, усевшихся за длинным столом, ряд серебряных подстаканников, мощное дыхание света. И – патлатый оператор с камерой; глазок телеобъектива, как дуло, уставился в Соснина из центрального картинного зеркала.

– Коллекция Русского музея обогатилась новыми поступлениями, среди которых выделяются «Зеркала»… Художник был…

Был?.. Почему был? – похолодел Соснин.

– Итак, всмотримся повнимательнее в удивительную картину, – призвала, заслонив холст, полная дама с гладко зачёсанными чёрными волосами, – реальный предмет, зеркало, вмонтирован в традиционную вполне, написанную едва ли не в духе старых мастеров, фигуративную композицию, сюжетом которой, – доверительно улыбнулась, – не кощунство ли – сюжет в живописи? – и стала, повидимому, прихотливая, но властно сфокусированная художником игра отражений.

Художник был… Художник был… – тупо повторял про себя Соснин.

Дама-искусствоведша, сверяясь с телесуфлёром, зачитывала между тем пространную аннотацию.

– Парадоксы дробления в магическом кристалле материального мира издавна волновали многих… – многозначительная пауза.

Сердце заколотилось.

– Слепящий проблеск белого берлинского неба, ветка липы, коричневатый фасад, скользнувшие в зеркальном шкафу, который, покачиваясь в ритме шагов грузчиков, пересекал тротуар в начале набоковского «Дара», лишь образно вводили в тему. За виртуозным её развитием можно следить в «Лолите»: «двуспальная кровать, зеркало, двуспальная кровать в зеркале, зеркальная дверь стенного шкафа, такая же дверь в ванную, чернильно-синее окно, отражённая в нём кровать, та же кровать в шкафном зеркале…». Можно припомнить и Пастернака:

 
В трюмо испаряется чашка какао
Качается тюль, и – прямой
Дорожкою в сад, бурелом и хаос
К качелям бежит трюмо.
 

Ещё одна пауза.

Сердце успокаивалось, Соснин испытывал необъяснимое умиротворение, словно проглотил полную столовую ложку брома, он словно слушал свой текст, свой, хотя ещё не написанный – бывает ли так? И у миловидной дамы с ямочками на щеках волнение улеглось, она покинула кадр, чтобы не отвлекать зрителей от холста; он явно ей нравился, о нём она, зачитывая аннотацию, хотела поведать.

– Призрачность предметного мира, распавшегося на бессвязные отражения, уже не описывается с внешней позиции, которую избрал волшебник-автор, не демонстрируется специально, но непроизвольно, будто поверх авторского замысла, вбрасывается внутрь масляной, отлакированной станковой картины.

«Зеркала» излучали напряжение и… спокойствие, да, именно это сложное излучение фронтальной симметрии ощущал Соснин; из центрального, натурального, взятого в латунную рамку, зеркала исчез узел чёрных волос, собранных на затылке, зеркало заплывало свинцовым блеском… четыре лысых головы, четыре выписанных маслом маленьких зеркальца, четыре серебряных подстаканника, четыре подстаканника, выписанных в маленьких зеркальцах… звучал закадровый голос, Соснин успокаивался: всё-всё утрясалось! Художник был, «Зеркала» остались – музейщики их каталогизировали, помещали в достойный культурный ряд.

Соснин отступил, его повело к другому, вспыхнувшему справа экрану.

в поисках утраченного

Камера приближалась, или приближалась, вырастая, группка людей: три красавицы в большущих шляпах, приятный господин в котелке.

Коричневая, резкая, с размытыми краями, фотография во весь экран.

– Мне давно хотелось заглянуть за кулисы дягилевской труппы, увидеть лица тех, кто навсегда остался в тени Нижинского и Мясина, Карсавиной и Газдановой, – признавался с предыханиями взволнованный голос, – и в Париже, где готовились передачи сначала о Марлен Дитрих, её романах с Габеном, Шевалье и Хемингуэем, затем – о Прусте, мне улыбнулась удача. В нераспроданном архиве Равеля я обнаружил фотографию, которую условно назвал «Три балерины и незнакомец»… еле слышно подложили томительную мелодию «Болеро». – Да, 1912 год, не знаю, до или после премьеры «… Фавна»; слева, Ида Рубинштейн, ей, очевидно, фото принадлежало, она была близка с Равелем, под конец жизни композитора ухаживала за ним в годы тяжелейшей болезни.

Соснин качнулся влево, к экрану, у которого стоял прежде, чтобы услышать концовку аннотации: из зеркала в латунной рамке, вмонтированного в холст, потянуло холодом, да, да, потусторонний сквозняк…

И снова – вправо, вправо.

– Любопытные свидетельства, пусть и косвенные, мы, наверное, почерпнём также в нашумевшем ещё до публикации, с нетерпением ожидаемом романе, его герой, сын неудавшейся пианистки, невольно мстившей ему за собственную несостоятельность, был каким-то боком…

Приближаясь к экрану, Соснин поскользнулся, едва устоял.

– Правее Иды…

Но Соснин и так уже уставился прямо в глаза Анны Витольдовны и Софьи Николаевны, нарядных и молодых, смело, победно глядящих в камеру.

– Это были разноплановые танцовщицы, Анна Тышкевич-Гарамова… а Софья Сташевская… её последнее выступление в «Дон Кихоте», на Мариинской сцене… И – печально, с протяжным вздохом, – обе, оказалось, не эмигрировали, было больно узнать, узнать и устыдиться своего равнодушия, как человеческого, так и исследовательского, что они сравнительно недавно ушли из жизни, тихо унесли с собой столько… К сожалению, так и не удалось докопаться, кто же этот господин в котелке, снятый с нашими балеринами? Наверное, кто-то из сонма их парижских поклонников…

На Соснина повеяло обаянием безвестности, он ощутил щемящую тайну забвения, к которой волею судьбы причастился: на него спокойно и участливо, с доверительной невозмутимостью, смотрел дядя.

Взгляд погас.

В небесную синеву – снизу вверх – полетели белые титры.

ролик

Все на карнавал, все на карнавал с фестивалем… все на карнавал с фестивалем… адрес обменного пункта валюты: набережная Неисцелимых. Русские идут… русские идут, русские идут… Ожидается Его Святейшество…

Проплыли на гондоле Бродский и Лейн.

Громкий взволнованный голос пообещал прямую трансляцию с фестиваля на мониторы «Самсон»-«Самсунг».

Ударили жёлтый, красный, лиловый прожектора, следом – зелёный, оранжевый, в грохоте заклубились подсвеченные дымы, в них извивались тощие девицы в высоких белых лаковых сапогах, вдруг выскочил на авансцену малый в парике, атласных розовых панталончиках, чернильном, посыпанном серебряными звёздочками камзоле… выскочил, сгибая-разгибая колени, подпрыгивая, заголосил. – Я одинокий бродяга любви Казанова… я одинокий бродяга любви Казанова…

«Скандалы Недели» (прямое включение! прямое включение! прямое включение!)

– Раскол в холдинге «Тревожная молодость» не вызывает сомнений! – радостно воскликнул глазастый плут, – господин Троицкий признал… Рано или поздно это не могло не случиться, коммерческая сбалансированность холдинга, где сексуальный оптимизм «Позы» оплачивал социальные плачи «Вчера», «Позавчера» и «Позапозавчера», выглядела довольно-таки сомнительно… не утешает и судьба телевизионных программ, «Старый Патефон», возможно, станет последней… хотя по слухам убыточные агрессивно-ностальгические газеты и телепроекты возьмут под финансовую крышу близкие к спецслужбам дискуссионный клуб «Устои», академия бесцензурной прессы… говорят также о растущем интересе к «Тревожной молодости» Марата Унгурова, создающего глянцевую медиа-империю…

кто, кто герой?

«Герой нашумевшего… романа, сын неудавшейся пианистки», – Соснин, запоздало холодея, оступился в бездонно-синий провал между Венецией и Триестом, но не провалился, лишь покачнулся, устоял… кто он? И кто, кто сделал его героем романа? Да ещё нашумевшего. И о нём ли шла речь? Мало ли на свете неудавшихся, имевших сыновей пианисток?

герой дня

– Для нашей встречи, Остап Степанович, появилось сразу два информационных повода, – приветливо улыбалась, перебирая бумажки на столике, теледевушка, – сначала высокое назначение, затем присуждение почётного звания и трогательная, насколько могу судить, церемония в академии бесцензурной прессы.

– Одно уточнение, – очаровательно засиял в ответ Стороженко, чья привычная франтоватость уравновешивалась новообретённой солидностью, – затем, как хорошо известно юристам, не обязательно означает вследствие, присуждение почётного звания академика состоялось до моего назначения президентским указом на ответственный пост министра юстиции.

– Уточнение принято, это действительно важно, чтобы плохого, не дай бог, не подумали, – кокетливо качнула волнистой причёской, – итак, вы принимаете поздравления или соболезнования?

– Церемонии кончились, началась работа.

– И с чего начали? Ваш предшественник на посту министра угодил в банную западню, с Генеральным прокурором случилась дурно пахнущая история… не кажется ли вам, что престиж власти пострадал…

– Об ушедших – хорошо или ничего. А история с генпрокурором состоит из одних вопросов, мне, юристу, пока не помогает на них ответить и сверхчуткое обоняние – грязная плёнка нуждается в компетентной экспертизе, главное, чтобы восторжествовало право.

Новоиспечённый господин министр потёр лоб знакомым озабоченным жестом: престиж власти уронила зондер-команда разрушителей Гайдара-Чубайса. Обокрали под видом реформ народ, затеяли охоту на ведьм, расстреляли из танковых орудий парламент. И всё – заметьте – закамуфлировано лозунгами свободы и радикальной демократии; камера задела угол портрета, под ним сидел Стороженко.

– Но ведь Президент, назначивший вас, возглавлял…

– Я отделяю Президента от его окружения.

– Сами-то вы, надеюсь, держитесь демократических убеждений?

– Причём, издавна! – радостно заулыбался Остап Степанович, – ещё в те далёкие времена, которые нынче только ленивый чёрной краской не мажет, я сопредседательствовал в международной комиссии юристов-демократов, все цивилизованные страны объездил, для меня демократия – не пустой звук.

Гнулись, шелестели пальмы над пляжем и синеющим океаном, в замедленном падении раскалывался кокос.

– Дошли ли до вас слухи о взятии титульных газет холдинга «Тревожная молодость» под крышу…

– Я слухи не комментирую, – поморщился Стороженко, – и, знаете ли, слово «крыша» приобрело обидный уголовный оттенок, но как гражданин я был бы рад… я благодарный читатель «Вчера» и «Позавчера», у нас была великая и прекрасная эпоха.

– Тогда вопрос гражданину: вам не претила кампания по компрометации петербургскоого мэра, длившаяся… он вернулся, но раны кровоточат.

– Мэр Собчак не понимал, что великим городом не управляют с фуршетов и презентаций, не сумел проиграть достойно. В итоге, вместо критических оценок разрушительного псевдодемократического правления – оскорбительный для обнищавших горожан панегирический телесериал, мыльная опера…

– Однако…

– Тогда отвечу вам как юрист: не убегал бы за границу, а шёл в суд и доказывал свою невиновность.

– Существует же презумпция невиновности.

– Разумеется, – разжал губы, показав ангиому, – но публичному политику стыдно прятаться за абстрактный правовой принцип.

– Напоследок личный вопрос земляку, питерцу: не тоскуете ли в столице?

– Деловой ритм, не затоскуешь. Но, конечно, перед сном любимые места вспоминаю, у меня окно кабинета на Фонтанку смотрело – Летний сад, Михайловский замок… любил постоять на набережной напротив «Чижика-Пыжика».

– Выпил рюмку, выпил две, закружилось… – пропела, кокетливо блеснула глазами, – и не скоро вновь по Питеру прогуляетесь?

– Куда там! Планировал с друзьями в Венецию, на карнавал слетать, но в министерстве сразу столько дел навалилось.

Эпизод 7

«Большой Ларёк» на Большом Канале (пепельная среда, совпавшая с открытием фестиваля)

Взлетела белая голубка.

Мрачновато приблизился Мост Вздохов, под мерные всплески выплыла гондола с Бродским и Лейном. Развалясь на алых кожаных подушках, Бродский читал:

 
я, певец дребедени, лишних мыслей, ломаных линий, прячусь
в недрах вечного………………………………
 

Соснин обмер от фонетического напора, от этого упоительного бродского р-р-р, продиравшего его всегда наждачным морозцем и покорявшего чувства до того, как нагонит смысл, но гондольер могучими взмахами весла…

Вывеска во весь экран: обмен мировых валют. И бегущие вспышки-строчки: русские идут… русские идут… крупнейший обменный пункт, выгоднейший курс для русскоязычных клиентов…

И яркая полотняная реклама-растяжка между колоннами Святого Марка и Святого Теодора – «San Benedetto» – поставщик «Большого Ларька». И марка другого поставщика пониже: «COLAVITA», pasta di qualita.

Над Пьяццеттой завис также бело-сине-красный аэростат с рекламным полотнищем, в колыханиях его – надписи на разных языках, Соснин нашёл русскую: попробуете – полюбите! Мясной фарш «Самсон»-«Самсунг»! И ещё призывы: все во Дворец Дожей, все во Дворец Дожей! В резиновых сапогах – как боги, по венецианскому наводнению! В наших резиновых сапогах и лагуна будет вам по колено!

С колокольни Святого Марка сбросили ярко разодетую куклу, изобразившую полёт ангела.

И засияла в объективах многокамерной съёмки, заблистала дивная двухчастная площадь, промелькнули над пёстрою толпой жемчужные кружева-купола собора, бликами расплескалась лагуна, и кадром овладел улыбчивый изящный телемужчина в идеально подогнанном щегольском костюме, стоявший под фонарём-канделябром с розовыми стёклами, – строгая элегантность распорядителя беспутного действа, державшего в руке микрофон, продуманно контрастировала с густой мишурой, весёлыми безобразиями ряженых, среди которых он как бы невзначай очутился, выгодно закомпоновавшись с белевшим поодаль, за зелёными волнами, портиком фонового монастыря. Глядя в глаза Соснину, телемужчина провозгласил-объявил для всех со счастливым воодушевлением. – Низкий поклон «Большому Ларьку»! Чартеры в Венецию были заполнены под завязку, но многие ещё летели через Милан, во всех «Автогрилях» на трассе преобладала русская речь, да, господа, русские – идут, это не преувеличение, здесь, судя по приёму после официального открытия фестиваля, где отлично шла «Пекинская утка» под «Хванчкару», вся Москва, пол-Петербурга! В камеру, с детской весёлостью толкаясь, старались заглянуть толстый крокодил Гена с плакатиком «русские идут» в левой лапе, несколько рослых чебурашек с аналогичными плакатиками, Маша, да-да, Маша, судя по алому сарафану до пят и висящей из-под непропорционально большой коровьей маски русой косы, три добродушных, охранявших Машу, медведя, оснащённые обычными бычьими рожками, прочие национальные герои масленичных гуляний. Глашатай-телезатейник, единственный, пожалуй, на всю Венецию, не спрятавшийся за карнавальной маской, лишь кокетливо помеченный – для включённости во всеобщую кутерьму? – вершком чёрной бычьей морды с гнутыми рожками, по-хозяйски шагнул в беспричинное кипенье, смешался с галдящей толпой в причудливейших нарядах, затекавшей в улочки, затопившей набережную, а едва очутился у узкого – в три окна – мраморного дворца, как – ба-а-а! – из арочного окошка услужливо и точнёхонько в верхний угол кадра высунулся и эффектно снял золочёную маску с пустыми глазницам и длиннющим обвислым носом заматеревший, овеянный суровыми западными ветрами Мишка Шемякин; облачённый в суконный мундир с надраенными до блеска медными пуговицами, наполеоновскую тёмнозелёную треуголку. Мишка эффектно зафиксировался для истории в обрамлении резного бело-розового наличника, затем спустился и, топая по каменным плитам высокими грубыми сапогами, поворачивая к камере глубокие шрамы, украшавшие обветренное мужественное лицо, нахваливал театральную образность изваянного им в дар венецианцам Казановы. – Я бродяга любви Казанова, я бродяга любви Казанова, – механически проорал лохматый певец, заключая сюжет, а прыткая, словно многоглазая, камера, только что внимавшая художнику с мировым именем, уже уделяла внимание глотателям огня, шнырявшим в толпе, танцорам-акробатам, выделывавшим замысловатые па на вертикальной стене колокольни, затевала игру в угадайку с оставшимся за тридевять-земель зрителем – будто бы случайно из круговерти артистичных баловней карнавала выуживались нерядовые, даже прославленные перелётные соплеменники, которые, встречаясь с возбуждённым телезрачком, еле заметно кивали масками… и тут мелькнула в пёстрой толчее голенастая рыжеватая девица в короткой замшевой юбочке, на лбу её была полумаска с бычьими рожками, рот, подбородок прятались под пластмассовой щучьей челюстью, но догадался… – да, Света, та самая, что приглашала на «Довлатовские чтения», угощала зелёным чаем с жасмином. Соснин украдкой оглянулся, у пагоды с самоваром Светы не было, ну да, улетела. Или на маскараде была не Света, а её сестра, так на неё похожая? Алиса? Приподняв клюв маски, чуть наклонив голову с бычьими рожками на лбу и придерживая заломленную казацкую папаху, сладко заулыбался в камеру некто в чапаевской бурке, надетой на щедро расшитый фальшивыми драгоценностями старинный венецианский костюм. – Гляди-ка, Киркоров! – воскликнул за спиной Соснина женский голос, – все там, вся аншлаговая «Россия». – И «Первый» канал там весь, – уточнял восторженный разоблачитель, – всю свою бездарную тусню вывезли, всю-всю, чтобы и оттуда нам мозги промывали, «Первый» своего не упустит! За Киркоровым важно шествовал Мухаммедханов в белом фраке, узнаваемый и под чёрной, точно летучая мышь с игольчатыми, позолоченными кончиками крылышек, полумаской.

– Снова туда, где море огней, – дурашливо запел вслед Мухаммедханову, увидев, что снимают, накрытый рыцарским железным забралом другой любимец русской публики, который угрожающе поигрывал картонной секирой.

– Ку-ку, маска, мы тебя знаем! – путаясь в сенаторских тогах, похохатывая, наступали на пятки рыцарю-Кобзону Ук и Ванецкий с приклеенными запорожскими усищами, заострёнными, как у кардинала Ришелье, бородками; на шеях у них болтались на тесёмках бычьи лбы с рожками, в руках весельчаков поблескивали бутылочки «San Benedetto»… в мутных зеленоватых волнах мотались на привязях чёрнолаковые лодки с острыми носами, накрытыми клиньями ультрамаринового брезента.

Перед фасадом Святого Марка восхищённый Ук задрал голову. – Вот бы этих лошадок на храм нашего Христа Спасителя!

– Грабить награбленное? – усомнился совестливый Ванецкий.

– Привет, привет! – забинтованный, с бычьими рожками поверх бинтов, Головчинер вознамерился углубиться в историю перемещённых святынь, сокровищ, разволновавшись, начал с мощей венецианского покровителя-евангелиста, тайно вывезенных из Египта под свиными тушами, но…

Но толпа заслушавшихся было масок вдруг решительно сдвинулась от собора в сторону, предпочтя головчинерскому вдохновению…

Неутомимый эстрадный дуэт, посматривая на лазурный циферблат со знаками зодиака и земным шаром, словно подчиняясь мгновениям, задававшим ритм, представлял под Часовой башней, с которой девочки-клоунессы, толкая бронзовых мавров, сбрасывали облака серебристых блёсток, свой коронный номер: она, чернявая, высокая и пышнотелая Карменсита, с большущим шиньоном из конских волос и задницей в виде двух, сшитых вместе тугих подушек, он – озабоченный карлик с бычьими, торчавшими из лысины рожками, под гогот и подбадривания преследующий соблазнительнейший курдюк.

Гогоча, не упускали из виду экран, укреплённый поверх фасадных арочек Старых Прокураций. Все на вручение «Золотых Масок», все на вручение… – кричал экран – палаццо Грасси ждёт вас… впервые звёзд российского театра торжественно награждают в Жемчужине Адриатики… спонсоры выездной церемонии – «Самсон»-«Самсунг», пивоваренная компания… Бойко выбегали на помост, благодарили «Большой Ларёк», раскланивались и утирали пот счастливые номинанты. Обмен СКВ – самый выгодный курс! Чудодейственная «Вука-Вука»! Скидка для акционеров «Большого Ларька»… Другой экран, укреплённый в торце Пьяццы, на Наполеоновском крыле, визави Святого Марка, был куда точнее и откровеннее: импотенции – нет!!! Попробуете чудодейственную «Вуку-Вуку» – полюбите! – Я одинокий бродяга любви Казанова, я одинокий… – заголосил, дёргаясь, приседая сразу на двух экранах, немолодой лохматый малый в парчёво-звёздчатом чернильном камзоле и атласных розовых панталонах.

И крупно: попробуете – полюбите!

И два бронзовых мавра ударили в колокол на Часовой башне.

И поплыла панорама – бело-сине-красный аэростат высоко над крылатым львом и Теодором с копьём, покалывающим крокодила, над синими биотуалетами, сдвинутыми к причалам, над белыми просторными пивными шатрами с синими волнистыми лозунгами на пяти языках: пиво, сваренное для вас.

с видом на Сан-Джорджо-Маджоре

– Всё ненастоящее, какая-то эрзац-заграница, как в – светлой памяти – советском кинематографе, – прохаживаясь по галерее Дворца Дожей, жаловался Уку Ванецкий, – и голова привычно разваливается, не палёной ли «Хванчкарой» поил нас тверской мильонщик? Разве бывает «Хванчкары» много? Раньше её только кремлёвскому горцу хватало. Ванецкий облокотился на мраморные перила, поднял к лазурному небу очи. – Повсюду знакомые герои-любовники с любовницами, знакомыми до кончиков прелестей, знакомые злодеи и добряки, и московско-питерская массовка, куда ни плюнь. А ведь Венецию, ставшую общим местом, Пьяццетту ту же, – обводяще махнул полной волосатой рукой, – не снять, как какие-нибудь Гамбург и Лондон, в Вильнюсе или Риге.

– Да, крыша едет, – кивал, выпучив глазки, Ук, – помню, однажды в Риге на Домской площади в харчевню зашёл, а там Тихонов и Янковский в эсесовской форме кофе с бальзамом пьют.

– Наши эсесовцы у Версаче с Гуччи переоделись.

– Снимают, – дёрнул за рукав Ванецкого Ук и, отхлебнув «San Benedetto», нацепил маску, лобную часть чёрной бычьей морды с гнутыми короткими рожками, поднял в руке плакатик «русские идут».

– Я недавно евроремонт затеял, так мне дизайнер из гипрока колонны с арками наворотил. И всё – пустотелое, всё эрзац, экспонат. Вот и здесь дворец – экспонат, площадь – экспонат, островной монастырь, которым мы сейчас должны любоваться, – экспонат, и этот тонущий город весь – экспонат, полный аттракционов, и жизнь… – картинно, как на концерте, декламировал Ванецкий, интригуя богатых арабов в ослепительных мокасинах из крокодиловой кожи и шёлковых пиджаках, – я вот по этой прославленной балясине кулаком боюсь стукнуть – вдруг полая?

– Иша, ты уже бывал в Венеции?

– Бывал, в Лас-Вегасе.

– Так что же, раньше, когда всё было настоящее, натуральное, лучше жилось?

– Раньше была баланда, очереди с нумерованными ладонями, – назидательно улыбался, растягивая рот до ушей.

– Снимают, – опять потянул за рукав Ук, опять поднял плакатик.

– Всё, ну решительно всё не так нынче у наших телевизионщиков – прямой эфир становится фанерным, запись и та естественнее… и глупость, тупость и глупость, мы, что, дебилы? Когда обращаешься к миллионам, действительно надо безнадёжно поглупеть, как уверял недавно один искусствовед из Парижа, иначе нельзя?

– Глупое всё народу нравится. Народ – покупатель, завсегда прав, кто платит, тот и заказывает, – объяснял Ук, – а тот умник, что недавно в Питер пожаловал из Парижа, двумя затяжными откровенными беседами телерейтинги так обрушил, что…

– Как его… того, кто обрушил?

– ФИО не помню, представили искусствоведом с мировым именем, у него язык не помещался во рту.

– И что? Свободе слова кранты?

– Типа того! Популярные интеллектуальные программы зарубили.

– Ты не напутал, Адим? Интелектуальное от роду не бывало популярным.

– Так, Иша, они сами так себя объявляли, но пипл не схавал!

– И что, ведущих – в Сибирь?

– Не-е-ет, уцелели! Ракурсы-дискурсы и лики-блики из эфира убрали, а Иза с Икой сюда, на фестиваль, сосланы освещать равлекательную программу.

– Да, желтеют голубые экраны, ох, желтеют. И почему-то чем старше съёмка, тем теплей, живей лица, жесты. Что нас всех выстуживает, Адим? Неужели свобода?

– Свободу не трогай… это святое.

– Особенно без равенства, братства.

– Снимают!

– Вижу, давно вижу, – успокоил сатирик, откручивая крышечку у «San Benedetto».

– Спасибо, Ихаил Ихалыч, спасибо, Адим! – весело закричал телеведущий, камера метнулась в сторону, – мы ещё вернёмся сюда, вернёмся под вечер, посмотрим на Святого Марка сквозь дивный закатный фильтр…

– На очереди жидкокристаллические панели, плазменные экраны, – объяснял продавец, – совсем скоро… Щёлк. Но поодаль засветился…

след в след

Соснин, застоявшийся близ Риальто, пробежал по ряби, блеску Большого Канала до дворцов Мочениго, свернул налево, на мосту Академии увидел Головчинера, который, размахивая пластмассовой бутылочкой «San Benedetto», что-то оживлённо втолковывал группке пожилых артистично разодетых, с бычьими рожками на лбах, дам.

Пошёл следом.

– Если улочки и маленькие квартальчики Дорсодуро, воспетые Анри де Ренье, – оглядываясь, говорил дрожавшим от волнения голосом Головчинер, – до сих пор остаются прибежищем эстетов и снобов со всего света, то… – замер на середине моста, где экскурсию нагнал крокодил Гена с двумя чебурашками, и снова мечтательно оглянулся на пышные купола, – Генри Джеймс называл эту чувственную церковь великолепной дамой на пороге своего салона. За Campo San Stefano Головчинер со спутницами свернули направо. Шли медленно, с остановками. Свернув направо за каналом San Moise, вышли к набережной Farine.

– Здесь, в позднеготическом палаццо Джустиниан располагался отель, в нём останавливались Тернер, Верди. А из тех окон, – взмахнул бутылочкой Головчинер, – Марсель Пруст подолгу любовался… и экскурсантки послушно засмотрелись на фантастично приблизившиеся барочные выпуклости Санта-Марии делла Салуте, распластанную Догану, на фоновую затенённую декорацию Джудекки с церковью Реденторе. Вот она, Венеция, до неё, великолепной и близкой, всего шаг, не надо и шага делать, он в ней – Соснин не ощущал экранной преграды, сияющей на манер тонкой плёнки, лишь боялся, что видение внезапно исчезнет, он оступится в чёрную бездонную яму.

– Неужто перед фасадом церкви Реденторе установят-таки дар Церетели, копию «Слезинки ребёнка»? – растерянно проронила крайняя дама в летучем жёлтом балахоне, поправляя бычьи рожки на лбу.

– В России всё может быть, – с тяжким вздохом пошутил Головчинер, тоже поправил рожки, торчавшие из бинтов, а крокодил Гена, повернув к камере добрую зубастую пасть, поднял в лапе плакатик «русские идут». Когда обогнули очередь в биотуалеты, Головчинер собрался было углубиться в славную историю аристократического рода Джустиниан: все наследники рода по мужской линии погибли в битвах или умерли от чумы, оставался младший Джустиниан, он принял монашеский обет, отшельничал на пустынном Лидо, – голос Головчинера задрожал на пределе волнения, но…

– Спасибо, Даниил Бенедиктович, спасибо! – камера бесцеремонно уплыла к Капитанерии дель Порто, взмыла над пушистыми сосенками, которые сторожили болтавшиеся в ленивом прибое лодки, заторопилась к двум смуглым колоннам венецианских святых, связанным рекламной растяжкой; камера свернула с уставленной синими биотуалетами набережной налево, за угол Библиотеки, – вот он, угол, парапетик, входные ступеньки в Библиотеку. На парапетик этот когда-то присел Илья Маркович, чтобы переварить увиденное; камера, зависнув над круговертью Пьяццетты, вспарываемой взлётами голубей, скользнув по карнавальным головным уборам выпивох, музыкантов, уже опять сворачивала перед лоджеттой и красной колокольней налево…