Текст книги "Приключения сомнамбулы. Том 2"

Автор книги: Александр Товбин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 70 (всего у книги 80 страниц)

– Так смотрите на этого жилистого старикашку, так слушаете… вы его знали раньше? – склонилась чувствительная Алиса.

Дёрнулся от неожиданности. – Да-а, он был в моей школе учителем физкультуры.

– Культурные учителя раньше были, – мечтательно протянула Света, – наш физкультурник такое убожество, мужлан.

Веняков пересыпал речь с явным удовольствием произносимыми им французскими и английскими словечками, – второй тип устриц, Deep… с ними подаются обжаренные сардины по-португальски с конкассе из томатов, медальоны из тунца с имбирём и соей…

Лектора-гурмана проводили аплодисментами.

Официанты торопливо разнесли…

– Ну, первая устрица – нечто головокружительное, как прыжок с парашютом!

Слюнки текут! – Алиса и Света зажмурились в предвкушении и…

Соснин не без испуга проглотил сырой скользкий комочек, писка не услышал, увидел счастливый лик Эккера, свершившего аналогичный глоток.

Даже Мухаммедханов, казалось, расставался со скепсисом.

– Разве трогательная гастрономическая лекция интеллигентнейшего старичка из бывших не свидетельствует о… – очнулся от удовольствия Эккер.

– Не тратьте порох! – оборвал Мухаммедханов и бабахнул шампанским, – кабы вы знали, где и кем служил в своей прошлой жизни интеллигентнейший…

– И знать не хочу, вы готовы облыжно очернить…

Тима подливал белое бургундское; райское наслаждение номер…

– Как вам устрицы, Андрон Сергеевич? – обернулся к соседнему столику Арганов, блеснув ярким, лазорево-жёлтым галстуком.

– Неплохи как будто, Орест Залманович, их, если не врут, ранним утром выловили в Бретани, – пожал плечами режиссёр с мировым именем и, пантомимически изобразив, что постучал у уха раковинами друг о дружку, ловко выдавил на моллюска сок из лимонного ломтика.

– Случайный, но убедительный пример, а? Подключение к глобализму укрепляет внутрироссийскую стабильность!

Погасла сине-зелёная подсветка, вспыхнул люминесцентный плафон.

Эскалатор повёз довольную компанию вниз; наверх, на следующий сеанс, поднимались на параллельном эскалаторе евразийцы – Роханов-Ужинов, Гульянов, Радугин.

предусмотренная заминка

– Я вас догоню, – сказал Соснин, осуществляя запланированный на устричном сеансе манёвр; искушение было слишком велико, не смея уйти отсюда ни с чем, направился к ряду занавешенных окон.

С трепетом сдвинул розоватую занавесь.

Окно, распахнутое в солнечный вечер; за окном порхала бабочка-капустница, извивался, уходя в даль, дощатый забор, комично подобрав рясу, шлёпал по грязи поп. Вдруг кто-то рявкнул. – Мотор! Из цветного рекламного взрыва в небо взлетели буквы, сложившиеся в название: «В постели с шахидкой», из-за развалюх, лачуг вырвался чёрный ветер – с рёвом, треском вырвалась кавалькада байкеров: затянутый в чёрное пузан впереди, на сверкавшем, с рогатым рулём, «Харлее», за ним – неотразимая, затянутая в чёрное блондинка… и вдруг следом за байкерами – нелепый старик на допотопном мотоцикле с коляской, грязный дым из выхлопной трубы… старик отставал, безнадёжно отставал от байкеров на своём драндулете, а следом, следом побежал и вовсе нелепый человечек со спутавшимися седоватыми волосами, в видавших виды болгарских джинсах, бежал и отставал, но… бежал и кричал. – Валя, Валя… бежал и кричал, понимая, что догнать, вернуть Валю невозможно. Это же Валя Тихоненко на мотоцикле с коляской! – догадался Соснин, – как же одряхлел Валя, а за ним… флэшбек из сопливых шестидесятых? За ним бежал из последних силёнок, прихрамывая, консультант «Старой квартиры», это был он, прыткий не по годам.

Солнечный вечер погас, мотоциклы заглохли, бегущий замер.

– Перерыв! – рявкнул затянутый в такую же, как у мотоциклистов, чёрную кожу носатый, с длинными, до плеч, волосами, режиссёр… осветители потянулись за пивом.

Соснин – озадаченный и разочарованный одновременно – отошёл от окна.

Где находился он? Несомнено, в раю, достаточно по сторонам посмотреть, но были ли у безвыходного рая пространственные координаты?

И в то ли окно выглянул? – засомневался, – куда исчезла Фонтанка?

Издали замахал из-за стола Тима.

Зазвучали фанфары.

слетелись на шабаш?

На эстраде свершалось перестроение длинноногих полуголых девиц с поднятыми над головами плакатиками «нет – попсе», а в зале, в толчее меж столиками, упрямо бросались в глаза экзотические особы в чёрной, лиловой, тёмно-зелёной коже, на иных кожаные юбочки были столь коротки, что обнажали дряблые, умащённые румянами ягодицы; почтенные матроны, похоже, без сожалений покинувшие бальзаковский возраст, помахивали плёточками, хлыстиками, как если бы подразнивали бабушек и прабабушек, которые обмахивались на балах веерами. Попадались пожилые соблазнительницы в кожаных бикини, иные – в символических шортиках и бюстгальтерах из грубой кожи, минимум одежд компенсировался тяжёлыми свинцовыми кастетами, при желании их можно было спутать со сползшими с рук браслетами; будто бы стеснительно толкались круглыми бёдрами волоокие толстухи, затянутые в тугие серебристые лифы, но лифы не могли скрыть складок жира; подмигивая принципу дополнительности, появились и костлявые, нервные чаровницы в купальниках из гнутой жести.

успел нагулять аппетит

– Наконец-то! Посмотрите, садомазохистки из «Камелота» нагрянули, многие милашки с успехом, и не раз, в Амстердам для обмена опытом выезжали, – приветствовала его возвращение Света.

– Не захотелось познакомиться? – задиристо улыбалась Алиса.

– Очень захотелось, но боюсь гнева кавалеров, которых, правда, не сумел выявить, так замаскировались, что…

– Кавалеры стыдливы, среди них бизнесмены, банкиры, а папарацци шныряют, – приподнял маскировку Тима.

– Им и обнажаться рискованней, не так эстетичны, – фыркнула Алиса.

– Взъерошенные дряблые мадамочки-неглиже шастают между столиками, чтобы аппетит поднимать потенциальным клиентам? – спросил Соснин.

– Сейчас проверим, – завидев официанта, ответил Тима; устричный сеанс лишь пробудил желудок, вовсе не дурно было бы съесть что-нибудь поосновательнее.

к фанфарам прислушались

На сей раз музыкальный призыв к вниманию прозвучал энергичнее, и с разных сторон, даже на балконах, в беседках висячих садов надували щёки горнисты.

И неловко выскочил полный пучеглазый коферансье с трясущимися щеками, натужно-весело, неумело пританцовывая, пропел: прошу любить и жаловать, я – создатель атмосферы, прошу любить и жаловать, я – создатель атмосферы. И началось движение артистических масс. Слева строевым шагом подошли оркестранты в бордовой униформе, Соснин без труда узнал старого барабанщика. Справа выбежала стайка девиц в морковных париках, которые эффектно вскинули руки, дабы никто не усомнился в идеальной выбритости подмышек, и отставили ножки в балетной позиции, а на эстраду выпрыгнул, как бы свергая с престола создателя атмосферы, второй конферансье, круглоголовый лысый бодрячок; окончательно вытеснив в кулису увальня, не преуспевшего в создании атмосферы, громогласно предупредил. – Командовать парадом планет буду я! – взмахнул кистями, как капельмейстер.

Оркестр заиграл марш из «Цирка», командующий парадом пообещал, что мелодий Золотого Века хватит на всю ночь, и растворился в синих дымах, танцовщицы бросились на освободившуюся эстраду, к высокому шесту, который торчал из планшета, и в лучах розового софита принялись вертеться, вертеться с нараставшей скоростью вокруг шеста, держась за него руками, с них слетали лёгкие одежды…

– Эротический танец, – комментировала Алиса.

– Попросту стриптиз, – уточняла Света.

Когда танцовщицы обнажились, взамен фиговых листков приставили к причинным мысикам крохотные яркие зонтики и с игривым смущением убежали под крики «браво», на эстраду по шесту спустился откуда-то с колосников, по сценарию – с неба, краснолицый, с седоватыми усами и круглыми очками на остром носике господин и шепеляво поздравил зал с началом торжеств по поводу и пр. и пр.

Редактора самой независимой, как пояснил Тима, газеты сменили Ванецкий с Уком, они быстро заставили ближайшие к эстраде столики взорваться хохотом, потом вспомнили о микрофонах.

вот так блюдо!

Каково же было удивление Соснина! – официант принёс его сумку, и, пообещав горячее, удалился.

– Ну да, пора было в «Пола-клуб», а вас нет и нет, на хранение сдали.

– Иначе бы служба безопасности всполошилась, – вдруг там не книги, а адская машина от террористов?

– Тяжёлая!

– Что за фото, можно взглянуть? Тем более, что вы столько умного успели наговорить, с вас, Илья Сергеевич, – фант!

Соснин вытащил самую крупную фотографию.

Три головы в восхищении склонились над групповым сепиевым портретом.

– Красавицы! Кто это? – пальчик Алисы выделил Иду.

– Ида Рубинштейн, помните серовский портрет в Русском музее?

Смутно помнил лишь Тима; Соснин невольно перевёл взгляд с фотографии на Алису, Свету; тоже неописуемые красавицы, но какие же непохожие они и – Анна Витольдовна, Софья Николаевна, Ида! Даже не лица сами по себе разные, нет, разные идеалы красоты, заданные чужеродными временами, лица сделали несравнимыми.

– Грустно, – вздохнула Алиса, – была и нет… будто бы испарилась…

– Это, это кто? – торопила Света.

Соснин назвал.

– С кем они? И кем сами были, такие красивые?

– Господин в котелке ничем особенным не прославился, всего-то стал моим дядей, – не вдавался в подробности, – а три красавицы в дивных шляпах – балерины из дягилевской труппы, их сфотографировали в дни триумфа, в Париже.

– Кто такой Дягилев? – подняла глаза Света.

– Как? Не видела «Судьбу гения»? – поразилась Алиса.

– Ах да! – опустила ресницы Света.

Тима, оказалось, не только видел культовую ленту про фавна, но и подписывал в достославные времена «Самсон»-«Самсунга» договор на её финансирование. С тех, пусть и предкризисных, пор Тима вообще не разделял страхов за будущее искусства, деньги выделял регулярно – благодаря меценатству «Сон»-«Сони» получили грант оркестранты, старики приоделись, подкормились.

Официант поставил в центр стола вазу с фруктами. Добиваясь эстетического совершенства, сдвигая туда-сюда эффектно свисавшие розовые, лиловые, зелёные виноградные грозди, приговаривал. – Бананы – эквадорские, персики и груши – испанские, мандарины – израильские…

– Виноград откуда? – строго глянула Света.

– Из Южной Африки.

– Чилийский вкуснее, – сказала Алиса.

– Не факт, – возразил Тима, – вкус зависит от скорости доставки.

– И «Изабеллы» нет, – вздохнула Света, – почему?

– Нежный сорт, не довезти.

Тима задумчиво очищал банан.

Соснин помалкивал. И подумывал: кто он для них, таких благополучных? Как бомж… ха-ха-ха, действительно, кто он для них?! Забавный хранитель увядших истин? Тихий беспричинный страдалец, готовый затеряться среди чужих ему людей и идей? Или попросту чудаковатый прохожий с балластом в сумке, с натугой выбалтывающий всякую чушь на изобильном дармовом угощении? Головки сестричек с тщательно вылепленными золотисто-рыжими локонами отлично вписывались в фоновые золочёные завитушки на круглых медальонах из румяной майолики.

– Я мечтала стать балериной!

– И я…

– Кружения с поворотами получались, к пуантам привыкла.

– Тяжко было, но мне поначалу нравилось у поручня упражняться, у зеркальной стены стоять: поднимаешь ногу и смотришь как получается.

– И чтобы так каждый день муштровать себя, всю жизнь?

– У балерин артистический век короткий.

– Но ведь лучшие годы!

– Ты-то лучшие годы зазря проматываешь, славно у тебя получалось, когда на подиум вышла, всё при тебе – движения лёгкие, стать, а бросила.

– Алиса классно рекламировала наряды для бизнесвумен на отдыхе, – объяснил Тима, – помню, звёзды подиума на сезон прет-а-парте слетелись в Париж, так и там Алиса не потерялась; Тима надкусил банан.

– Париж… Алиску ещё раньше в Милане заметили. Признали лучшей топ-моделью сезона!

– Милан – скучная, большущая фабрика, там делают дикие деньги на моде.

– А… собор? Готический собор, огромный…

– А что – собор? К нему и подойти-то трудно бывает, особенно по воскресеньям, на площади базарная толчея, жарят каштаны, на ступенях рассаживаются потные похотливые латиносы, арабы, обкуренные марихуаной, сразу к Галерее спешу свернуть, чтобы не протискиваться.

– По крыше собора мраморные святые прогуливаются…

– По крыше… К лифту надо выстоять очередь, терпения и сил не хватает.

– В готических соборах скоро мечети будут, – пообещал Тима, с удовольствием пожёвывая банан, – мусульмане потихоньку завоёвывают Европу.

– Ох уж, потихоньку… а кто взрывчатку закладывает? И никто не сопротивляется, лапки давно сложили. В Милане у собора уже так противно толкаются по воскресеньям, сидят-дымят на ступенях сексуально озабоченные мордовороты и снизу твои трусики изучают.

– В готических соборах – мечети? Европейская цивилизация гибнет?! – разволновался Соснин.

– Да, – преспокойненько кивнула Алиса, – гибнет. Повсюду, в Париже, Лондоне, Милане, толпятся арабы с неграми, готовые всё чужое и готовенькое на халяву потными прихватить руками, повсюду всё дорогущее, все наглеют. Гибнет цивилизация, конечно, гибнет. А деньги продолжают делать, забывая о скорой своей погибели. Пока вкалываешь в Милане, чумеешь от потогонной системы в модных домах, вечером выпить в баре, потанцевать не тянет. Ко всему визажисты, портные – наглые, весь день пожирают тебя чёрными бесстыжими глазищами, будто бы сейчас же, в гримёрной или примерочной, до смерти хотят затрахать.

– Вывозили на дефиле… – не без зависти напоминала Алисе Света, как и её сестрица, не очень-то озабоченная грядущей гибелью европейской цивилизации, – ты ничуть не хуже Шифферс смотрелась, когда спускалась с Испанской лестницы, – Света вытянула тонкую бронзовую руку в сторону слегка уменьшенной, но впечатляющей копии барочного шедевра, дополненного нелепыми круглыми беседками по бокам, – помнишь, аплодировали, аплодировали? Думала, отобьют ладони, тебе шло платье из чёрных кружев!

– Вот-вот, из кружев! Выходила почти голая, на том дефиле дул ледяной ветер, спускалась, поглядывала на высокие пальмы справа, продрогшая, как на северном полюсе; потом не могла отогреться в чайной!

– В английской чайной у Испанской лестницы? – в ней те же, что при Байроне, тёмная мебель, красный ковёр?

– Кажется… – растерялась Алиса, – вы-то сами когда в той побывали чайной? При Байроне или ещё раньше?

– Я не был, я там никогда не был.

– А про ковёр знаете? Не были, а всё-всё высмотрели, запомнили? И барочную колоннаду, словно меняющуюся при ходьбе, и ковёр.

– Можно в интернет залезть, там ковры, мебель, – достал мобильный телефончик Тима, начал нажимать блестящие кнопочки.

– Не вешайте нос, Илья Сергеевич, – улыбнулась Алиса, – чайная как чайная, а цвет ковра, убейте, не помню. И, невинно глянув, спросила. – Что такое барокко? Что-то витиеватое, да? Кого ни спрашивала, никто объяснить не смог, красота, говорят, и всё тут, а что такое красота? И какая она в разных случаях… Наверное, только вы знаете.

– О, меня с нежного возраста вопрос этот интригует, я тоже ясного ответа на него не могу найти – разум бессилен, бурю чувств разве передашь словами? Витиеватость, Алисочка, – нечто поверхностное, некая узорчатость из фасадных кудряшек и завитушек, а взрывчатая внутренняя красота барокко, иррациональная, как всякая красота, была, однако, столь неожиданной и дерзкой, я бы сказал, обескураживающей, что её поначалу приняли за уродство! Глубинную волшебную суть барокко не удалось сполна выявить и убедительно истолковать даже прозорливым педантичным немецким искусствоведам, тайна и всё тут, никак не выстраивается стройная система из формальных отличительных признаков. Не успев повсеместно и окончательно утвердиться, в Риме взорвалась строгая гармония Ренессанса, точнее, – взорвалось творческое сознание. И пространства фантастически изменились, и формы.

– Трах-та-ра-рах и – всё по-другому?

– Примерно так. Случился роковой и прекрасный, ослепивший ревнителей стилевого порядка взрыв.

– Тут колонны, там колонны – какая разница? Да ещё взрыв… – удивление серых прозрачных, наполненных прекрасной пустотой глаз.

– Не будем задерживаться на тонкостях сравнительной истории стилей как истории колебаний между умозрительной упорядоченностью и органичностью, – не находя нужного тона, пускался в объяснения Соснин. – Согласимся лишь с тем, что стиль служит нам зеркалом определённой эпохи. Любуясь строгим колонным портиком, этакой пластической эмблемой классицизма, простой и ясной, как чёткая, обращённая во вне схема, непременно услышишь бой имперского барабана, тогда как барокко при всей его внешней пышности, насыщенности деталями, по сути обращено в себя, барокко, усложнённое и затемнённое, излучает тайну цельного мира идей и чувств, где притягательное и отталкивающее образуют органическое внутреннее единство.

– Умно!

– Чересчур умно! И где же, скажите, было такое обращённое в себя единство, где? Только простыми словами скажите.

– В самом человеке… в сознании, душе – куда уж проще? И такого же единства, затемнёно-волнующего, духовно-напряжённого и таинственного, искали глаза.

– Если барабан бил и звал, то всё – понятно, а кто, как готовил и разрешал все эти трах-та-ра-рахи? – неиссякающее удивление двух пар серых прозрачных глаз.

Вспомнились дневниковые дядины рассуждения о стилях-экстравертах и стилях-интро-вертах. – Эпохи порядка, – пытался подбирать слова попроще Соснин, – действительно, куда понятнее, чем эпохи органики, в которые от художника, дабы спустя века потомки его смогли посчитать везучим, требовалось особое сращение ума с интуицией, дающее особую изворотливость, чтобы ладить с заказчиками-папами, не бросать открытого вызова идеалам красоты и сложившимся вкусам, хотя – по сути – решительно их менять.

– Сечёте! – дослушав, похвалил не поднимавший головы Тима, – не только наш бардак насквозь просекаете, но и…

– Буря чувств. Роковой и прекрасный взрыв… – мечтательно разрумянивалась Алиса, – почему роковой?

– Художник – лучший пример, бунтарь-Микеланджело, названный при жизни божественным, – высвободил свой дух, по сути возомнил себя богом, это сулило искусству новые взлёты, вдохновляло, но… время не стояло на месте, хотелось большего. Вскоре по милости Просветителей уже и человек-обычный очутился в центре мироздания, откуда вытеснялся мало-помалу Бог; человек-обычный, утративший вдруг, завидев широкие горизонты, смирение, стал человеком-разрушителем, а разрушитель, возомнивший себя благодетелем, – неудержим.

– Трах-та-ра-рах, трах-та-ра-рах, – машинально напевал смущённый молчанием телефона Тима.

– Ещё будут взрывы?

– Если бы знать.

– Вы – и не знаете? – задиристо-весело смотрела Алиса.

– Будут взрывы, будут, – небрежно бросил, не поднимая головы, Тима; он знал.

– В Риме столько раз всё взрывалось-переменялось, там столько древних обломков, столько всего разного накопилось, не упомнить детали, – вздохнула Света, – вот где хочешь порядка! Слишком много всего, неразбериха в скуку вгоняет. Всё историческое, и всё вперемешку, всё важно и всё мелькает, на чём глаз задержать не знаешь.

– Давным-давно, в семнадцатом веке, когда мажорно разбушевалось барокко, порядка, конечно, не прибавилось, но Рим был повеселее, мало, что разыгрывались рыцарские турниры, грандиозные оперы со слонами, верблюдами и певцами-кастратами, так ещё, – загадочно заулыбался Соснин, – Рим украшали озорными, привлекавшими-развлекавшими глаз детальками.

– Правда? – вскинула головку Алиса.

– Правда! К примеру, в те возбуждённо-славные далёкие годы забавляли горожан двое зодчих-соперников, Бернини и Борромини, проживавших, как нарочно, напротив друг друга. Один, чтобы позлить соперника-визави, вылепил у себя на балконе ослиные уши, намекал на уродливые башенки, пристроенные по указу Папы к куполу Пантеона, другой в долгу не остался, укрепил на своём балконе скульптуру фаллоса…

– Где это? – вспыхнув, перебила Алиса.

– Барочные шутники проживали на улице Мерчеде, это где-то между Испанской лестницей и фонтаном Треви.

– У нашего издательства, – кивнула Света, – там филиал поблизости. Скоро полечу, увижу.

– Не торопитесь в аэропорт, – скорчил скорбную мину Соснин, – по соображениям морали ослиные уши с фаллосом давно уничтожили.

– Жаль! – на глазах Алисы навёртывались, казалось, слёзы. – Барочные шутники… И всё-таки, тайна-тайной, немецкие искусствоведы и те в своих разгадках опростоволосились, а вы-то сами до чего сумели додуматься? Барочные – это какие?

– Авантюрно-порывистые, страстные в своём искусстве. Одержимые безумствами; два шутника в своё время так распалились, так расшутились в камне, бронзе, что навеки преобразили Рим.

– Авантюрно-порывистые? В чём их авантюрность, не понимаю.

– В том, что они азартно рванулись в неизвестность, рванулись и – победили, породив искусство, которого до них не было.

– Завидуете?

– Ещё бы! Хотя один из победителей, Борромини, себе перерезал горло.

– Ну и псих!

– Из-за чего перерезал?

– Думаю, отчаялся достигнуть совершенства в своём искусстве.

– Разве архитектура – искусство?

– Если волнует, – искусство.

– Чем? Чем могут взволновать стены с окнами, крыши?

– Сами по себе стены с окнами, крыши, прочие рациональные элементы зданий взволновать вряд ли могут, волнует гармония сочетаний множества элементов, если угодно, иррациональная целостность. Тем хотя бы волнует, что взгляд наш окунается в окаменевшее время, – минувшее сохраняется во всей его неимоверной сложности и полноте, конечно, специфически зашифрованных. Перевёл дух. – Чем же архитектура может взволновать непосредственно? Разве вас, – Света с Алисой, казалось, не дышали, – не взволнует получение каменного письма, отправленного вам много веков назад? Мы живём среди таких непрочитанных писем. В камне исключительно трудно высказаться, однако, выражая общую подспудную мечту о чём-то невиданном, в таком высказывании, во-первых, воспроизводится духовный прорыв в запредельность, а во-вторых, даже в потемневшем замшелом камне дышит индивидуальность давно умершего автора. Архитектура, как всякое подлинное искусство, в лучших своих проявлениях исповедальна.

– А где именно, где и как творится искусство?

– На границе, – сказал Соснин, – на зыбкой границе света и тьмы, яви и сна, жизни и смерти.

– Так бы и слушала вас, слушала…

– На границе бытия, лишь интуитивно угадываемой, – сознавая комизм ситуации, продолжил с максимально доступной ему серьёзностью, – возбуждаются дремлющие в обыденных заботах структуры души и мозга, хотя человек, обратившийся в художника, при этом может преспокойно сидеть за столом или лежать на кровати.

– И для чего, объясните, такое возбуждение нужно? Не эгоистичному художнику-одиночке – жизни?

– Искусство придаёт завершённость жизни, помогает жизни увидеть себя и над собой подняться.

– Лучше, чем Бог помогает?

– Это вопрос дискуссионный, – важно сказал Соснин, – верующий с неверующим тут вообще не смогут договориться. Замечу лишь, что Бог, духовный центр религии для людей, и сам, возможно, в неусыпных заботах своих о нас, грешных, нуждается в утешении, во всяком случае, существует мнение, довольно смелое, что искусство помимо своих земных функций имеет ещё одну, небесную: служит религией для самого Бога.

– Интересненько! Искусство, Илья Сергеевич, познаваемо?

– Нет! Смыслов у искусства много, а главный – неуловим.

– Нет, не познаваемо, – вздохнув, подтвердила упавшим голосом Света, – не познаваемо, по телеку говорили.

– Интересненько, – Алиса пристально и задиристо-весело смотрела, склонив к плечу головку на тонкой шейке, – как Бог со своей религией разбирается мы не знаем и не узнаем, а как мне прикажете понимать исповедь, смысл которой неуловим? И зачем она тогда, эта исповедь? Только что-то понять хочу, тут же это что-то объявляется непознаваемым, неуловимым, иррациональным! Так? Ладно, замнём для ясности, – головка наклонилась к другому плечу. – Вы, Илья Сергеевич, такой положительный и глубокомысленный, всё про всё знаете, и про рациональное, и про иррациональное, во всём, о чём ни спросишь вас, разбираетесь, но готовы ли похвастать хоть одним своим недостатком? Нет, нет, зависть к авантюрам страстных шутников-преобразователей – не в счёт. Кроме смеха, есть у вас недостаток, в котором стыдно было бы признаваться?

– У меня… – задумался Соснин, – есть! Люблю в чужие окна заглядывать!

– И я, и я! – обрадовалась родству душ Алиса, – интереснее, чем кино.

– Да, – дожевав банан, отключил не отвечавший телефон Тима, – в кино только трахаются и убивают, в чужом окне можно что-то ещё увидеть.

– Сидят люди за столом и пьют чай, как увлекательно! – пожала плечами Света.

– Когда сама пьёшь не увлекательно, когда подсматриваешь…

– Тем более, что после чая тоже трахаются и убивают, – Тима нетерпеливо скосился на телефон.

– Тогда свет выключен!

– Не всегда успевают выключить.

– Чем же жизнь от кино отличается? В кино всё быстрее трахаются и убивают, чтобы завлекать зрителей, в жизни… то же самое разбавляется чаем, разговорами.

– Не только в кино, в книгах закручивают сюжет, – Алиса повернулась к Свете, – как называется, когда ни минуты скуки…

Света приставила ко лбу палец на манер пистолета, вспоминала.

– «Экшн», – уверенно подсказал Соснин, – «экшн», запакетированный в формат! Если лихо не закручивать сюжет, кино ли, книгу не раскрутить для продажи.

– Как кратко определить…

– Хочешь кратко? – спросил у Алисы Тима, но посмотрел на Свету, – отформатированный «экшн» – это, когда поначалу трахаются, а в конце появляется труп.

– Один труп? – осторожно уточнила Алиса.

– Не обязательно один, возможны варианты, – скорчив серьёзную мину, великодушно расширил жанровую свободу Соснин, тем паче, Тима вновь потянулся к телефону, вновь, впрочем, не ответившему, – думаю, умножение числа трупов вряд ли помешает предпродажной раскрутке, скорее поможет.

– Что такое постмодернизм, Илья Сергеевич? Все спорят, спорят о постмодернизме, но чем больше слов, тем непонятнее, – Света не желала больше слышать о трупах.

– Разве постмодернизм не мёртв? – Алиса продлила топтание вокруг трупа, пусть и метафорического.

– Постмодернизм ещё простудится на похоронах своих могильщиков, – весомо напророчил Соснин, – если попробовать кратко…

– Да, кратко! – поощрила Алиса, – «экшн» ведь кратко определили.

– Тут не обойтись чеканной, как у Тимы, жанровой формулой, любовь и смерть, конечно, вечные, зачастую роковым образом перевязанные меж собой темы, но постмодернисткое высказывание по обобщающим намерениям своим заведомо шире отдельных тем, учтите, пальцев на моих руках не хватит, чтобы перечислить запросы и главные признаки постмодернизма-стиля, поглядывающего на прошлое и будущее сквозь современную неразбериху. Прошу прощения за путаную и, конечно, вульгарную идеализацию, постмодернистское высказывание в литературе ли, музыке, архитектуре можно уподобить сложному культурному вареву, где фантастически смешались разные времена, где жизнь и искусство неразделимы, ибо они уже неразделимы в творящем, преодолевшем реализм сознании. В качестве специй к такому вареву сгодилось бы и всё то, что мелькает сейчас вокруг нашего столика, включая и то невидимое, что витает над ним, то, что мы серьёзно или легкомысленно обсуждаем, – обвёл рукой ресторанный зал «Плазы-Рая», – если же действительно кратко, то постмодернистское произведение – блюдо. Вообразите, повара во всех кухнях, – снова обвёл рукой жующий зал, – заготавливают ингридиенты для одного суперблюда.

– Вы произнесли блестящую речь! Но… блюдо-произведение, замешанное по вашему рецепту, съедобным получится? – усомнилась Алиса.

– Уж точно скучным, хлебать, хлебать его и не расхлебать, – Света, неотразимо закомпанованная с вазою фруктов, пожала загорелыми плечиками, это была её излюбленная, и утвердительная, и вопросительная реакция, – всё некондиционное, всё, что в разные времена залежалось, намешать, как в солянке или окрошке, да ещё приперчить тем, что мы обсуждаем, видим?

– Почему скучным? – в свою очередь пожал плечами Соснин, проигнорировав, однако, упрёк в стряпаньи из залежалых продуктов, – не интересно вместе, в прихотливо-искусном смешении, всё то, что происходило до нас, происходит на наших глазах и произойдёт после?

– Ну как? Скоро уже? – наконец, справился Тима и, немного послушав, удовлетворённо захлопнул крышечку телефончика. Тут же что-то задребезжало и запело в его кармане, достал другой телефончик, поменьше. – Да, уже знаю, – положил миниатюрное чудо рядом с вилкою на столе.

– Сколько у вас телефонов?

– Для каждой девушки свой, – пошутил Тима.

– Скоро не будет нужды болтать по мобильным трубкам, японцы изобрели электронную игрушку, которая расшифровывает, прочитывает и передаёт мысли собеседников, – охотно переключился на телефонную тему Соснин, – возникнут, конечно, этические проблемы, не всякий готов сообщать по телефону то, что думает, язык, вообще, не столько выражает, сколько скрывает и искажает мысли, но…

Тима, доедая второй банан, закивал. – Ознакомился в Токио, на Совете Директоров «Сон»-«Сони», с опытным образцом – игрушка обещает сотрясенье мозгов, но не факт, что приживётся, – посмотрел с сомнением на Соснина, затем кольнул взглядом Свету, – как прожить без обмана? Не подержав паузы, пустился расхваливать инновационный японский дух, заодно – невиданную нигде, кроме Японии, даже в хвалёной Германии, где по сути государством управляют «зелёные», чистоту в офисах, жилищах и крохотных, с русскую грядку, садиках.

– На Фудзияму биотуалет затащили, – добавил самое свежее из японских достижений Соснин, – на снежном священном конусе теперь – выше нет нигде в мире! – экологически-чистый клозет.

– Бывали в Японии? – рассеянно спросила Света, смущённая, понял Соснин, неприязненным, чуть ли не угрожающим взглядом Тимы, сопроводившим вопрос про жизнь без обмана.

Устал отвечать, что не был, нигде и никогда за границей не был, но на сей раз отвечать не пришлось – Тиму отвлёк телефонный звонок, Алиса, не дав Соснину открыть рот, зааплодировала. – Молодцы япошки! Она в Африке снималась для русского «Вога», пока с фотографами-французами и чёрными носильщиками, которые волокли еду и аппаратуру, на Килиманджаро карабкалась, ни одного не встретила туалета, присаживалась в колючих кустиках, там кишели змеи…

– Алиска целый сезон была лицом «Вога», – всё ещё рассеянно протянула Света, – но всё-всё зря.

– Мне обиднее, что мы с тобой попусту в балетном кружке промучились; вдруг потолстели, потом расти стали, – не остановить.

– Переборщили с витаминами.

– От витаминов не толстеют.

– Зато растут быстро, как на дрожжах.

– Высокий рост манекенщице не помеха, напротив…

– На подиуме из-за высокого роста себя гнусно чувствуешь, все, хоть и те, кто дорогущие билеты в первый ряд купили и прикинулись чистюлями, снизу, как прокуренные боливийцы с арабами на ступенях миланского собора, заглядывают тебе под юбку; перед показом – переодевания на скорость за ширмой, трещат швы, застёжки, ты мокрая, словно мышка испуганная, сердце не унять, а выходишь, точно пава, изволь улыбаться, – Алиса сокрушённо вздохнула.