Текст книги "Приключения сомнамбулы. Том 2"

Автор книги: Александр Товбин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 57 (всего у книги 80 страниц)

– Жизнь продолжается, – кивал оптимист.

– Если тем, кто душит, давать на лапу, – уточнял скептик.

Громы и молнии плеснули из салона игровых автоматов.

Налетела грусть, ну что ж, пойду пройдусь, – не унывал Розенбаум.

А-а-а, понял! Понял! За стеклянную грань выстроенной на деньги таиландской конторы и ФСБ французской кондитерской уводил ещё один слайд – величавый силуэт узко, по краям фланкирующих тосканских колонн, срезанной арки, силуэт на бледно-розовом небе; в арку приглашали войти, купить голландского сыру.

Манифестанты тем временем возобновляли кружение с плакатами по грязи.

Эккер завершал хождение в народ – яростно сунул в урну свёрнутую в трубку газету, вытер о траву туфли.

Выбравшись из хоровода нелепиц и совпадений, Соснин внимательней осмотрелся. Окрестные руины и в самом деле неуловимо менялись, контуры их словно оплыли, сгладились, торчки и пучки ржавой арматуры тут и там обрезали, успели подрасти деревца, кусты, наклонные плоскости разбитых панелей были присыпаны землёй, принесённой ветром. И сырые чёрные дыры с гробами, что зияли прежде в грудах крупных бетонных обломков и кирпичного боя, чем попало замуровали, кое-где, обозначая могилы, высадили анютины глазки и маргаритки, положили плиты из мрамора и гранита, в расщелинках между плитами зазеленела трава, у въезда в новый паркинг торгово-развлекательного центра, расположенный под руинами с могильными плитами, мечтательно покачивались в лужицах мазута и цементной пыли ромашки. В маленьком палисаднике, разбитом перед землянкой со сказочной, увенчанной скворечником трубой, Соснин увидел девочку с лейкой, венком полевых цветов, когда пригляделся, так как был смущён её неподвижностью, понял, что перед ним не живая девочка, а изящный трогательный бронзовый памятник заботливому ребёнку. Заметил и монтажные краны, не только нарисованные, но и шевелившие стрелами. Да, многое менялось. Осторожно огибая краснокирпичные замки с башнями, изумрудно-зелёными угодьями для гольфа и конной выездки, стеклянные сводики растекались по неряшливой лощине, причудливо оконтуренной ветхим забором, чьи ближайшие секции кренились под мощной рекламою шипованных шин Пирелли. Поблескивали, растекались… прозрачные стеклянные кровли там и сям накрывали уже руины.

Соснин поднялся на бугорок со следами жалкого пикника.

Скорлупа крашеных яиц, пустые бутылки. С Пасхи, что ли, остались?

Уносился кортеж министра юстиции.

Всё громче тарахтели, приближаясь, по одному проскакивая горловинку между руинными осыпями и четою могучих раскидистых дубов, мотоциклисты… как хороши были эти дубы, – отрада в скучноватом ландшафте! Пышно-округлые, с золотыми трепетными блёсточками на макушках, они, стоило спрятаться за облачком солнцу, тотчас похолодевшим блеском подёргивались, и – вновь золотом загорались; ветер ласково трепал, оглаживал кроны, любовно перебирал вскипавшие листья, иные из листьев-непосед азартно срывались со своих мест, покружившись прощально в небе, разлетались, планировали. И бодряще-весело, будто навсегда подрядился, шумел, гудел в ветвях ветер, и птицы, птицы беззаботно сновали в двух надёжных своих, живых и подвижных, домах-шатрах, пение их, казалось, если вслушиваться, и сюда могло б доноситься…

А экскаваторы и бульдозеры уже подбирались к кладбищу, вот оно, совсем близко – старенькое кладбище с торчками покосившихся камней, покоробленными деревянными пирамидками с облупившимся суриком на гранях, потускневшими звёздами, кладбище с расколотыми плитами, пёстрым воском и полусгнившей бумагой искусственных цветов, прикрученных проволочинками к тоненьким деревцам, с керамическими горшочками рассады, стеклянными и консервными банками, прочим почтительным ритуальным мусором, который оставляли наедине с покойником внутри стареньких ржавых оградок, кое-где, впрочем, помазанных свежей алюминиевой краской.

Цветная скорлупа пасхальных яиц… весна? Нет, яблонька-дичок – с плодами, лето? Но дубы-то, дубы тронуты охрой, жёлтой и красной, там и сям пятнисто порыжелые, они во всю шумят, если б не тарахтение мотоциклистов, было бы и впрямь слышно как распелись в густых ещё кронах птицы – золотая осень? Нет, не осень, не лето… снег лежит у забора и щита с фасадом весёленького дома, в распахнутых, увитых растениями окошках коего улыбаются все четыре сезона счастливцы с пивными кружками, щит стал объёмным, появились боковые фасады, счастливцев добавилось; когда намело свеженькие сугробы? Картинно-белый снег опушил объёмные буквы на рекламе «Шины Пирелли».

– Долой… долой жульё… – доносились усталые выкрики.

– Снова бузит совок, чего опять недодали? – незлобиво пробасил пузатый дьявол в чёрной майке, расставив ножищи, обтянутые кожаными штанами. Шумная отлакированная кавалькада притормаживала, пыль оседала.

– Нет, это уже за гранью! – звонко рассмеялась рослая, киношного вида блондинка в чёрном, слезая с седла, – когда ни проедешь, всё они недовольны!

Байкеры разбрелись по ларькам. Толстяк погазовал, запустил во всю мощь Фредди Меркури, чтобы перебить слабевшие, но всё же раздражавшие крики.

переучёт с распродажей и галлюцинацией, причём, не одной

И как не заметил до сих пор окна объявлений? – Соснин, желая-таки собраться с мыслями, присел в тени маркизы на гранитном, в незапамятные времена тронутом бучардой, выступе цоколя.

«Безработный мужчина готов познакомиться с работящей женщиной». «Неопытная секретарша – рост, грудь, талия, бёдра – размеры в дюймах – ищет солидного хозяина солидной фирмы. Научите меня!». «Я – беременна! Хочу замуж!! Срочно!!!». «Отдам честь в хорошие руки. Виолетта».

Под объявлениями – полка с шеренгами сувенирных цацек; не раскупленные быки, упёршие рога в телевизоры, чугунные отливки замков с заметно преувеличенными павлинами, керамические свистульки в виде пигалицы с лейкой.

С кряхтением, матерком, дюжие мотоциклисты перетаскивали сверкающие «Харлеи» через нижнюю заборную перекладину.

Выбрали другую дорогу, исток которой в дыре меж иссечёнными дождями серыми досками?

Затарахтели, удаляясь за компанию с гремучим Меркури.

Окно с объявлениями и сувенирами соседствовало с витриной книжного магазина, к сожалению, по техническим причинам, как сообщала табличка на двери, закрытого. Чего только не было в этой недоступной витрине! – Бродский с Довлатовым, Тропов, Битов, сборники Кушнера, Кривулина… и даже «Избранное» Геннадия Алексеева в твёрдой тёмно-зелёной обложке. Дождались! Всех-всех напечатали! – снова порадовался Соснин. А как издан Платонов? А весь Набоков?! – русский, английский, переведённый на русский, на чуть-чуть наклонённых к зрителю полках, а-а, Джойс, пожалуйста! Книги перемежались пластмассовыми пенальчиками с букетиками из осенних листьев, какие собирают младшие школьники… В витрину пролез из тамбура длиннокудрый прыщавый юноша в потёртых джинсах, принялся деловито собирать книги: собрал в большую стопу набоковские тома, унёс в магазин и сразу открылась дверь – из магазина начали выносить картонные, из-под бананов, коробки с книгами, загружать в багажник машины.

Загружали поспешно, это напоминало бегство.

В магазине довольно громко работало радио… ищите, ищите мой голос в эфире… Ярославские авиалинии приглашали совершить комфортабельное воздушное путешествие со скидкой в Эйлат, полюбоваться подводной фауной и флорой Красного моря, сплавать на коралловый риф. В Брюсселе, на ратушной площади, доедали рекордно-длинную кровяную колбасу, изготовленную из трёх тонн мяса и двух тонн лука. Ожидалось Великое Противостояние Марса, на сей раз небесная механика обещала редчайший случай сближения с землёй, когда блеск красной планеты можно воспринять невооружённым глазом; раньше такое зрелище выпадало лишь неандертальцам… Невероятные сообщения поступали из Стенфордского университета, где нашему соотечественнику, профессору Антону Бызову, незадолго до кончины удалось записать на сверхчувствительную плёнку звучание живой клетки, которое покойный учёный назвал песнью Бога… незадолго до кончины, покойный… Антошки – нет, был и нет. И – сенсация в филологии! Опубликовано духовное завещание великого филолога-формалиста Соломона Борисовича Бухтина-Гаковского, замученного в… Машинально шевельнулись губы, до сих пор помнил наизусть всё, что записал когда-то Соломон Борисович на двух листках, долгие годы затем пролежавших на столе в его кабинете. – Да, по современным текстам бродят тени великих, бывает, не протолкнуться, – кому-то давал интервью Валерка по случаю публикации отцовского завещания. Зазвучало равелевское «Болеро»…

Сиреневая тень маркизы елозила нехотя у ног.

Между тем юноша в джинсах уносил из витрины строгие томики Гессе, Музиля в белёсо-мраморных корках, добавленного к ним Кафку, ещё кого-то… а-а-а, Соснин не поверил глазам, когда мелькнул верхний обрез тёмно-синей суперобложки. Мирон Галесник, заголовок пониже – «На гранитном причале», успел прочесть и подзаголовок: «записки из подвала»; так вот что заставляло Мирона Изральевича терпеть надругательства, сносить обиды – дело жизни было важнее жизни?

На изводящую равелевскую мелодию наложился знакомый – взволнованный, с предыханьями, – голос.

– У них что, переучёт?

– Выселяют… шибко умные, а бедные! Кризис бабахнул и – прогорели!

– Да-а, местечко-то лакомое!

Из витрины исчез Джойс – скромные «Дублинцы» и томище «Улисса» в пижонской суперобложке; если бы Соснин мог видеть какой жадной завистью сверкнули его глаза – «Улисс», по-русски?! Взялись за Пруста.

Оборвалась равелевская мелодия.

– Вы слушали радиоверсию телефильма «Три балерины и незнакомец», снятого в Париже по материалам, которые проливали свет на… Разглядывание всего одной фотографии, её, к сожалению, нельзя показать по радио, позволило приподнять завесу над тайной… радиопередача посвящена памяти нашего коллеги, неутомимого исследователя тайн культурного прошлого… он был…

И он – был? Ещё один – был. Перед затуманившимся взором промелькнули знакомые лица ушедших… пустел мир. И как все они, – посмотрел на прохожих, – живут в этой пустоте?

Приблизился старичок, позвякивая кошёлкой. – Так всё быстро меняется, не скажете, где тут бутылочки принимают?

Рассеянно покачал головой. Минута ли пролетела, час? – спохватился: спросил бы у него какое сегодня число, год…

Из книжной витрины уносили последний том Пруста, «Обретённое время». Кто перевёл? – почему-то подумал Соснин и – увидел в витринном стекле Казанский собор: рёбристый медно-зеленоватый купол, тёмную дугу колоннады, обнимающей меланхоличный фонтан. Отражение! – пронзило его, оглянулся.

Никакого собора не было.

Был и – нет.

– Простите, как к Казанскому собору пройти? – машинально спросил прохожего; тот не услышал – ухо затыкала пробочка-пуговичка, тонкий проводок тянулся к карману.

Хлопнули торопливо дверцы, заурчал мотор.

Осенние листья, пластмассовые пенальчики остались, – опять почему-то подумал Соснин, – и маркиза… кому нужен хлам?

За французской кондитерской и голландским сырным магазином с входом в виде уменьшенной деламотовской арки загорелась новая вывеска: «Еврейская кухня, суши-бар». За ней, над руинами, летал туда-сюда теннисный мячик.

Машина, увозя книги, тронулась.

Между гранитными блоками цоколя тянулась старая и шероховатая, из путиловской плиты, кладка, её испещряли детские меловые рисунки. Соснина бросило в жар – сквозь наслоения узоров и грязь проступили начертанные мелом буквы «ж», «и», «д» – три слитные буквы во всю высоту цоколя – и стрелка, направленная к маленькому подвальному окошку, его низ был вровень со слегка волнистым, вспучившимся и растрескавшимся дворовым асфальтом.

За грязным стеклом неутомимо вертелась взлохмаченная седоватая голова управдома Мирона Изральевича.

Вообще-то он был медлительный, апатичный, в обеденный перерыв шаркающей походкой брёл за нехитрой снедью на Кузнечный рынок или в угловой гастроном, да ещё успевал съесть бутерброд, выпить чаю из зелёной эмалированной кружки.

А в подвальчике домовой управы вертелся, как угорелый.

Сгорбленный, в тесном ветхом пиджачке, с длиннющим, с глубокой впадиной на переносице и красно-лиловыми прожилками, носом, на который сползли очки в тонкой чёрной оправе, вечно что-то строчил в аккуратно разграфлённых таблицах потрёпанной, в коленкоре, конторской книги, иногда что-то подчёркивал чернильным карандашом, время от времени щёлкая костяшками счёт, они всегда были у правого локтя…

Ищите, ищите мой голос в эфире… – вновь донёсся призыв из опустелого магазина. Повторное исполнение по радио? Нет, пение, сорвавшееся в мольбу, доносилось откуда-то издали, из-за забора, а из магазина – узелок завяжется, узелок развяжется…

Неужели так ни у кого и не удастся спросить какое число сегодня, какой год?

– Скорей, скорей! – спортивные молодые люди в стёганых куртках с огромными цветастыми сумками побежали к подкатившему автобусу «Кострома – Любек». Двухэтажный, малиново-фиолетовый, со стеклянным лбом и вынесенными вперёд – будто вытянутые, с отвёрнутыми вниз ладонями, руки – зеркалами заднего вида и белой, выполненной готическим шрифтом, надписью по борту, по границе цветов: «Hettich», а ниже, вдоль всего борта: mehr seen – mehr erleben. Цитата из классика? Или классик иронизировал над лозунгом туристской компании? Автобус быстро заполнился, бесшумно отъехал, открыв снова вид на кристаллические ларьки, забор, руинный ландшафт; Соснин запоздало пожалел, что не заглянул в удлинённое зеркало перед автобусной кабиной, вдруг бы…

– Туда и обратно, туда и обратно ездят, – с эпическим назиданием проворчала, подтаскивая тонкий шланг и провожая взглядом автобус, жёлтая каска.

– Кто ездит-то?

– Кто, кто, – евреи.

– Не, евреи в Израиль едут.

– И к немцам едут, ещё как едут.

– Не, их немцы не любят.

– А им что? Им всё по х… их не любят нигде, а едут.

Оранжевая и красная каски подпихивали компрессор, подключали.

Содрогаясь, компрессор горячо задышал.

– Берегись! – подтащили шланг. И отбойный молоток жадно вгрызся в цоколь.

«Хочу познакомиться с бизнесменом, заплатившим налоги, и спать спокойно (с ним). Бухгалтер». Окно объявлений не трогали.

Из-за занавеси высунулась дебелая рука со свежелиловым маникюром, принялась выставлять в первый ряд новые сувенирные поступления – фавны полулёжа, посматривая в телевизоры, лакомились трепангами.

Взвыл от нетерпения второй отбойный молоток.

Соснин бесцельно побрёл к дубам, на фоне двух лиственных шатров всё ещё взлетал теннисный мячик.

страсти накануне Уимблдона

– Отстроимся, даст бог, до зимы, зять брёвна вчера завёз… ветер шумел в исполинских дубовых кронах; кружились листья.

– А как фундамент класть? Ровного места нет, горки, панели битые, блоки все вкось и вкривь, – засомневался, вытирая руки паклей, автомеханик. – Без фундамента-то как строить?

– Кирпичи подложим, – качнул над газетой соломенной шляпой белоусый краснолицый старик.

– Так вода повсюду, рвёт и рвёт теплотрассу, кирпичи отсыреют, раскрошатся.

– Не-е-е, достали огнеупорные.

Визг дисковой пилы, мат.

– Стой, стой…

– Куда попёр, сучий потрох? Ослеп? – последние деревья остались, – кинулся на помощь автомеханик.

– На х… те дубы? Гниль одна, – отпила пива из бутылки жёлтая каска.

– Гниль и есть гниль, – привычно прилаживала хромированную подпорку к забору красная каска.

– Пишут, шереметевские дубы, тут графская усадьба была когда-то, до революции, – укоризненно отложил газету старик.

Двое в салатных комбинезонах «Омега-банка», пусть и сжатые орущей толпой, и не думали выключать пилу. Вековой – не обхватить – ствол, потрескивая, начал медленно крениться, падать, люди кинулись врассыпную, кого-то задело веткой. Взлетели, громко крича, вороны… певчие пичужки, вмиг лишённые крова, онемевшие от ужаса, панически разлетелись по сторонам, как осколочки после взрыва, за ними – насмерть перепуганные, едва опомнившиеся; ветка чиркнула и по забору, по нему, внезапно ожившему, пробежала дрожь. Принялись за второй ствол. Шофер в грузовике ждал, вяло оправдывался. – Узко, всё камнями завалено, не проехать из-за этих дубов, а кузов у нас широкий; бригадир сделал ему знак помолчать.

– А чего проезжать-то? Тут люди живут, отдыхают. Чего надо-то? Чего, суки, хотите через нас провезти? Сколько будут народ н…….ь? Скорей бы Примаков с Лужковым пришли, навели порядок! – механик раскраснелся, кровь ударила в голову.

– Мало, что «евроремонт» насмарку, «Большой Ларёк» заслоняет козырьком небо, так дубы пилят! Чем дышать будем?

– И приструнить некому…

– Деды наши сажали, поливали, растили…

– Ироды сущие! И не слушают… не за понюшку табаку, надо думать…

Второй ствол повалили, по-быстрому отрезали ещё качавшиеся от удара, ещё казавшиеся упруго-живыми ветки.

Поверженный исполин с твёрдой чёрной корой, мхом в морщинках, тёмно-зелёными бархатистыми лишаями; в ворохах сепиевых листьев шуршаще закопошились, собирая жёлуди, дети.

– Ну чего, суки, довольны? Чтобы проехать и такое… Ну, суки, з….и, но дождётесь, дождётесь, – не утихал автомеханик.

– Несмотря на жестокий системный кризис наш банк счёл своим духовным долгом, а вы… – спокойно и уверенно, с чувством собственной правоты, объяснялся худенький веснущатый бригадир в салатном комбинезоне, – да, мы на условиях благотворительности везём по заданию Правления Банка годовалые вишнёвые саженцы, да, прямо из питомника, там, – махнул рукой, – посадим вишнёвый сад. Для вас стараемся, такая красота будет, а кузов такой широкий оттого, что саженцев много.

Автомеханик, успокаиваясь, вскочил на колесо, заглянул для порядка в кузов, удовлетворённо кивнул.

– Они трухлявые были, старые, только название, что дубы, – задумчиво согласилась с потерей кислорода толстуха в коротких брюках, с боксёром на поводке.

– Сами бы дубы повалились на головы, прихлопнули бы кого, так похуже было бы, – загалдела редеющая толпа.

Салатный грузовик с позолоченной омегой над радиатором, осторожно лавируя среди каменных осыпей, продолжил свой благотворительный путь.

– Раньше деревья ранней весной сажали и поздней осенью, теперь и сажают, и спиливают, когда захотят, – утыкаясь в газету «Третьего дня», отрешённо сказал старик и глухо принялся вслух читать, шевеля губами, будто бы по слогам, – в Лондон вылетает делегация Государственной Думы. После переговоров с британскими парламентариями, беседы с наследником Престола, депутаты и советники делегации посетят полуфинальные и финальные игры Уимблдонского турнира, которому патронируют члены королевской фамилии…

Уимблдон бывает в начале лета, – с досадой вспомнил Соснин, глядя на сепиевые горы дубовых листьев.

вот так встреча!

– Илюша, здравствуйте, очень рад! – приветствовал Нешердяев, – сколько лет, сколько зим!

Опешил – Виталий Валентинович? И, конечно, великолепен.

В белых шортах, бежевой тенниске с фирменно-зелёным, взметнувшим хвост, крокодильчиком над нагрудным кармашком; козырёк синей жокейской шапочки отбрасывал на глаза приятную тень… из спортивной, с пумой в прыжке, сумки, висевшей на плече, торчала теннисная ракетка. От него, обманувшего время, повеяло свежестью, располагающей к себе здоровой силой – лёгкий загар, стройно-мускулистые ноги, отлично растянутые мышцы, угадывался под натуральным хлопком тенниски и каменный брюшной пресс.

– Я с корта, поиграли отлично! – протянул сильную и изящную руку Виталий Валентинович, – вполне сносные оборудовали площадки, – обернулся, показал в сторону, откуда доносились смачные, тугие удары, где взлетали высоко над кучами битого кирпича мячи. Взглянул на тяжёлую сумку, оттягивавшую плечо Соснина, – тоже на корт? Одиночную сыграете или микс?

Соснин покачал головой.

– Выглядите неважно, переутомились?

Соснин кивнул.

– О, здесь и прогуляться можно отлично, – радостно кивнул в манящую перспективу прелестной улочки со стрижеными кустами и розово-фиолетовым бордюром из флоксов, идеально выписанной на огромном щите, с мечтательной улыбочкой склонил голову, положил в рот мятную жевательную подушечку, – здесь много очаровательнейших уголков, вот, посмотрите, Илюша, прямо-таки Поленовский дворик, не правда ли? – землянки с фигурными, разновысокими, как многодетное семейство опят, трубами обступали парившее, недавнего разлива, озерцо, его при желании можно было принять за пруд, – тут, правда, вынужденно пару древних дубов спилили, под развесистой сенью было так уютно, спокойно, однако годы летят, наши годы летят, летят, да, пора, пробил срок.

– Зато вишнёвый сад будет, – смягчил нешердяевскую печаль Соснин.

– О, отличная идея, отличная, недавно в Вашингтоне любовался цветением священных вишен, высаженных благодарными американцам японцами, и у нас священный сад зацветёт, для нас, прямых наследников классиков, – священный, это духовный наш долг, Илюша, стать на своей земле заботливыми садовниками спасительной красоты… о, горькое время минуло, мы кризис пережили и с колен поднимаемся! Да, «Большой Ларёк», низкий поклон ему за преобразования, теснит старину, но не мы ли с вами, Илюша, готовили размах свободного творчества, приближались в гордых мечтах своих к бессмертным шедеврам, чтобы превзойти их? О, поступь нового только усиливает очарование, – восторженно огляделся, блеснул из-под козырька шапочки небесной голубизной зрачков, – вы, кстати, не соавторствуете ли в дерзкой затее? Не припомню, ей богу, не припомню других примеров столь новаторского перекрытия торгово-развлекательного комплекса большущим пролётом! А вы, Илюша, переутомились, явно переутомились. Творчество изматывает, как болезнь, изматывает… вы бледный такой, вам надо активно отдыхать, надо побольше двигаться.

Разложив костерки, в двух уродливых котлах чумазые черти варили битум… ад?

Щебёнка. Щебёнка на кривой обочине, ну да! – не увидел при дневном свете вновь пробиваемую дорогу? В разъезженные кривые колеи, заполненные водой, наспех ссыпали песок. Из грузовика с откинутым задним бортом толстые румяные гренадёрши в оранжевых жилетах и огромных ботинках сбрасывали в лужу совковыми лопатами крупчатый горячий асфальт… шипение, пар… наезжал каток.

– Где вы пропадали, Илюша? Тут недавно Шанский Анатолий Львович пожаловал в родные пенаты, прелюбопытную прочёл лекцию, все пришли, весь, как нынче уверяют справочники с телефонными книгами, Петербург, вас что-то не видно было… да, прелюбопытная, с модным душком сенсации, получилась лекция, так сказать, взгляд извне, из Парижа. Вы, наверное, за границей где-то застряли? Сейчас все ездят, летают, туда и обратно, туда и…

Сожалея, Соснин качнул головой.

– Вообще-то лекция была так себе, – успокоил Нешердяев, – по обыкновению своему Анатолий Львович многое, очень многое, притянул для красного словца за уши, где-то перегнул палку, – тронул за рукав, – вам, Илюша, помнится, неприятности выпали с той злополучной, ночью рухнувшей башней, неужто и теперь гнетёт что-то, коли вид такой озабоченный? Может словечко перед Владиленом Тимофеевичем замолвить, а? Нынче, правда, я улетаю с делегацией Госдумы поболеть, поддержать наших на Уимблдоне, это – юбилейный турнир, намечен приём у принца Чарльза за чаем с клубникой. Затем – опять в воздух! Вы не приглашены на лиссабонскую презентацию проектов «Голден-Палас-Отеля» и «Плазы-Рая»? Обидно. Но по возвращении непременно свяжусь с Филозовым, хотя его поймать трудно, за его-то перелётами и вовсе не уследить, туда и обратно, с самолёта на самолёт, но непременно свяжусь, идёт? А если раньше меня с ним увидитесь, непременно кланяйтесь, и супруге его поклон.

Соснин кивнул, чтобы поскорей…

И Нешердяев спешил, ох, столько дел до отлёта! Участливо плеснул в глаза Соснина ясной голубизной, с облегчением распрощался.

вновь осмотрелся, вновь подивился

Автомеханик сделал несколько жадных затяжек, зло глянул на рекламу шин Пирелли и отшвырнул окурок – отлавливал клиентов у колышка со стрелкой, указателя поворота к норе, где дёшево вулканизировались шины, выравнивались валы. Отловил! – тяжёлый чёрно-блестящий джип свернул, попёр по колдобинам, объезжая сползшие к кривой дороге руинные камни, могучие дубовые пни со свежими срезами.

Ищите, ищите мой голос… – едва слышно неслась певучая мольба из-за забора.

Осматриваясь, Соснин сосчитал свои упущения: проморгал дату на газете «Третьего дня», которую читал старик в соломенной шляпе, не спросил у Нешердяева о причине сезонной неувязки с началом юбилейного Уимблдона, не заглянул в зеркальце у кабины асфальтовоза. И некого спросить число, год – у редких торопливых прохожих, державших в руках откупоренные бутылки пива или минеральной воды, были заткнуты уши пробками-пуговичками, у иных пробочки в ушах были крохотными, почти невидимыми, казалось, проводок через ухо непосредственно подключался к мозгу, многие оживлённо разговаривали сами с собой, у одного, правда, Соснин заметил прицепленный к воротнику куртки маленький микрофон. Зачем раз за разом возвращался на это место? – бугорок, с которого обозревал окрестности, погреб-бункер, в нём, за щелевидными чистенькими окошками, по-прежнему молились ли, колдовали у небесно-синих экранов аккуратные молодые люди, в синеве витали…

– Сейчас в Петербурге пятнадцать градусов тепла, идёт дождь, – послышалось из джипа, когда открылась дверца.

Как? Ярко светило солнце.

удивление, подвигнувшее на поступок, вполне осмысленный

На углу забора, опутанного сверху ржавой колючей проволокой, залепленного рекламками «Секса по телефону», афишами садомазохистского шоу в ресторане «Камелот», обновившем интерьер и меню, покосилась неприметная эмалированная табличка – Проспект Художников…

Как?!

Торопливо свернул за угол, обошёл неровный штабель рваных ржавых отопительных батарей; о, кривобокий, давно мозоливший глаза панельный утёс, это, оказывается, кое-как сохранившееся основание бывшего дома-угрозы? Вокруг валялись обломки панелей верхних этажей… и, похоже, давно валялись, многие уже скрывались под позднейшими наслоениями.

Две девочки выковыривали из земли какие-то черепки.

Быстро сосчитал оставшиеся в целости этажи – шесть! Вспомнилось, что и туман тогда, когда он, уходя, оглянулся, съел все этажи выше шестого. Окна были, в основном, заколочены досками, фанерой, листами пластика, но в нескольких – вразброс – блестели стёкла, виднелись занавеси.

Кинулся искать вход между приткнувшимися к шестиэтажному утёсу ларьками, увешанными гирляндами бананов и воблы, нашёл вход у кучи мусора, пустых ящиков, потянул за приваренную скобу железную дверь.

лучше поздно, чем никогда (перезахоронение)

Громыхнула дверь, окутала зловонная тьма.

Как тогда, – подумал Соснин и сам же себя поправил, – тогда была хоть тусклая лампочка, а вот сгущение вони… тут бы одни кошки не справились. Глаза привыкали, сверху всё же просачивался свет, только дневной… А-а-а, обручи, стягивавшие мусоропровод, лопнули, в бетонном стволе зияли рваные дыры, в них вываливался мусор; картофельные очистки, слизь целлофановых пакетов. Выше этажом на площадку выставили измазанную извёсткой спинку дивана; мутно-зеленоватая, как глубоководная медуза, трубка телевизора покоилась в углу, в пыли.

Растрескавшиеся стены лестницы в точном соответствии с рекомендациями Романа Романовича стягивали толстые железные накладки с болтами; на третьем этаже сечение накладок было чуть меньше, чем на втором, и чуть больше, чем на четвёртом, о, Роман Романович был дока в градациях крутящих усилий!

Покачиваясь, хватаясь за стены, чтобы удержаться на ногах, спускался пьяный щетинистый тип с кошёлкой. Дохнув вечным перегаром, упёрся в Соснина. – Вон, соседний дом-развалюху, такой же, как наш, снесли на х… всё расчищать хотят, гады… наш-то, думаешь, устоит? Под бульдозер лягу, не дам сносить. Кому охота на выселки?

Шестой этаж.

Место разлома наспех, на манер шалаша, наклонно зашили неструганными досками, накрыли толем. В толевом ковре вырезали оконце, на раму и ту поскупились – залепили прозрачной плёнкой, но так залепили, что и на теплицу места хватило, за низкой фанерной выгородочкой с тяжёлым замком висели между листьями огурцы; из оконца капало.

Хотел позвонить, но дверь как раз сама отворилась, за ней – ещё одна дверь, железная, как в противоатомном бомбоубежище, и медленно, едва пролезая в проём, выкатилась детская коляска. Соснин вынужденно попятился, за коляской вырос крупный, средних лет, мужчина в тёмных очках. Уши его затыкали чёрные пуговички, соединённые проводком.

С опаской навёл на Соснина тёмный стеклянный взгляд, втянул голову в плечи, набычился.

– Что надо?

– Я к…

– Что-что, к кому? – вынул пуговицу из уха.

– К Анне Витольдовне… точнее, конечно, к её родственникам, наследникам, если, конечно, они здесь ещё проживают. Вы случайно не её внук?

– Вы-то сами кто будете? – круглолицый, рыхлый, с грубым голосом, он повёл бликующими очками, освободил от затычки второе ухо; из пуговицы брызнула ритмичная музыка.

– Я к ней приходил, когда ваш дом затрещал, по жалобе, вернее, к Софье Николаевне, смертельно больной, а Анна Витольдовна за ней ухаживала, но это, кажется, давно было, очень давно… вообще-то я…

– Фамилию-то свою помните?

Соснин назвался.

Коляска медленно въехала обратно, откуда-то из глубины квартиры его позвали, и он очутился в тесной-тесной прихожей… всё то же, только переклеили бежевые клетчатые обои, сквозь открытую дверь в комнатку с косой железной накладкой на растрескавшейся стене увидел чешскую люстрочку с бахромой из тощеньких хрустальных висюлек, желтело пятно протечки на потолке.

Из кухни пахнуло пелёнками, вчерашним супом.

А стены-то голые, где…

Не успел Соснин освоиться, как ему опять пришлось выходить на лестницу, вдвоём в прихожей, учитывая габариты хозяина квартиры, было не уместиться.

– Столько лет прождали и вдруг о наследстве вспомнили? – уставился с подозрением, – я вас поначалу за бомжа принял, после кризиса много нечисти развелось, с неделю тому у соседки пенсию отобрали, – шумно дыша, торопливо передавал Соснину большой, пухлый, склеенный из обёрточной бумаги, конверт и толстенную книгу, – бабушка с большим приветом была, умирая, верила, что со дня на день придёте, всё для вас приготовила, просила хранить, говорила, придёте… ну-у, хорошо хоть не выкинул…

– Умирая? – очнувшись, переспросил.

– Долго тянулось, перелом бедра, шейки… пролежни, вонь, я, – показал на конверт и книгу, – и тогда, и потом натыкался и вспоминал, места-то не хватает, сами видите. И кто напридумывал такие клетушки? Что ж, пришли, так берите, лучше поздно, чем никогда, – подёргивал коляску, укачивал разоравшегося младенца.

Что же я банку-то с облепиховым маслом… – упало сердце, вслух промямлил. – Тут акварели, картинки были, я их, пока пили чай, разглядывал.