Текст книги "Приключения сомнамбулы. Том 2"

Автор книги: Александр Товбин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 73 (всего у книги 80 страниц)

Света восторженно: вы и творчество Сорокина знаете… когда успеваете всё читать? Илья Сергеевич, Сорокин тоже постмодернист?

Соснин: пожалуй. Состряпал такое блюдо… у многих оно, правда, вызывает рвоту.

Алиса, очаровательно кривя губы: чем ещё соблазнительно «Голубое сало»?

Соснин, профессорским тоном: всякий большой и серьёзный роман, если перейти на философский язык, воспроизводит в сюжете и композиции вечный спор диалектики с метафизикой. Завязка романной интриги – завязка такого спора.

Тима, откладывая меню: да, завязка классная, в «Версиях» читал, – двое из тех писателей-клонов сбежали от вооружённой охраны секретной лаборатории, их поджидал за рулём у «Европейской» сообщник, но за ними гэбисты погнались по Невскому, и гнались, гнались, пока писатели в машине спорили, отношения выясняли, правда, кто сбежал, и поймали ли их…

Алиса: завязка без развязки. У Сорокина так или в «Версиях»?

Внимание Тимы поглотили телефонные кнопки.

Света, глядя в глаза Соснину: главный редактор в нашем издательстве, когда поступает рукопись, сразу в начало и в конец заглядывает, если нет завязки с развязкой – отказ! Илья Сергеевич, хороший роман может обойтись без развязки?

Соснин: почему бы и нет? Конец такого романа называют открытым.

– Всё! История кончилась, понимаете? – кричал Эккер Мухаммедханову.

– Нет, не кончилась! Ещё столько будет всего, попомните, – предрекал вальяжный восточный мудрец. Про себя Соснин подумал, осматриваясь – чем всё это беспробудное веселье закончится? Чем? На экране разбитной толстяк в тельняшке, коротких парусиновых брюках, с носовым платком на голове, завязанном на углах-концах четырьмя узлами, представлял участников пляжного скетча… Инга Файл, хозяйка увеселительного заведения… ха-ха-ха – задастая дебелая крашеная блондинка раскланялась… Юлий Юзер… старшеклассник математической школы, возмужавший после ночи откровений в заведении мадам Файл… Юзер, изловчившись, сделал неловкий кувырок, – готовьтесь к перезагрузке, – ещё один кувырок, – готовьтесь к перезагрузке… ха-ха-ха, за столиками вновь покатывались от хохота.

Света, припоминая: я тоже про открытые концы слышала. Да-да, и по телеку промелькнуло – «Версии» пыжились, а все концы в воду. И заулыбалась. – Это не те ли писатели-клоны из Сибири сбежали, про которых Марат хочет авантюрную издать книгу? Один нобелевский лауреат, но не Бродский, другой… как его…

Алиса удивлённо: я-то слышала, что у Сорокина только мат-перемат, похабщина. Там будто бы Сталин с Хрущёвым как голубые трахаются. И едят человечину.

Света, повернувшись к Тиме, капризно: пусть и поздно, я есть хочу!

Тригорин, нервно: разве вы точно знаете время, когда произошло убийство?

Дорн: резонный вопрос. Когда я вошёл в комнату после хлопка, тело было тёплым, из раны, пузырясь, стекала кровь, а по стенке ещё сползали вышибленные мозги.

Маша вскрикивает и зажимает руками уши. Аркадина, покачнувшись, прикрывает кистью глаза, Шамраев подхватывает её под локоть.

Шамраев: доктор, говорить при матери такое!

Дорн: ах, бросьте, сейчас не до мелодрамы!

новости из «Золотого Века»

Ведущая церемонии награждения, растянув улыбку, метнулась к опустошившему тарелку Лейну: ваше любимое блюдо?

Лейн раскатисто, как стихи или «Отче Наш»: биточки «Сон»-«Сони» в подливе с нарезкой из осьминога.

Ведущая ласково склонилась к Тропову: а ваше?

Тропов не привык повторяться, трогательно-беззащитно посмотрев в камеру, соригинальничал: подлива из осьминога с биточками «Сон»-«Сони».

Тима: может быть, суфле с пуншем?

«Скандалы Недели» (специальный выпуск и кое-что сверх него)

– К нам попали плёнки, вырезанные цензурой из телерепортажа о торжественном открытии торгово-развлекательного центра «Большого Ларька», который был выстроен при активном спонсорстве «Сон»-«Сони».

– Дышать нечем, задыхаемся…

– Сами жируют, а нас душат и душат… как в газовой камере…

– Гады, когда вентиляцию запустите?! – крепкий белобрысый парень в спецовке напирал на охранников Салзанова и злобно осматривался, как если бы отыскивал глазами пролетарский булыжник.

– Щадящие технологии обещали, а «евроремонт» с финским паркетом и итальянской плиткой насмарку…

– Напарили, как есть – напарили! Куда Путин смотрит? Не пущу, не пущу!.. Автомеханика, размахивавшего увесистым гаечным ключом, подхватили силачи в серо-стальных костюмах, потащили.

– Кто такой Путин? – не удержался Соснин.

– Вы, вы, Илья Сергеевич, задаёте этот вопрос? Тупые иностранцы замучили и вы туда же, – задохнулась Света.

И Алиса надулась, обиделась.

– Судебных приставов вызвали, – нахмурился, вспоминая, Тима, который пропустил мимо ушей почему-то больной для всех вопрос Соснина, – въезд буян хотел сохранить там, где фундаменты ювелирной секции. Матерился, кричал, что ему обещали нишу выгородить для въезда… кто мог обещать такое? Въезд в вонючую автомастерскую внутри экологически чистого гипермаркета?

– Давно тот рассадник грязи надо было убрать, – две негодующих морщинки обвели гладкие Алисины щёчки, – слушала у мемориальных пней концерт бардовской песни, так машины у той норной мастерской газовали туда-сюда, у певцов и так голосишки слабые, а тут ещё кувалдой – бах, бах.

– А когда резину склеивают? Вонища.

Раздался резкий хлопок.

Многие попадали со стульев, две соседние лесбиянки по лягушачьи распластались по синему ковру, одну придавил объёмистый дядька.

– Взорвали!

– Фугас взорвали!

– Чеченские террористы!

И на экране тоже люди попадали, кто лежал в зацементированных руинах, кто на розовом мраморе… Оказалось, лопнул воздушный шарик, испугавшиеся виновато вставали, отряхивались.

Света с Алисой захохотали. – Это-то зачем было вырезать, хоть отдушинка была бы в казённой скуке.

– Не хотели панику провоцировать прямым репортажем, отпугивать покупателя – всё-таки самый современный торгово-развлекательный центр, крупнейший гипермаркет; побежала по обрезу экрана белая строчка: надувается финансовый пузырь в…

– Кто вырезал, кто допустил утечку?

– Директорат «Сон»-«Сони» сначала вырезал, затем – отмашку дал на утечку! Ясно было, что «Скандалы Недели», перекупленные, на наживку клюнут, чтобы новому хозяину угодить. А нам лучшей, чем в формате скандала, раскрутки для «Сон»-«Сони» не надо! Чем громче вопят о цензуре, об удушении свободы слова, тем выгоднее – бесплатная реклама.

– И кто такой хитрый ход придумал?

Смекалистый Тима, скромно промолчав, подозвал разносчика газет.

Розовые любовницы уже поднялись и отряхнулись, обнялись, слившись воедино, медленно и неуклюже, с болтающимися кулонами-телефонами затопали на четырёх ножках к своему столику. – Вспотевший бегемотик на высоких каблуках, – усмехнулся Соснин.

– Почему… бегемотик?

– У бегемотов – пот розового цвета. Недавно в Берлинском зоопарке, когда из-за ремонта бассейна спустили воду, обнаружилось, что тёмно-коричневый бегемот, изнывавший от жары, порозовел.

– А-а-а… – две пары восхищённых глаз просвечивали Соснина.

Из типографии доставили экстренный выпуск «Коммерсанта»: портрет Белогриба в траурной рамке, рядом с портретом, в столбик – экспресс-анализ Мухаммедханова. Устам Султанович выражал уверенность в том, что самолёт подорвали адской машиной – пусть на руках у него не было доказательств, он не сомневался в причастности к преступлению спецслужб правящего режима. Соснин ещё и извернулся читать на обороте полосы, под не имевшим отношения к авиакатастрофе заголовком «Признание»: «Феликсу Гаккелю в конце концов не только удалось убедить продвинутую часть научного сообщества в роковой ошибке Эйнштейна, подвергшего мировой эфир остракизму, но и связать физику с органическими и психическими основами жизни, возвыситься над самим Спинозой, который в своей «Этике» лишь наощупь искал для душевных движений математические эквиваленты. Да, Гаккель общепризнанный победитель! Решил сложнейшие уравнения, гармонизировал дерзкую, редкостной красоты теорию «Единого Поля», не обращая внимания на насмешки коллег! От непонятого, упрямо развивавшего комплекс плодотворных идей учёного ушла жена, ушла именно тогда, когда Феликс Гаккель догадался трактовать мировой эфир как тотальный информационный ресурс»… ого! – строка оборвалась.

Так-так, Нелли ушла. Феликс – очередной покинутый.

К кому на сей раз ушла?

Тима сложил газету, передал смиренно поджидавшему Эккеру, ему не достался собственный экземпляр.

– Я видел похороны Белогриба, на Новодевичьем, – вдруг признался Соснин.

– Видели похороны, которые ещё не назначены? – три пары насмешливых глаз, – вы, Илья Сергеевич, ко всем талантам своим ещё и ясновидец?

Попал впросак? – Во сне видел, – смущённо дал задний ход Соснин.

– Да, кстати, ходите, смотрите, а где и когда вы спите? – спросила Алиса. – умеете спать на ходу?

– Я не сплю, вообще не сплю, – отвечал Соснин, соображая, что не только сглупил с ответом, но дал опять маху, не посмотрел дату на лицевой полосе газеты… и сразу подумал, – что если сейчас сплю?

Возгласы коллективного изумления, смех заглушила музыка.

На эстраду выскочили, закружились в разноцветных лучах феи, расплескивая лёгкие ярчайшие ткани.

– Танец орхидей, – шепнула, прижавшись, Света.

после ослепительных орхидей сказал своё слово «Золотой Век»

– Сейчас – вопрос героине нашего торжества, вылившегося в напряжённое ожидание формального закрепления её триумфа, скажите, где вы видите место женщины в современном мире?

– Везде, кроме гарема! – обворожительно заблестела большими зубами Аденька, – женщина должна любить открыто и смело… и не одного мужчину…

«Ночной клуб «Вдвоём», секс на батуте под цветомузыку» – мигнула лазерная рекламка. И – унеслась ввысь цветистым облачком, истаявшим под бликующей крышей, за деревьями висячего сада.

танцуют не все, но многие (помогая разводке простеньких мизансцен?)

Вашу записку, несколько строчек… – Валечка пела, пела, глотая слёзы, а оркестранты… Околдовывали танцевальные мелодии Золотого Века, сгущалось подвижное месиво меж столами.

– Потанцуем?

Тиму со Светой поглотила качающаяся тьма.

Раскат грома, вспышка.

дубль 6 (с рецептурой счастья, узором из треугольников и ещё чем-то, непередаваемым)

Дорн, удивлённо поднимает брови: Ирина Николаевна, погодите-ка. Вы сказали – ничком, раскинув руки? Но ведь вы не входили в комнату.

Аркадина, судорожно схватившись рукой за горло: я… я вижу его именно таким. Это воображение актрисы. Сердце матери, в конце концов. Что вы так на меня смотрите? Уж не думаете ли вы, что я убила собственного сына? Чего ради? Зачем?

Тригорин, отшатываясь, истерически кричит: зачем? Я знаю, зачем! Самка! Ты всегда стояла на пути моего счастья! Ты погубила меня, высосала по капле всю кровь! Паучиха!

Аркадина визгливо, с некрасивой жестикуляцией: Борис! Опомнись! Я люблю тебя больше жизни!

Алиса задумчиво, с интонациями мегеры: противно, танцуют обнявшись, воркуют, как голубки, а сама на Крит слетала с другим, шалости одни, притворяется, будто бы сильнее кошки влюбилась; или на сумасшедшее богатство позарилась?

Ага, у Светы критский загар, – подливал Алисе вино, – и коробочка с круглым окошечком, получается, не для Тимы предназначалась?

Алиса, глотнув вина, подмешав к раздражению зависть: Светке всё нипочём, вся в шоколаде, в шике-блеске купается, хотя вот-вот грянет гром.

Соснин, решаясь на щекотливый вопрос: кто счастливый Тимин соперник?

Алиса, резко: вы, так всё секущий, не догадались, кто Светкин соблазнитель? От такого надо бы подальше держаться, а она… Тошно! И – прижала стекло бокала к перламутрово-блестящей, увековеченной постерами губе, взмахнула нежно подведёнными веками; фантазёрка, казалось, желала насладиться мученической казнью ненавистного, хуже беса попутавшего сестру…

Ну и самоедка, какая-то ревность наоборот! Сама к Тиме неравнодушна, тут соперницу, пусть и единокровную, уводят в сторону, а она…

Соснин: это серьёзно? Как же Тима?

Алиса, в глубокой задумчивости: нашла с кем спутаться. Тима всё знает, и Светка знает, что он знает, оба играют, хотя Светка побаивается уже, зато Тима жуткую игру затеял и не остановится, вот увидите. Я знаю, он по заграницам за нею слежку организовывал, в электронную почту сумел залезть. Тима добрым, тихим был, мухи не мог обидеть, теперь притворяется, что ему плевать на Светкины измены, актёр – будь здоров, однако ревнивый, жестокий – убить готов. Тима далеко пойдёт, он, мальчишка, в Совете Директоров, сумасшедшими деньгами ворочает! Хотя чересчур азартный, у него своих заморочек невпроворот, ему угрожали.

Соснин: кто?

Алиса, раздражаясь, выпятила губу: кто, кто… не знаете? Бизнес – зона риска. А Тима комбинации до последней черты доводит – кто кого? Я за него боюсь. В живую мишень превратился, ещё и гоняет, безумный, будто жизни не жалко, на «Ягуаре».

Сочувственно помолчал.

Алиса: поухаживайте за мной, – капризно опустевший бокал пододвинула, пока наливал, комкала край скатерти, лежавшей у неё на коленях.

– Да, с меня лепили «Девочку с лейкой», – эффектная плосколицая модель, польщённая, широко улыбалась узнавшему и пригласившему кавалеру.

Алиса, жадно глотнув вина: да-а, Светка хороша! То млеет от нежности, то пробьёт её судорога и – злобная, бессердечно-мстительная уже, она и в детстве злючкой была, попробуй тронь её куклу. И обязательно своего счастья добьётся, не знаю как, но добьётся, и Тиме она отомстит за слежку, будьте спокойны… когда решит отомстить, ничто не остановит её.

Соснин: почему не покончить разом, не разойтись по-хорошему?

Алиса, допив крупными глотками вино, с затуманенным взором и проникновенной интонацией: вы слышали про любовь?

Соснин: краем уха.

Алиса: уже неплохо… сами тогда подумайте – как покончить-то, как? Выросли вместе, втроём, наши родители дружат… даже вы выхода не найдёте. Роман без развязки. Помолчав, быстро-быстро горячо зашептала. – Поверьте, Илья Сергеевич, жалею, что не родилась раньше! Завидую вам! Славно, радостно вам жилось, спокойно! И мне хочется сказки! Я бы тоже хотела ничего не бояться, плавать до гор. Заплывать далеко-далеко в море, переворачиваться на спину, качаясь на волнах, смотреть в небо, правда, если долго-долго смотреть, загораются дневные, белые, звёзды? И потом опять плыть и оглядываться, плыть и оглядываться, пока не вырастут над соснами заснеженные вершины. Как молодое грузинское вино называлось, которое вы распивали на пляже по ночам из стеклянных банок?

Соснин, рассеянно, не понимая чего она боится: маджари.

Алиса: почему все такие тупые, не думают ни о чём… почему несутся скопом, пригнанные один к одному куда-то, к чему-то страшному, но не хотят понять – куда? Скажите, что случилось? Почему мне так страшно вслепую нестись со всеми?

Соснин: Бог умер.

Алиса, дёрнувшись: в каком смысле?

Соснин: в самом широком.

Алиса, приблизившись, обдав жаром запылавших щёк и лёгким мятным дыханием: всё в жизни понимаете, знаете, на любой вопрос есть ответ… вы, действительно, инопланетянин? Будто где-то далеко-далеко от нас жили! Чего вы только не наговорили, а всему готова поверить, готова слушать и слушать, чтобы ваши слова обдумывать. Не упрощаете ничего, серьёзно, без скидок на мой куриный умишко всё объясняете… как мне хорошо и спокойно с вами, Илья Сергеевич, не представляете! – раскалённая гладкая ладошка коснулась руки, – разве мы сейчас не плывём до гор? Вы ни на кого, кого знала я, не похожи, совсем другой… никаких тёмных мыслей за вами не чувствую… мне родить от вас захотелось. Вы могли бы в меня влюбиться? По-настоящему, могли бы?

Соснин отрешённо, увиливая от ответа: как «по-настоящему»?

Алиса возбуждённо: без обманов! Так «по-настоящему», чтобы всё время – вместе, не разлучаясь.

Соснин с улыбкой: до гроба?

Алиса, всё заметнее возбуждаясь: да! До гроба!

Соснин рассудительно: вы, лицо «Вога» и модная топ-модель, готовы послать подальше европейскую славу ради романтического уединения до конца дней своих с внезапно выдуманным возлюбленным, чьё главное достоинство – отсутствие тёмных мыслей? Неужто готовы вместе со мной, держась крепко-крепко за руки, высадиться на необитаемом острове, где обманы-измены в принципе невозможны? Облачимся в звериные шкуры, будем охотиться, чтобы прокормиться?

Алиса, всё ещё возбуждённо: ой, я была на таком острове посреди синего океана, была, когда реклама снималась про падающий с пальмы кокос. Видели? Там тепло круглый год и не нужны шкуры! Там здорово! Песочек белый-белый, мягкий, нулевого помола.

«Клуб «Вдвоём» в «Плаза-Рае»! Секс на батуте, секс на батуте под цветомузыку!» – замигала и унеслась ввысь, к подсвеченной ротондочке висячего сада, превращаясь в цветистое облачко, лазерная реклама.

Тима подвёл к столу Свету, с наигранным легкомыслием подхватил Алису, а Соснин всё повторял и повторял её вопрос – мог ли влюбиться? Мог ли в неё влюбиться по-настоящему? В такую прелестную, искренне-беззащитную. Он, однако, ощущал атрофию чувств.

Тригорин: сколько раз я умолял тебя – выпусти, дай дышать, дай любить, дай жить! Но нет, ты из своих паучьих лап добычи не выпустишь! Я – добыча. Добыча паучихи! – истерически смеётся.

Света: Алиску жаль, сначала в Тиму безответно влюбилась, со мною цапалась-царапалась, потом в погоне за птицей счастья с немцем богатым спуталась, по мировым курортам мотались, у него начались проблемы с потенцией, из секс-клубов и секс-шопов не вылезали, дальше ещё не легче – вляпалась в безумный роман с испанцем, который накануне помолвки разбился на автогонках… прорыдала неделю, одиноко ей… и Тиму до сих пор любит.

Побежала строка: по буллитам победил омский «Авангард», клуб, финансируемый чукотским губернатором Абрамовичем… наш корреспондент, сопровождающий «Камазы» с террористами, передаёт по телефону…

Шамраев: ничего не понимаю. Какой-то бред. Евгений Сергеевич, надо дать ему валериановых капель.

Дорн: постойте, Илья Афанасьевич, это не бред.

Соснин: только заграничные кавалеры способны её от безответной любви отвлечь, местные не котируются?

Света: был и местный, агент-эфесбешник, Митя, между первой и второй войнами в чеченском плену пропал, ему голову, наверное, отрезали. Познакомились они в самолёте, Алиску Ярославские авиалинии, «Яр-Аэро», пригласили на нулевой рейс в Эйлат, чтобы на пляже туалеты показывать, Митя правительственную делегацию сопровождал, посмотрел на Алиску, потерял голову… заказал в самолёте ужин с топ-моделью и… Я тоже тем рейсом в Эйлат летала. В Красном море вода прозрачная, все камушки, ракушки на глубине видно.

Чувствовал, что тоже теряет голову, хотя по другой причине. Что за эфесбешник, что за войны, не ермоловскую ведь она называет первой… и сколько их, этих чеченских войн? – гадал, не решаясь спросить. И всё же не удержался.

Соснин: что за война, вернее, две войны… что за нападение на бронемашину пехоты в Чечен-ауле? И что за «Камазы» с взрывчаткой и террористами кружат и кружат по кольцевой дороге?

Света, очищая мандарин: ой, слушать про войну не хочу, все долдонят – война, война, а вы насмешничаете! Да ещё террористы… мне жаль Алиску, колоться стала, зла не хватает… эффектнее, чем Шифферс, была на подиуме.

Соснин привычно сглотнул обиду, на которую сам в очередной раз нарвался, жадно вдохнул цитрусовый аромат: может быть, Алисе отправиться куда-нибудь к тёплому морю, развлечься, поплавать вволю?

Света: она и так заядлая путешественница, вот, натанцевалась, накурилась на Ибице и травки ей уже мало… такая разболтанная…

Всё у них есть, а в глазах изнурительная тоска по счастью! Алиса не лёгкой жизни – большой любви алчет, это невыносимо… отщипнул от натюрмортной грозди кисточку с прозрачно-зелёными виноградинами: слаб в географии, где сия распутная Ибица?

Света: островок у берегов Испании, туда отвязанная молодёжь слетается, по высшему разряду оттягиваются.

А на Крит кто слетается? Треугольник, жестокий любовный треугольник… – одинаковые, но не взаимозаменяемые! Не ахти как умны, зато одинаково прелестны: с удлинённым разрезом серых блестящих глаз, нежными персиковыми щёчками, слегка тронутыми идеальной косметикой, чудесно прорисованными губами – однояйцевые близняшки, загорелая и… хотя и Алиса, когда на Ибице оттягивалась, наверное, бронзовела. Осенило – тут два треугольника, в наложениях. У одного все углы известны – Тима, Алиса, Света, у другого – лишь два известных угла, Тима и Света, есть ещё демонический мистер Х.

Соснин: замечательно-ровный загар у вас!

Света: да? Я думала – пятнистый, на Крите погода быстро меняется, ветерок нагоняет облака… предпочитаю загорать в солярии на Стремянной.

Соснин, размышляя вслух: но ведь именно средиземноморью принадлежит рекорд по числу солнечных дней в году…

Света, глянув на экран: бред какой-то! Я запуталась – убили его в начале, или в конце из ружья застрелится? Чехов такой путаник.

Соснин: это не Чехов.

Света: всё равно, без разницы.

Соснин: Чехов вовсе не путаник, он, печальный шутник, сыграл с нами всеми бесконечную дивную шутку, он, полагаю, предусмотрел заранее все варианты обращения вечного в актуальное, актуального в вечное, включил нас в тревожный круговорот… и, усмехаясь, спровоцировал слабонервных сочинителей с режиссёрами – притягательно-непонятную пьесу так соблазнительно дописывать-переписывать в модном детективном ключе, авось выйдет поинтереснее, хотя подлинная «Чайка», не очень-то боясь покушений, продолжает себе жить своей жизнью – проваливается, её опять ставят.

Света: почему проваливается? Да потому, что скучно, скучно и не понять никак о чём они… слова простые, а не понять.

Соснин: вы не одиноки в своей неприязни, за компанию с вами Ахматова, на дух Чехова не выносившая, и Толстой, он, хоть Чехова и любил, считал, что пьесы у него ещё хуже, чем у Шекспира.

Света: Ахматова и Толстой? Пьесы хуже, чем у Шекспира? Если хуже, то потому, наверное, что скучнее.

Соснин: если бы всё так легко объяснялось! Нам не скучно, скорее – страшно, но в интуитивном страхе своём мы не готовы себе признаться. В пьесе, заявленной как комедия, все страдают, всем больно, ни надежд нет, ни утешений, но нет и открытого драматизма, а не понять сразу о чём говорят на сцене оттого ещё, что главный смысл у Чехова растворён вовсе не в словах, в пробелах между словами.

Света: в чём же главный смысл?

Соснин: в многократном подготовительном приближении жизни к смерти.

Света, вздрогнув: бывает смысл в пробелах, в пустоте?

Соснин: в том-то и фокус искусства, бывает. К тому же не стоит забывать, что и сама жизнь – случайная зыбкая пауза между вечностями прошлого и будущего небытия, пауза между чем-то непостижимым, но непреложным. Все одиннадцать персонажей изъясняются простыми словами, хотя самим им не дано знать о чём действительно они говорят. Их подспудный страх, их текущие радости и тревоги, сближающие повседневные ощущения с мучительным предвосхищением смерти, постепенно, по мере движения пьесы, сливаются в непередаваемо-тихий, заполняющий промежутки между словами ужас, которым невольно заражаются пришедшие на комедию зрители.

Света растерянно: вы-то на сложные слова не скупитесь, а мне чудится, что я понимаю. Одиннадцать? Скажите, почему вы уверены, что одиннадцать?

Соснин: сосчитал.

Света: а-а-а…

Соснин: в любом из беззащитных одиннадцати персонажей кристаллизуются абсурдистские ли, комичные частички всеобщего ужаса, переселяются из них в нас… а вся пьеса с её застывающей трепетностью – не комедия, не драма, не трагедия. Это – холодный бурлеск, его пока никому не удалось сыграть.

Света иронично: откуда такие точные сведения?

Соснин, симулируя удивление: откуда? С неба.

Света, с недоверчивым блеском глаз: у вас с Чеховым прямая связь – витали в заоблачности и повстречались?

Соснин, кивая: почти так и было, вы словно подглядывали.

Света: но не подслушивала! И чем теперь печальный шутник-Чехов, всё так хитро предусмотревший и холодно высмеявший, занят на небесах? Он с вами не поделился?

Соснин с поразившей самого серьёзностью: пьёт шампанское!

Света, напряжённо привстав и опять усевшись, глядя на экран: зачем это всё повторяется, зачем этот растянутый бред?

ещё один сюжет для небольшого рассказа

Света с Алисой вобнимку удалились в дамскую комнату, Тима, усмехаясь, придвинулся к Соснину, налил вина. – Знаете ли, я вам завидую! У вас такой вид беззаботный, будто бы на вас ничего не давит, да, ничто, чувствую, не колышет вас, а мне худо, Илья Сергеевич, так худо! – осушил залпом бокал, – пью, легче не делается. И я всё наврал девчонкам, на людях-то мы с ним троекратно целуемся, а он лезет в Совет Директоров, ещё как лезет, без мыла, подставные фирмы уже вовсю скупают акции. Вы, Илья Сергеевич, всё сечёте, скажите, как, как мне остановить его? Я тоже на строительство часовни пожертвовал, толку-то? Если бы бизнес он хотел увести, я бы ровней дышал, нет, бизнеса ему мало… да, вам позавидовать остаётся, вы, как инопланетянин, никакими здешними дрязгами не озабочены, всё вам у нас до лампочки. Счастливец! Но почему бы вам, Илья Сергеевич, Алиской для полного счастья не заинтересоваться? Так на вас смотрит, втюрилась! Или вы на Светку глаз положили? Берегитесь тогда! Всех своих соперников я уничтожаю… и в назидание вам, сегодня же… И, забывая о вежливости, выставил указательный палец из кулака, сказал, прищурив пьяный глаз, прицеливаясь: пиф-паф.

Тима икнул.

«Вампука! «Суп с котом»! – запылала лазерная рекламка.

Памяти бурной эпохи!

дубль 7

Дорн: а верно про вас пишут критики, что вы всё, описываемое в ваших книгах, непременно должны испытать на себе?

Тригорин: да, нужно всё попробовать. Чтобы не было фальши.

Света с Алисой, усаживаясь, в один голос: и сколько эта скукота будет длиться, зачем, зачем повторяют… бред какой-то…

– Пиф-паф, пиф-паф, – шумно отодвигаясь от Соснина, опять проговорил Тима. Только палец к собственному сердцу приставил.

Дорн – Тригорину: стало быть, психология убийцы для вас теперь загадкой не является? Что вы давеча такое пробормотали? Непременно описать ощущение нереальности происходящего?

Загрохотал барабан.

Памяти бурной эпохи! Памяти бурной эпохи! Памяти бурной эпохи! – трижды возвестил с балкона механический голос.

Памяти Курёхина!

наша афиша

– Обратите внимание на наш объёмный многогранный экран! – взывал с эстрады конферансье, тот, что создавал атмосферу, – заминка в «Золотом Веке» не должна нас смущать, пока жюри погрязло в борьбе мнений, мы одновременно вспоминаем номера, которыми нас порадовали с эстрады, собираем на многогранном плазменном экране картинки из разных и удалённых мест; нас ждёт непредсказуемое магическое представление, хит сезона… – Прощаясь с бурной эпохой, – подхватил клич конкурента, выпрыгнув из-за кулисы, командующий парадом планет, – мы окунаемся в будущее искусство.

Итак, памяти бурной эпохи!

По главной плоскости экрана пронёсся белый длинный-предлинный лимузин, под колёсами лимузина бегущей строкой анонсировался «Конец истории», то ли тематическая программа вечера в целом, то ли одна из связанных с ней дискуссий… И – «Русь, куда несёшься…», «Русь, куда несёшься…», строка продолжилась рутинной информацией о грузовиках, везущих чеченских террористов, о рекордных габаритах крейсерской яхты чукотского губернатора Абрамовича, яхта объявилась на рейде в Каннах, напротив Дворца Кинофестивалей; побежала реклама надёжного средства от клещей и паразитов.

Два клетчатых клоуна с красными носами, устало выкрикивая, – передышка с пятиминуткой ненависти, передышка с пятиминуткой ненависти, – обменивались беззвучными оплеухами.

На соседней грани экрана, справа, начинался новый боевик, сразу – с места в карьер – с убийства… бездыханное тело в крови… брошенный пистолет.

И грустно, слева, – то гульба, то пальба…

Официант подал суфле, поджог пунш. Плошки с пуншем занялись синим пламенем, как газовые горелки.

«Суп с котом» (по мотивам музыкальных пьес Курёхина «Боевой слон» и «Заблудившийся страус»)

Ритмизованное благозвучие фортепиано, Курёхин, глумливо ухмыляясь, ёрзает у рояля. Всё более резкие и рваные ритмы.

Клочья сиреневого тумана.

Над массивной, покачивавшейся задницей слона в пантомимике боевых искусств, будто б угрожая самому Богу, выбрасывали кулаки в небо Кинчев, покойный Цой, и Гаркуша приплясывал – в необъятном жёлтом пиджаке в клетку, зелёных дудочках, и нежно, и нервно пел Гребенщиков, хотя ни голоса, ни гитары временами не было слышно… и, оскальзываясь, Шевчук надрывно прощался с последней осенью… И прорезывался всё же голос Гребенщикова, он словно исполнял серенаду, преклонив колено, перед неведомой красавицей, которая забралась в люльку на спине слона, под колыханья алого, с золотою бахромой, балдахинчика.

– Я в Стокгольме «Поп-механику» видел, там слонов было много, целое стадо, а тут один, – разочарованно протянул Тима, выпив и закусывая суфле.

– Смотрите, смотрите! – дёрнула за рукава Тиму с Сосниным Алиса.

– Почему «Суп с котом»? – зашептала Света.

Передние ступни слона куда-то проваливались, словно мощные опоры, лишённые вдруг фундаментов, а зад вздымался, вздымался; валясь головою вниз, слон панически мотал хоботом, и в пропасть посыпались фигурки с гитарами, и пыльная бездна поглотила огромную, во весь экран, морщинистую слоновью задницу с крысиным хвостиком.

Пафосно запел Кобзон, стоявший у скульптуры «Девочки с лейкой». – Свистят они, как пули у виска, мгновения, мгновения, мгновения.

К Кобзону подмонтировались панорама африканской саванны, бегущая стая страусов.

От стаи отбивается страусёнок.

Реклама дичи: индейки, цесарки, фазаны.

Параллельный сюжет боевика, который наскучил рутинными перестрелками, круто менялся, но после эффектного взрыва – синхронная перебивка: и на этой экранной грани тоже одинокий страусёнок, тоже реклама дичи.

Надежда – наш компас земной… – пропели длинноногие, мельтешившие вокруг Кобзона, жонглировавшие живым огнём подтанцовщицы. О, рокеры стыдливо канули, Кобзон превращался в ведущего солиста вампуки! Оркестранты оккупировали изогнутые балюстрады и площадки дубликата Испанской лестницы, подтанцовщицы скрылись в круглых боковых беседках-кулисах, монументальный тёмносиний Кобзон с густо-розовым галстуком, приклеенной ко лбу каштановой причёсочкой и микрофоном в руке величаво-медленно начал спуск по мраморным ступеням, длины каждого лестничного марша ему как раз хватало на одну песню. – Эх, дорожка, фронтовая, не страшна нам бомбёжка любая, умирать нам рановато, есть у нас… Ступени эффектно засветились потусторонними лампочками, о, это, оказывается, не мрамор, это – особое закалённое стекло с прожилками, просвеченный белый мрамор изображавшее. – Офицеры, офицеры, ваше сердце под прицелом… густо-розовый, как и галстук, платочек, торчавший из нагрудного кармашка кобзоновского пиджака, загорелся, в кармашке тоже пряталась лампочка. – Не расстанусь с комсомолом, буду вечно молодым… теперь лампочки замигали в ящичках, воспламенились пластмассовые лепестки азалии.