Текст книги "Приключения сомнамбулы. Том 2"

Автор книги: Александр Товбин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 74 (всего у книги 80 страниц)

Наплыв сиреневого тумана, неистовство барабанщика, неожиданно переходящее в колокольный звон.

Горько, горько! – безликие новобрачные вылезают из ЗИСа с золотыми кольцами, укреплёнными над крышей, возлагают цветы к когтям гигантского страуса, он красуется на фоне златоглавого храма, вознесённого над руинами. Когти сильных чешуйчатых лап вцепились в комья бетона, головка тонет под крылом, страус опасливо переступает с лапы на лапу, ошмётки помёта свисают с пуха и перьев.

Под музыкальными разрядами и вспышками ярчайших огней, наложенными на фоновую канонаду боевика, жених несёт на руках невесту обратно к ЗИСу, по грязи волочатся кружевной подол подвенечного платья, свисающая фата. Выбирая место посуше, жених задевает, ломает вишнёвые саженцы, словно слепой, за ним прут по будущему саду, не глядя, как слепцы, вцепившиеся друг в дружку, родственные матроны, подружки, свидетели с цветами, голубыми и красными широкими атласными лентами через плечо, все навеселе… впереди бьёт невиданно-большой фонтан.

И вот они вблизи, мощные фонтанные струи. И фейерверк, россыпи огней за обручами-окнами: россыпи красных, синих, зелёных огней.

Запоздало взрывается петарда…

– Мне Римская версия больше понравилась, – вздохнула Алиса, – там страус в городе заблудился, среди машин и руин метался, тут еле пошевеливается, стоит и стоит, спрятав голову под крыло, как памятник.

– Ушла одна эпоха, наступает другая, да?

Длинноносый длинноволосый режиссёр, кивая: ведутся переговоры о переносе представления на Бродвей, где «Волосы» уже сняты, а «Кошки» теряют зрителей. Теперь, когда уникальная цивилизация рухнула, народ у разбитого корыта оставили и нагло душат свободу слова, мы пытались снять картину на последнем дыхании…

– Поэтому и «Суп с котом», да? Помните как безбожно нас затолкали на «Поп-механике» за «Большим Ларьком», ещё Курёхин был живой, да?

– И я тот безумный концерт навсегда запомнила, – скорчила смешную гримаску Алиса, – засмотрелась, меня чуть лошадь не сбила.

– Лошадь? – очнулся погружённый в раздумья Тима.

– Ну, там амазонки сквозь фейерверк скакали.

Раскат грома, вспышка, свет гаснет.

Ук: помнишь, Иша, фейерверк в Венеции, в канун кризиса? Наш-то ярче, богаче.

Ванецкий: да, пиротехника – наш жанр, наш!

Опять забарахлил микрофон.

«Скандалы Недели» (прямое включение! прямое включение! прямое включение!)

Сенсация из «Золотого Века»! «Сон»-«Сони», новый спонсор русского «Букера», в последний момент изменил правила конкурсной игры, меняются даже номинации, жюри в замешательстве…

Тима пьяненько качнулся, подмигнул: то ли будет ещё!

Раскат грома, вспышка, свет гаснет.

дубль 8 (начало, порядком поднадоевшее)

Часы бьют девять раз.

Дорн, сверяет по своим: отстают, сейчас семь минут десятого.

Света: опять? Сколько можно?!

Алиса: думали повеселиться, а такую гонят бузу!

Тима, устало улыбаясь, посмотрел, как Дорн, на часы: скоро, скоро уже.

Срочное сообщение зажглось на экране: резко пошли в рост акции «Сон»-«Сони», там и сям в зале раздались возбуждённые голоса, шум. Кто-то устремился к биржевому табло. Алиса восторженно посмотрела на Тиму, тот сделал каменное лицо. Соснину показалось, что Тима был доволен и испуган одновременно.

Аркадина: криминальная повесть? В самом деле? Это оригинально и ново для русской литературы.

Опять зажглось срочное сообщение: «Сон»-«Сони», став генеральным спонсором русского «Букера», изменил после полуфинала формат премии, сюрприз в разгар решающего обеда в «Золотом Веке»! – финал проходит по новым правилам, хотя лидерство Адель Авровой не подвергается сомнению… вот, все увидели, что такое власть денежного мешка, дождались. Богатеям – закон, что дышло… шум, ропот, почему-то – аплодисменты.

По экрану летит белый лимузин.

Глаза сестричек вспыхивают азартом – что-то будет, что-то будет.

А Тима и доволен, и озабочен, заварил кашу; тут ещё ему сообщеньице пришло на пейджер.

Что там, что новенького?

Тима сжал зубы, под нежной кожей задвигались желваки.

О, он, кажется, протрезвел.

Аркадина: мой бедный, бедный мальчик. Я была тебе скверной матерью, я была слишком увлечена искусством и собой – да-да, собой. Это вечное проклятье актрисы – жить перед зеркалом, жадно вглядываться в него и видеть только…

Шамраев, вполголоса Тригорину: знакомый текст, где-то я его уже слышал. Это из какой-то пьесы?

на концерте, посвящённом «Довлатовским чтениям» (концерт в разгаре)

– Теперь, по заявке ветерана конвойных войск прапорщика Ширшова, который служил в одной роте с Сергеем Довлатовым…

Краснознамённый ансамбль завёл: будет людям счастье, счастье на века-а, у советской власти-и сила-а вели-и-ка-а-а-а…

чем чёрт не шутит?

– Прогуляемся? Пора размять ноги, – Света посмотрела на Соснина.

Тима протянул карточку.

– Я свою захватила, – независимо повела оголённым плечиком, качнулась усеянная бисером сумочка.

Прерывисто светились постеры и очаги кухонь, гастрономический репертуар, на ночь глядя, ужался, но всё-таки: в китайской кухне поджаривались оранжевые стручки с кузнечиками, французская соблазняла гусиными паштетами, у грузин варилась мамалыга, вертелись на шампурах купаты и шашлыки.

– После суфле хочется чего-нибудь остренького! – всосала слюну Света и подала карточку сопревшей в нерповом башлыке эскимоске; та, поводив туда-сюда карточкою в щели оцинкованного прилавка, положила на тарелки ломтики строганины, машинально оторвала от рулончика – взамен салфеток – две ленты туалетной бумаги с ледяными пейзажами; хотела добавить по замороженному глазу тюленя, но Света и Соснин благоразумно отказались.

– Пардон! – задев Свету плечом, прокартавил Эккер и Соснина ослепил очками, – где мы могли видеться? Такое лицо знакомое… не встречались ли мы в карнавальной Венеции? Или на Лидо, на симпозиуме? – Эккер тёр лоб; когда Соснин сожалеюще покачал головой, отошёл.

Рядышком, у итальянской кухни было помноголюдней, запахло кофе.

– Поменяли правила по ходу игры? Если платят, творят, что хотят?

– Очень просто, играли в шахматы, миттельшпиль миновали и вдруг приказ: играете в шашки!

– Шулерство, их любимое блюдо!

– Позорище, пусть подавятся своими биточками!

– И в жизни так сплошь и рядом, правда попроще, какие там шахматы – начинаешь в шашки сражаться, а не успел в дамки пройти, как уже козла с другими прощелыгами забиваешь!

– Мелочь, но характерная! – охмуряли незабвенными зразами, теперь биточками. Беззаконие, однако, во всём, боролись за демократию, а напоролись… мы на краю пропасти, – Мухаммедханов потягивал коллекционное тосканское «Кьянти».

– Не надо безответственно обобщать, меня, независимого наблюдателя, никогда не игравшего в поддавки с кремлёвскими политтехнологами, шокировали, однако, ваши огульные обвинения в экстренном «Коммерсанте» после трагической гибели Белогриба! – нападал с сумасшедшим задором Эккер, – по вашей милости, Устам Султанович, всех нас захлёстывает мания заговоров. Между тем, худшее позади.

Арганов расстегнул светлый свободный хлопковый пиджак, назидательно качал лысиной, в такт, робким плоским маятником, слепяще покачивался шёлковый лазорево-жёлтый галстук.

– Я, Матвей Геннадиевич, – с блаженной ленцой отражал тем временем наскок Эккера Мухаммедханов, – политический аналитик, а не пикейный жилет, я не верю в совпадения и случайности, политики не обязательно кровожадны, но по определению – беспощадны. Мне хорошо известно, что Белогрибу, воплощавшему чистую совесть журналистики, угрожали как раз перед тем, как он отправился в полёт, увы, последний. Таково полицейское государство, которое строит Путин, в действии! И попомните, в действии, чья тупая конечная цель – третий срок и узурпация власти, трупы ещё будет не сосчитать, – Мухаммедханов нехотя отмахнулся от Эккера, как от назойливой мухи, холёной рукой, вернулся к смакованию «Кьянти»: всё было ясно ему, стоило ли тратить интеллектуальный заряд и нервные клетки в пустой дискуссии?

Высоко во тьме с дерзкой весёлостью промчалась и растаяла лазерная рекламка: «Гробы кедровые, душистые».

– И у меня скверные предчувствия, – вторила Мухаммедханову элегантная очкастая профессорша с молодыми коленками и эмблемкой «Карнеги-фонда» на лацкане йельского пиджачка, надетого ею в память о студенческом братстве, – пахнет бедой, господа, нам суждено пережить много ещё смертей!

– Много или – очень много?

– Увы, предела нет и нытьём беду не остановить! Мы построили капитализм, но недореформировали общество, была снесена лишь макушка преступного коммунистического режима, а углубляющаяся ныне пропасть между богатством и бедностью грозит взрывом. И разве мы смертельно не устали от духовных купюр, от боязни сказать горькую правду о национальной судьбе?

Соснин изготовился услышать самую горькую правду, однако профессорше поднесли белый вермут в высоком тонком стакане и – разнооттеночными лепестками – ассорти альпийских сыров, уложенных кружком на деревянной дощечке вперемешку с веточками руколы; профессорша кокетливо втянула вздрогнувшими ноздрями нежные ароматы.

– Дрянной режим снесён весь, разрушен до основания, а никакого третьего срока не будет… мы выздоравливаем, – не унимался Эккер, – и мы дойдём до конца, до конца!

– И как один… в борьбе за это? – неожиданно для себя съязвил Арганов.

– Дошли уже, как один, до ручки дошли! Будто духовные купюры бумажными не оплачены! Бюрократическая семейственность, преступная клановость. Чем, скажите на милость, петербургский чекистский клан лучше светлой памяти номенклатурных кланов, свердловского или днепропетровского?

– Не переношу метафизической петербургской слякотности.

– Не говорите, не говорите, Петербург одаривает особой протяжённостью мысли, её задают, если угодно, сам городской ландшафт, европейский флёр.

– Туда и большие деньги, как в настоящую столицу, пошли. Видели? Мощный многоструйный фонтан бьёт теперь из Невы.

– Фонтан с музыкой!

– Зато Москва – сердце России.

– Противоречия между столицами сгладятся, монументальнейший Петр Великий над Москвою-рекой возвысился, меценатами намечен обнадёживающий обмен памятниками поэтам.

– Каким поэтам?

– Знаковым! Москва поставит Окуджаву на Васильевском, а Петербург – Бродского, на Арбате.

– На Васильевском спуске?

– Нет, на Васильевском острове, речь идёт о полноценном обмене между двумя столицами. Обе Церетелиевские отливки скоро в Манеже обсудят и утвердят.

– В Манеже уместятся?

– Не в натуральную же величину!

– Бродского хоть гигантского, хоть на Лобном месте поставьте, противоречия не сгладятся! В Москве, в её кривоколенных переулках, как мысль спотыкалась, так спотыкаться и будет, от этих-то спотыканий и не дореформировали.

– Ваши реформы – очередная утопия, пожирающая, как все утопии, жизни… – Нет, нет, только не непроваренные макароны, избавьте! Мне телятину, и поскорее. И тёртого пармезана добавьте, не видите, что заканчивается? От столика испуганно отскочил бой-филиппинец в белой тужурке, забрызганной томатной пастой.

– Тем более, идёт война, грязная война.

– Ах, бросьте! – надоело слушать. Какая война? Бывшие империи, распадаясь, обречены на хронические периферийные конфликты.

– Люди же гибнут, гибнут!

– И не только от металла, но и за металл! – добавил Ук.

– Да, денег катастрофически не хватает, мало, что людям не свести концы с концами, вся экономика на мели.

– Эмиссия губительна! Пока печатный станок под контролем, мы…

– Странно, ваши родичи-либералы плачут по бесплатному советскому прошлому, клянут антинародный режим, пустивший по миру… требуют не только безграничных свобод, но и денег, а вы…

– Прошу не путать, это левые либералы, левые злобно о бесплатном рае тоскуют, ничего общего с ними, с социалистами, распределителями благ, заработанных другими, я не имею, я – либерал-рыночник…

– Надеялась, что строганина острее, даже не подсолили. Может, пиццу «Папперони» возьмём, наперченную? – Света, заглядывая в глаза, коснулась подбородком его плеча.

Белый лимузин огибал Дворцовую площадь.

– Не дореформировали общество, господа либералы? Напротив! – мы пожинаем ядовитые плоды хвалёных рыночных реформ по западным образцам, чикагские мальчики пошебуршили, набивая себе кейсы наличностью, а мы… повсюду бал правят жулики и преступники! – огрызнулся Роханов-Ужинов, перегнувшись к йельской патриотке через обсаженный ползучими цветами барьерчик.

– Чикагские мальчики не были героями моего романа, я, ещё учась в Коннектикуте, сердце отдала зрелому Кейнсианству, – с обезоруживающей улыбкой раскрывала интимные секреты профессорша.

Роханов-Ужинов оторопело полез в кармашек замшевой блузы.

– Хрен редьки не слаще, – проносясь мимо, подсказал улыбчатый Губерман.

– Не мудрено, что не слаще, все врут, – театрально передёрнулся от крепкой граппы Гульянов, поставив опорожнённую стограммовую рюмку, – «Омега-банк» наобещал с три короба, а Каннибалов и Шалодомов с денежками в Европу смылись, саженцы вишнёвые зачахли в питомнике, когда за долги тепло отключили, те же, что в грунт повтыкали наспех… стыд и срам! Изобретателя, который Пизанскую башню выпрямлял, «Гран-при» на ярмарке в Ганновере брал и капсулу для навозного компоста придумал, за нос с договором водили, пока не помер. Стыд и срам, одна надежда на Путина.

– Душа уходит, душа, – потирая грудь, Роханов-Ужинов доставал валидол из кармашка блузы, – и свет погас, а вы – Путин! Мы – континент, а идём ко дну! Я на паскудный обед в «Золотом Веке» приглашение отклонил, стошнило бы. И повсюду худо, худо, глобалисты компьютерным мышам доверили править миром, но у нас-то свой путь, свой! Роханов-Ужинов раздражался, мало, что тёртый пармезан заканчивался, так и винного уксуса с оливковым маслом оставалось в приборных графинчиках с гулькин нос. – Итальяшка за стойкою возмутителен, через раскосого боя, который по-русски ни бе, ни ме, непроваренные макароны навязывал, теперь телятины не дождёшься, – крикнул бою, не очень-то надеясь на понимание, – «Песто» к телятине не забудьте.

– И ведь ругали советский сервис, – констатировал Арганов, принимаясь за горячее клубничное фламбе с корицей.

– Что такое «Песто»? – тихонько спросил Соснин; перекосившийся лик Роханова-Ужинова переполнял милосердием, – в «Песто» можно добавить цианистый калий?

– Можно, добавляют по вкусу, – попала в тон Света, – это соус. Смесь зелёного базилика, чеснока, кедровых орешков и пармезана с оливковым маслом, – осмотрелась, – о чём базарят? Пока доспорят, забудешь с чего сыр-бор начали.

– Безразмерные споры, нет на них формата.

– И бесполезная говорильня эта тоже станет когда-нибудь кому-нибудь интересна? – спросила серьёзно, – уверены, что пустопорожние споры-разговоры…

– Уверен…

– Ну, конечно, – показала зубки Света, – наше время будут изучать по таким вот рисункам речи…

Запыхавшийся бой доставил две пиццы на фаянсовых плоских блюдах-подносах с загнутыми краями; внушительные, сочащиеся красной пастой круги.

– Нас, евразийцев, несущих в народ освободительно-объединительную идею, горстка, – Роханову-Ужинову померещилось сочувствие в реплике Арганова, повернулся к нему, – миллионы спят, одурманенные демократическими посулами, вот и болит душа. Однако пробуждение континента миллионов, пусть после нас, будет страшным!

– После нас, после нас, – перекрестился Ванецкий.

– Только потопа здесь не хватало! – выдохнул Ук.

Роханов-Ужинов трясся от злости, беспомощно потирая грудь.

– Не волнуйтесь, ради Христа, не волнуйтесь, – театральным рычанием утешал Гульянов, – стрессы для больного сердца губительны.

– Душа, свет, пробуждение континента, не надоело народ дурить? – взъерепенился Эккер, не жалея сердечника, – континентальность как объединительная идея? Евразийство? Подмена истории географией! Что с того, что низкорослая Уральская гряда российскую твердь условно на Европу с Азией поделила, прикажете нам самим раздваиваться? И какой-растакой у нас неомываемый континент? Нас три океана омывают, а Америку только два, факты упрямы…

– Какой третий? – Роханов-Ужинов досасывал валидол.

– Северный Ледовитый!

– Ну, знаете ли… вы… вы – подтасовщик…

– А ваше Евразийство – мягкий, комплиментарный шпане фашизм, пока мягкий, хотя шовинистические подонки, едва заслышав гимн континентальной исключительности, поднимают бритые головы, выпучивают оловянные зеньки! Это подловатая игра с тлеющим огнём, пока тлеющим, – развивал наступление Эккер, – ибо в сердцевине вашего Евразийства претензия даже не на затасканную путаную идею, но на политическую программу, которая будет провокационно эксплуатировать предрассудки…

– С чего начнётся исполнение программы? – склонил лысину Арганов.

– С изоляционизма!

– Сценарий осаждённой крепости не реален! – улыбнулась профессорша, – новая русская элита, те же силовики, хранящие углеводородные деньги в швейцарских банках, изоляции не допустят.

После «Папперони» во рту горело.

– Выпьем чего-нибудь? – кофе Света отвергла, выбрала «Мартини» и с угловатой грацией протянула потному, неотразимому, как все итальянские кинозвёзды сразу, бармену карточку; тот, хотя бой помогал, сбиваясь с ног, разрывался между сковородами, напитками и футбольным разворотом «La Stampa», доставшимся ему, видимо, от кого-то из заезжих тиффози.

– Побеждает мнение, что не только история, но и осмысленная жизнь кончается, мы все увязаем в постмодернистском дискурсе.

– Разве постмодернизм не мёртв?

– Пёс его знает…

Светящимся челноком сновал за лентами окон лифт.

В стаканах звякали льдинки.

Сумочка соскользнула с бронзового плечика, еле заметно заголубела татуировка.

– На эти художества перед отлётом на Крит решилась, сейчас на курортах модно знаки зодиака выкалывать, мой рак со скорпионом бойфренда… смешно, правда? Если присмотреться, они будто бы обнимаются.

«Выхода нет», свернули.

Соснин мысленно благодарил судьбу за суматошную трапезу, дававшую столь разнообразную пищу и желудку, и взору; допив «Мартини», изрядно повеселев, неторопливо огибали оснащённые разноцветными фонариками, пузатыми или витыми свечами столики, пробирались сквозь сомлевших в танго, оплетённых голубыми нитями табачного дыма танцующих; на Соснина со Светой пялились, не стеснялись оглядываться – необычная парочка! Света успевала посматривать на экран – сближались два старомодных дворянских дуэлянта в цилиндрах, медленно поднимали руки с фигурными пистолетами, долго прицеливались, когда одновременно грохнули выстрелы и пятнистые амбалы под гогот пьющего-жующего рая утащили за ноги трупы аристократов, появился из вспышки смотрящий на часы Дорн. – Почему снова показывают, почему? Света чувствовала, что всё это неспроста.

«Мистические прорывы в апокалиптические видения»! Посетите клуб «ЛСД»! – вспыхнула и унеслась ввысь лазерная рекламка.

Света проследила за взглядом Соснина, рассмеялась. – Учтите, такие прорывы не для слабонервных!

– Где находится клуб «ЛСД»?

– Здесь, в «Плаза-Рае», вам разве не вручали билетики на райские наслаждения? Так вот, под номером 7…

– Как?! В номере 7 – девочки сверху.

– Ну, девочки сначала, для разогрева.

Торопливо простучал каблучками карлик-служитель в форменном жёлто-зелёном жакетике, сапожках со шпорами и ковбойской шляпе; с высоченной – выше собственной шляпы – стопой разноцветных махровых простыней, которая чудесно не теряла равновесия при быстрой ходьбе, карлик юркнул в дверь под номером 7, из двери выплеснулся поросячий визг.

А что остальные номера обещают? – с тоской подумал Соснин, но промолчал; далеко впереди светилось предупреждение: «выхода нет».

– Найдены расчёты Ньютона, он высчитал точную дату конца…

– Ох и надоела шумиха с «Концом истории»!

– Нет, Ньютон вычислил дату Конца Света!

– И когда?

– Умоляю вас, дату держат в секрете, ньютоновские расчёты заперты до поры до времени в банковском сейфе.

– Но вы-то согласны, что постмодернизм мёртв?

– Полагаю, больной скорее жив, чем мёртв.

– Ловлю на слове – больной?

– Если и поймали, то не на слове, на цитате.

– Все ждут, ждут, толпясь у одра, агония затянулась.

– Агония? Нами помыкает здоровяк в образе смертельно больного! Битов был прав, когда остроумно заметил, что…

– Вкусы непуганые идиоты диктуют.

– Василий Павлович неучам с микрофонами вместо мозгов и сердец про самовыражение, про полифонизм втолковывал.

– Перед торопливыми свинятами метал бисер?

– Надо же просвещать!

– Они-то себя просвещёнными и считают, они против…

– Просвещёнными телевизором и экранчиком мобильного телефона?

– Погодите, погодите, у них свои резоны; они пожинают плоды победного восстания масс, они, молодые и успешные, не желают, чтобы их учили, грузили бывшими муками, тяготами, заставляли разгребать горы идейного мусора, накопленного в советских сумерках. Кто для них Его Величество Автор, измученный своими фобиями и своим эго? И кто, искренне не понимают, уполномочил автора влезать со своей нудятиной в вольные молодые души?

– А если Бог?

– Ну-у, Бог высоко, земные художественные божества, которым недавно ещё молились, тихо-мирно низвергнуты с пъедесталов… божества заместились отформатированными убожествами.

– Позвольте, искусство – на все времена служение, не обслуживание!

– Не стоит уповать на максимы нищих, те, у кого завелись деньги, хотят, чтобы их обслуживали.

– Форматом, отменившим искусство? Цивилизация отменила культуру, а формат…

– Да, в моде динамика и броский примитив: попсовые переложения библейских сюжетов, фантастика, приправленная кровью и сексом, всякая приключенческая ерундистика, и, конечно, разного рода исторические провокации, пусть и двухкопеечные, но провокации; искусством признаётся лишь искусство удивлять неучей и кратко, облегчённо-ловко рассказывать.

– Любопытно, историю приговорили, «экшн» зацвёл.

– Видеть не могу пёстренькие, блестящие обложечки, упаковку занимательно динамизированной пустоты.

– От глянца спасенья нет?

– Свинятам нужны инъекции от постисторической скуки.

– И всё же – обслуживание? Литература вырождается в общедоступную разновидность сервиса? Чтобы отвлекать от насущного, не смущать властьимущих?

– Тенденция, однако.

– Поэт сказал – чем больше ты прочитаешь умных книг, тем меньше твои шансы стать императором.

– Какой поэт?

– Мао Дзе Дун!

– Побеждает новая культурная революция?

– Хунвейбины переродились в гедонистов, сели за компьютеры, у них под руками теперь множество чудесных, распоряжающихся выдачей удовольствий пультов! В эпоху телекоммуникаций, которые новую революцию вдохновляют и вооружают, для самоутверждения власти не нужны кровопускания и высылки неугодных в сельскохозяйственные коммуны. Шоу-бизнес сильнее госбезопасности! Шоу без стука входит в любой дом и продолжается круглосуточно!

– Слышали? Даже писатели с репутацией готовы встать на коньки, акробатничать под куполом цирка.

– Ещё бы! Массовикам-затейникам от всех искусств заведомо гарантирована массовая поддержка!

– Ха-ха-ха, армия претендентов на императорский трон! Миллионы перед телеэкранами жуют дурманную жвачку, миллионы бездумно гуляют по интернету. А что-то шибко серьёзное уже нужно лишь аутистам, требующим, чтобы книги издавались издателями себе в убыток! Что-то серьёзное – застарелая ересь.

– Увы, масс-медиа не родить обратно.

– Звёздное-то небо над головой пока, – взгляд и руки потянулись к стеклянной крыше, – однако с внутренним нравственным законом туговато стало, оттого и звёзды многим не светят.

– Каждому – своё!

– И свежих голосов – раз-два и обчёлся.

– Но есть же, есть!

– Исключение подтверждает правило?

– Конъюнктурщики гонят «экшн», а он…

– Кто он? Фото не поместили, ничего не известно, вы…

– Как же, знал, мы встречались… – доставал кота из мешка…

– Поплыл против течения, у его фразы, перебитой придаточными предложениями, прерывистое дыхание, – чуть поодаль прохаживался вдоль цветочного барьера в компании умных престарелых дам чопорный всезнайка-Головчинер. Тихая культурная оппозиция творившемуся в «Золотом Веке»?

– Почему, Даниил Бенедиктович, и само повествование перебил, в начале выболтал что и чем кончится, затем повёл рассказ от Адама? И так подробно… опять послевоенные годы, замедленное взросление.

– Похоже на синдром «Амаркорда», архетипическая поэтизация детства в тоталитарном прошлом.

– Романная композиция задом-наперёд выстроена, накренилась от перегрузок… Даня, зачем столько Италии? Ещё в Венеции хотела вас об этом спросить, но с моста Академии такой пленительный открывался вид, всё постороннее вылетело из головы.

– Вечные поиски рая на земле, художественного рая, как средоточия гармонии и красоты. Когда мнится, что зримый, вроде бы материализовавшийся образ рая найден и обретён, легко ли его покинуть? Рай не ужимают по композиционным соображениям.

– Ничего не поняла! Слов много, но о чём они повествуют, не поняла… и всё-таки мне понравилось, – признавалась тощая и плоская, ярко намазанная клыкастая дама с замотанным газовым шарфиком горлом; компания рассаживалась на длинной оранжево-зелёной тахте с фривольными подушками.

– Если понравилось, значит поняли, – мягко возражал, опустив нос и свернув губы трубочкой, Головчинер.

дубль 8 (продолжение, с нотками ностальгии)

Тригорин нетерпеливо: про литературу поговорим после. Сначала, если не возражаете, давайте выясним, кто убил Константина Гавриловича. И тут бросается в глаза одно любопытное обстоятельство.

Шамраев: какое?

Тригорин: самое примечательное в этой истории – фокус с взорвавшимся эфиром.

– Как мне надоел Чехов, как надоел.

– Это не Чехов.

– А-а-а, бросьте, – отмахнулась лёгкой рукой.

– Внимание автомобилистов! – откуда-то сверху. – Невский стоит, пробка от Фонтанки до Садовой.

Поднялись по лестнице, той самой, игриво срисованной с Испанской, для пущей шоу-парадности сложенной из пропускающего свет, стекловидно-белого мрамора, прошли под невесомой, колеблемой лучами прожекторов бледно-розовой триумфальной аркой. В «Пузе от «Синебрюхофф» гудели байкеры. За стеклом угадывались знакомые лица… толстяк, киноблондинка… чёрные дьяволы и дьяволицы, вздымая литровые кружки, тонули в синей вибрации.

– У «Тинькофф» лучше, пиво живое, сваренное не на заводе, в ресторанном зале.

– Реклама? Где ваш расчудесный «Тинькофф»?

– За Казанским собором, не доезжая Гороховой. Туда, правда, доехать всё трудней, пробки.

– Антиреклама! Во всяком случае, для меня.

Проносились по удлинённым фоновым табло энергичные строки из крупных букв: писатели на льду, писатели на цирковой арене… За плывучим сиянием бесконечных витрин бежали на месте по движущимся вспять рифлёным дорожкам, обсаженным стриженым искусственным лавром, сногсшибательные атлеты с распаренными, блестевшими потом торсами, красотки в изумительных купальниках крутили педали привинченных к полу велосипедов.

– Владения маркиза Карабаса-Барабаса?

Света вздрогнула; Соснин угадал её мысли.

На мерцающем табло над салоном красоты и хирургического омоложения «Новый мир» рождалась боттичеллиевская Венера.

– Почему на берегу такая большая раковина?

– Раковина – символ целомудрия.

– А-а-а… – летела по нижнему обрезу табло строка, – возвращаем боль и трепет, возвращаем боль и трепет.

Спустились на одном эскалаторе, другом, под сине-розовой вывескою «Сон»-«Сони» свернули, наткнувшись на случайного прохожего, в пустынную колбасно-телевизионную улицу.

«Выхода нет», «выхода нет» – светились таблички в перспективе и в боковых отростках улицы.

Автоматически распахивались стеклянные двери.

– Здесь мы познакомились, помните? – ласково взяла за локоть, её волосы нежно пощекотали щёку; наверное, ей совсем худо, если в нём искала опору?

– Сначала, по-моему, разговорились на улице, у постера, что неподалёку от аэропорта, потом толкались на «Поп-механике».

– Ну да, но «Большой Ларёк» накрыл священные места крышей.

Сцепки разномасштабных аквариумов, наполненных не водой, переливчатым светом, блеском, за стёклами – прогнивший, покоробленный, наклонный забор, снабжённый, впрочем, множеством новеньких хромированных подпорок; кое-где остекление почти касалось забора.

Поозирался, обвыкся и уточнил. – С трудом, но припоминаю, хотя вокруг всё стало неузнаваемым, «Самсон»-«Самсунг» сметён… когда это было? Часы стояли.

– Время пролетело, хотя кое-что сохранилось, – прикоснулась прохладными пальцами. За выставкой-продажей персидских ковров, окутанной восточными благовониями, не доходя до загоревшегося синими буквами предупреждения «выхода нет», вынужденно свернули, на сей раз в галерею со сводчатым остеклением, и – зашагали по сиренево-голубым тосканским горам, холмам; слева от солнечной грани Баптистерия – за могучей пластикой Санта-Марии…, за площадью Синьории – жёлтый блеск Арно у Понто-Веккио, сады с дубравами на склонах Ольтрарно. Замычали коровы, заблеяли овцы, на удлинённых экранах-табло засверкали механические ножи забойного цеха; часы попрежнему стояли, а зеркал прибавилось, стада сделались тучнее; и число рекламных строк удвоилось, одна над другой бежали по всем табло, но корейские марки соусов заменили японскими. Соснин и Света согласно попятились, обогнули Сиену, темнокаменную и суровую, романско-готическую, и – на северо-восток, на северо-восток, мимо Болоньи, мимо Падуи, к красному карандашу колокольни Сан-Марко, зазеленевшей вдали лагуне. И опять на юг, на юг. Над головами с никелированных штанг свисали окорока, толстые телячьи колбасы, грозди сосисок, сбоку маняще вытянулся, вспыхивая и угасая, экранный ряд. Мысленно вновь пустился перебегать от телевизора к телевизору! И как же, прогуливаясь при смене блюд, не узнал этих достопамятных мест? За возвышеньицем, на татами, в уютнейшем закутке, подросшая пагода! В кадках – те же деревца с отглянцованными мясистыми листьями… но не скользко, совсем не скользко.

Смотрел под ноги, на протёршиеся, потускневшие плитки. Оказывается, хотелось сюда вернуться! Остановился, забыв о Свете. Странное волнение овладевало им – здесь, где замерло его новообретённое время, успел образоваться магнетический сколок прошлого, дорогого именно ему прошлого, он ностальгировал по «Самсон»-«Самсунгу»? Огляделся. Всё такое знакомое, близкое, – не верилось, вернулся после долгой разлуки. Вот они, Фламиниевые ворота, и – трезубец всё так же энергично прорезал вечные городские камни, и широченная лестница стекала с Пинчо, поодаль сверкали поливаемый водой Тритон, многоструйный Треви; купол Пантеона – правее, в сторонке, а там впереди, за рябью крыш, – золотистые микеланджеловские дворцы, и мраморные скелеты античного великолепия, белеющие за ними внизу, за капитолийским холмом, тянущиеся к тёмным облакам хвои, над которыми возвышается Колизей. Обвёл благодарным взглядом упругую излучину Тибра. Это был его, изрядно затёртый подошвами Рим.