Текст книги "Приключения сомнамбулы. Том 2"

Автор книги: Александр Товбин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 80 страниц)

Часть восьмая (в двенадцати эпизодах)
Другое небо

Эпизод 1

дурные приметы

Сначала дорогу перебежала чёрная кошка.

Спустился в метро.

Плафон цедил голубоватый мертвящий свет. Дымчато-серые, холодно блестевшие пилоны обезобразила текучая желтизна, мрамор, казалось, мочой сочился…

Вот и подарочек с утра пораньше! – под пилоном у прохода на платформу лежал, откинув сжатую в кулак короткую руку, тучный, в раздутой животом блузе, дядька, его, едва скашивая глаза, огибали торопливые пассажиры. Беднягу свалила в обморок подземная духота, возможно, он даже успел скончаться; у ног в заляпанных грязью ботинках на микропоре, дожидаясь «Скорой» с носилками, сторожил тело милиционер. Соснин заметил узенькие полоски пены на толстых посинелых губах, чуть раздвинутых розовым, будто бы червяк, языком. Приближаясь, в чёрной дыре всё громче грохотал поезд, как поршень, выталкивал туннельный воздух – зашевелились редкие седые волоски у загорелой, с шелушениями, тонзуры.

День Здоровья начинался с головокружения

А на Петровском острове ветер разгулялся вовсю – разворошил кроны… мачты яхт – в просвете между тёмно-красными кирпичными корпусами – шатались, точно пьяные; в груди пакостно засосало, голова закружилась.

Соснину вяло помахал Файервассер.

Нервно бросаясь в такт шагов складным зонтиком, прохаживался взад-вперёд обтянутый чёрной водолазкой под расстёгнутой клетчатой курткой плоский и бледный Блюминг.

Метнулся неприкаянный, неуместно ярко разодетый – огненно-рыжий пиджак, пышнейший, с золотою булавкой, зелёный галстук – Фаддеевский. Блеснул зубами из бороды. – Илья С-сергеевич, в-вы знали? Я и н-не п-подозревал, что м-мы отп-п-правимся в п-п-плавание!

наш отважный капитан вместе с мореходами поневоле на фоне ветреного плавсредства (перед отплытием)

– Синоптики не соврали, против нагонной волны пойдём! Хотя слабоват пока ветерок, бизань не поставить, с бизанью бы быстрее «Метеора» долетели, со свистом, – весело сокрушался Филозов; довольный собой, в шикарной оранжевой штормовке, парадной фуражке с крабом, собственноручно распахнул калитку яхт-клуба.

Не без волнения Соснин узнал яхту – точь-в‑точь как на макете: акулья белая обтекаемость, хищный нос… меж мачтами – обшитый лакированной вагонкой горбик каюты, круглые, в латунных ободках, оконца, полумесяцем – скамья на корме; вертелся флюгер с двумя вишнёвыми шариками. – Семён Файервассер в расстроенных чувствах приплёлся, спасибо, облагодетельствовал, вон, гляньте-ка, и главный докладчик Роман Романович похвально поспешает, – Познанский отделился от тёмно-красных стен, неловко сбегал к воде, прижимая к непромокаемой груди заветную папочку, – а Лапышков где? Сквозняка испугался? – строго стучал пальцем по стеклу наручных часов Филозов, – как День Здоровья, так бюллетень берёт!

Вихрастый матрос Витя, увалень в тельнике под бесформенной робой, молча раздавал пробковые жилеты.

– Теперь на плёночку для истории! – скомандовал капитан; велел потеснее стать, чтобы яхту не заслонить, Вите пояснил, что и как снять. Застрекотала, обводя всех по дуге, камера; после съёмки капитан вскинул победно руки, протрубил в свёрнутую у губ ладошку призывный напев: «сегодня мы не на параде». И поменял фуражку на спортивную шерстяную шапочку.

Кирпичный бой, канат в мазуте, пружинистые сходни с поперечными брусками, брошенные на пляшущий борт.

отчалили

Нет, прежде здесь не бывал, но где-то уже видел эти склады, фабричные корпуса с окнами, забитыми ватой. Одно окно заголубело, другое; съедая клочья тумана, кирпичные стены то тут, то там поджигало солнце. Порыв ветра тронул плавные колебания стен, пробежал по тёмно-красному плывуну рябым блеском; изогнул, сломал мачты.

Файервассер, обняв мачту, стоял на палубе, ждал пока прочие члены комиссии пролезут в каюту; за долговязым, будто паясничавшим, когда терял равновесие Фаддеевским, наконец, и сам забрался в укрытие. А Соснин уселся на свежем воздухе, на корме, за спиной сосредоточенно-важного, поигрывавшего штурвалом Влади. – И зачем балласт прихватил? Ты за свою сумку не держись, бултыхнёшься ненароком, так камнем на дно утянет! – с мрачным удовольствием шутил он, не оборачиваясь. Великодушно велел матросу запихнуть опасную сумку в ящик под скамью, пристегнуть Соснина страховочным карабином и выдать ему, если хочет дышать стихией, клеёнчатую накидку.

Яхта с нежным урчанием шла на моторе мимо дощатых полусгнивших заборов, гор угля, отплававших своё проржавелых, облупившихся катеров, вытащенных на травку или взгромождённых на козлы.

За живописнейшим хламом плескался мелководьем залив.

восхищаясь морским фасадом

Всё сильнее качало, укачивало.

Мотор замолк. Заполоскались, захлопали на ветру паруса – Влади ловко управлялся с разнообразнейшими снастями, незлобиво поругивал за нерасторопность матроса. Соснин, пусть и пристёгнутый, вцепился в поручень и смотрел, смотрел…

Тусклое небо замазывало наспех окна, казалось, не жилые дома поднялись у обесцвеченного водного зеркала, а заборы из небрежно выкрашенной, продырявленной кое-где фанеры. Лишь шальной луч, касаясь опасливо-ветхой декорации, удостаивался слабого, в испуге угасавшего отблеска, намекавшего, однако, что дыры всё же забраны стёклами. Туман сбивался, сносился направо, к порту, разъедал высоченные трубы ТЭЦ… Под пухлым компрессом гноилось солнце, но незамутнённый свет, отыскав щёлку в наслоениях воздушной марли, проливался вдали – там и сям горизонт отрезал воду от неба слепящим лезвием. Краски на бесплотных стенах исподволь угнетали глаз – сероватые, грязно-белёсые, с нездоровыми затёками книзу; безнадёжно-голубоватые, как застиранное бельё, в заплатках; бордовые полоски изображали балконы, градусники лестниц. Ветер всё старательнее разгонял муть, хотя небо оставалось блёклым, бессильным навести лоск на волны. Слипавшиеся в панораму одинаковые фасады нехотя отступали, медленно и понуро вдавливались в плоский берег, который прижатый к кромке воды туман окутывал жгутами ваты; высунув из тумана сизые прозрачные шеи, призрачным стадом жирафов убегали в никуда портовые краны.

– Правы, тысячу раз правы, что отказались от Манхеттена на Васильевском! – ликовал Влади, – небоскрёбы здесь были бы чужеродны, наш уникальный эксперимент с намывом и умеренной этажностью обязательно мир оценит, такого нигде не видывали, на песке – целый город!

манёвр

Яхта резко накренилась – вот-вот зачерпнёт, плашмя плюхнет парусом.

И тотчас Влади отчаянно выбросился в закипавший вал с противоположного борта, удерживаемый тонюсеньким тросиком, вытянулся стрункой, спина повисла над пенным гребнем; уравновесил, выровнял «Бегущую…», спас.

сели на мель, снялись

Ещё не легче!

Увязая, дёрнулись, ещё раз…

– Килем царапаем! – заорал Влади; к круглым оконцам испуганно приникли члены комиссии, матрос покорно спрыгнул в воду и толкал, толкал крейсерскую яхту к фарватеру, пока не вытолкал.

галсы в Маркизовой Луже

Влади, довольный собой и выучкою подручного, дёрнул за верёвку, поменял угол главного паруса, молчун-матрос, вымокший до нитки, навалился на руль. Неслись над тёмной водой. Лучи, взрезая переменную облачность, затевали по курсу неистовую толчею бликов. За Сестрорецком набухал тёмно-зелёный мазок хвойного леса, на него накладывались треугольнички далёких парусов.

– Красотища! – завздыхал Влади, – написать бы, жаль, этюдник не захватил. И в окуляр кинокамеры глянул, застрекотал, обводя, и закричал, – правее, правее взять!

Повстречался чёрный тупорылый буксир-толкач с канареечно-жёлтой рубкой – за неимением баржи гнал перед собою вал пены. На волнах, оставленных за собой буксиром, беспомощно запрыгали яхта, соседний бакен. И захлёстываемая брызгами печальная панорама панически замоталась вверх-вниз, Соснин ждал: сейчас разорвётся непрочный панельный пояс, над мглистыми испарениями блеснёт купол.

И – вдруг – рытвинки на волнах от капель, вскипания ртути.

И – опять – нет дождя…

Гнусно-скрипуче кричали чайки; обессилев, падали, привычно клевали свои внезапные отражения, устало взлетали. А яхта…

Яхта ускорялась с лихими посвистами в снастях, но – сникал тот или этот парус, упрямец-ветер норовил завалить «Бегущую…» на бок, и Влади самоотверженно выбрасывался, повисал, выравнивал. И в изводящей аритмии уходила из-под ног палуба, проваливалась в разверзавшиеся под килем бездны, мало, что Соснина мутило, так ещё он, застрахованный карабином, интуитивно хватался из последних силёнок за поручень. Зато Влади с наслаждением купался в родной стихии: отрывисто командовал, менял галсы, предотвращая кораблекрушение, орал что-то в мегафон и с шиком обрезал корму могучего контейнеровоза, на котором, будто на «Летучем Голландце», не было ни души, на верхотуре лишь потеряно вертелся радар.

Чуть в сторонке – редкие махровые кустики по границам морского канала. Двое рыбаков в ботфортах стояли по колени в воде у его края, ковырялись в моторе лодки. Влади, верный морской традиции, громогласно предложил помощь, один из рыбаков отмахнулся, мол, сами управимся, другой взялся откупоривать поллитровку… и све-ежий в-е-ет-е-е-е-р… – накатывал сзади музыкально-хоровой вал, и – влево, круто влево! – панически заорал Влади; яхту шумно нагонял прогулочный пароход с оркестром и экскурсантами, толпившимися на палубах, – свешивались с перил, фотографировали, кто-то кинокамеру нацеливал, такую же, как у Влади. И пели, пели дурными пьяными голосами под духовые трубы – жила-а-а бы страна-а-а родная-я и нету-у других забо-о-т, и све-е-жий ветер… и сердцу-у тревожно-о в груди-и-и, и вновь продолжа-а-а-е-тся бой… После революционного захлёба, удаляясь, про космонавтов яро заголосили: земля в иллюминаторе, земля в иллюминаторе… И опять одолевали скрипы мачт, всплески, мокрое хлюпанье паруса. Нудно жужжал флюгер. Печёнки-селезёнки, кишки слипались, упав на дно таза.

– Давно надо было вестибулярный аппарат чинить! – поучал Влади и сигналил флажком сиротливо шнырявшей яхточке с одиноким смельчаком у руля, и восклицал, хитро прищуриваясь, дабы не замечать спазматических мук Соснина, – вот бы этюд написать, да-а-а! И, мечтательно качая головой, пялился на влажную воздушную обесцвеченность бликующих колебаний. – Глотнёшь? Коньяк помогает, проверено! – разжалобился, принялся отвинчивать фляжку. Куда там! – вспучивала тошнотворная пустота, слабеющему воображению мерещились ломтик лимона, кровать на твёрдом полу, а ведь ещё плыть и плыть; чудилось, болтались на месте, морской фасад захлёстывали, лениво вспениваясь, коричневатые, в радужных язвочках нефти, волны.

цель всё ближе

Ещё с час болтанки. Обогнули плавучую платформу с едко дымившим копром, на ней наводился на невидимый репер теодолит, суетились фигурки в грязных спецовках, жёлтых, оранжевых и красных касках.

– Молодцы, пробные сваи бьют! Внимание, знаменательный момент, пересекаем трассу дамбы, – восторгался Влади и снимал, снимал, стрекоча, – скоро заслон наводнениям поставим навечно!

От проржавелой землечерпалки расползалась по воде песочно-мутная кляксища, из которой вырастал невразумительный кусок насыпи с картинно наклонившими кузова самосвалами, и темнел вожделенный форт, теперь уж рукой подать… Волны месили у насыпи коричневые помои, деловито подмешивали тину, водоросли к испражнениям города. – Там, на Белой мели, – вытягивал руку Влади, – заложены очистные сооружения, крупнейшие в Европе.

земля в иллюминаторе

Всё ближе и ближе болтался, вырастая, тёмный обломок тверди; к круглым стёклышкам прилипли Фаддеевский с Файервассером, разделённые профилем Блюминга.

Влади уверенно вёл парусник к молу из гранитных, взблескивавших мокрыми боками серо-лиловых глыб. Меж окатанных и угрожающе-острых, как доисторические топорища, камней виднелись осока и камыши, раскоряченный куст, мечтающий превратиться в иву; обозначились мокрые песочные пляжики, почти что неотличимые по цвету от мутных волн в плевках пены. Заклубилось одинокое дерево – такое обычно высаживают на подрамник, озеленяя перспективу. В перспективе, коли зашла о ней речь, взбаламученная вода под наскоками ветерка дробилась, ублажая сетчатку бледными сиреневатыми бликами, готовыми слиться, словно на акварелях Владилена Тимофеевича, у пустынного горизонта с небом, но именно там, сгущая мягкую рыжеватую мглистость между стихиями, оседали выхлопные газы белых, с блестящими спинами, заострённых чудовищ, которые с урчанием летели над заливом в фонтанный парк.

Из каюты, притворно кряхтя, охая, вылезал Файервассер.

Вдруг чёртики запрыгали в глазках. – Нас, господа хорошие, пикник ждёт? – Файервассер, игриво приложив козырьком к бровям руку, заинтересованно озирался, – бутылки, надеюсь, слуги народа удосужились охладить в воде?

приплыли, высадились

Влади строгим взглядом отрезвил шутника, проследил за тем, как матрос обмотал причальной верёвкой забитый между валунами железный штырь. Пропустив на нос Файервасера, Фаддеевский осторожно балансируя, боясь оскользнуться, ступал по шаткой палубе, рассуждал бог весть о чём с самим собой, саркастически кривя губы, улыбаясь… бледному Блюмингу было не до шуток, улыбок, будто бы его в этот форт привезли на казнь… Роман Романович тяжело скакнул на мокрый песок, за ним – Соснин. Последним судно покидал капитан.

Берег окаймляли тина, болотная слизь.

Под ногами захрустели удлинённые ракушки с перламутровою изнанкой. Редкие прошлогодние камыши, проткнувшие свежезелёную поросль, покачивали выщербленными метёлками; от камней несло сырой затхлостью.

на острове

Остров был обитаем.

За горбатым мыском сражались волейболисты – смачные шлепки-удары, смех; взлетал мяч над зарослями. Из прибрежных кустов торчали усами удочки, вились дымки.

Нагоняя тоску, перешёптывались кусты ольхи, судя по ароматам служившие туристам и рыбакам уборной. Глинистая тропинка взбиралась по склону меж замшелых гранитных блоков к заслонявшей добрую половину Кронштадта хижине Робинзона – сколоченной из чего попало халабуде, накрытой полотнищами неряшливо свисавшего рубероида. К шумному изумлению мореходов у халабуды их поджидал, судя по всему, с тайным заданием загодя сюда заброшенный Фофанов. Вид его поражал странным смешением смущения и бравады. На нём были высокие сапоги, свитер грубой вязки и пробковая, как и на приплывших, жилетка.

Филозов, не расставшийся ещё с героической пластикой морского волка, упивался загадочностью замышленного, торжествовал – у него всякий День Здоровья оборачивался сюрпризом.

вот это да!

Ещё на подходе к халабуде, эдакой голубятне, вкопанной в землю, загомонили. – Что это? Что?!

– Планировали после Дня Здоровья базу отдыха оборудовать: на уик энд приплывать, рыбачить, но не успели отдельной строкою в бюджет вписать, – гордо пояснял Влади, – сроки давили, сроки. И Салзанов торопил с выводами комиссии, требовал у меня для установочной статьи материалы, чтобы напечататься до процесса.

Блюминг покачивал профилем, оглаживал кое-как остроганный угловой брус – осязал расчётную прочность. А вот поведение Фаддеевского, который, гримасничая, с детским любопытством совался в слепое окошко, просовывал пальцы в щели, смахивало на напускную, оскорбительную для создателей загадочного сооружения дурашливость.

– Крышу не успели толком накрыть, – оправдывался Фофанов, – рубероид наспех кирпичами прижали, иначе бы шквал сорвал. И закашлялся, захрипел – простыл на ветру. Нагнувшись, Фофанов скрипнул то ли дверцей, то ли калиточкой; в неё и пролезть-то было б непросто.

– Да, на натуральную величину не потянули, финансы спели романсы. Заставили ужиматься, лимит – сто пятьдесят тысяч и ни копейки больше, да… – кивал Влади.

удивления внутри

– Да-да, ужимались, в одну треть натуры построили. И кислород экономили, одних специалистов на итоговое заседание пригласили, без референтов.

Соснин не верил глазам – лаз вёл в кабинет, вернее, в уменьшенный втрое кабинетик Филозова! Вот он, полированный совещательный столик, под оконцем с присобранною воланчиками гардинкой – письменный. Кульманчик с накнопленным листком ватмана, макетик макета яхты; Фаддеевский дунул – затрепетал малюсенький флюгер. А Фофанов не без гордости тронул еле заметную клавишу на стене, потолочный вентилятор, также в три раза уменьшенный, завертелся с комариным жужжанием.

– Неправдоподобный идиотизм, я схожу с ума, схожу с ума, – ухватив Соснина за рукав, затравленно шептал Файервассер.

Вопросительно скорчился, растерянно вертел профилем Блюминг, Фаддеевский сложился перочинным ножиком, под столик заглядывал; Роман Романович, сам заслуженный изобретатель республики, языком прищёлкивал – впечатлили выдумка, близкая к ювелирной выделка. Филозов выше головы прыгнул, факт! – Да, макетчики сверхурочно вкалывали, перспективу Ильи Сергеевича, – к Соснину, сияющий, повернулся, – уменьшили фотоспособом, по матовой бумаге раскрасили. И будто б не ожидал произведённых эффектов, будто б конфузясь, пылал всё ярче и заливался. – Это же форменная профанация принципиальности! – два месяца на уламывание «Госстандарта» потратили, окопались там матёрые бюрократы, с директором комбината стеклотары спелись, стервец шантажировал, план грозился сорвать, не желая бутылки для пепси-колы уменьшить до 0,11. Ещё и хамские калькуляции выставил! Но задавили, отраслевой отдел обкома пригрозил волокитчикам отнять партбилеты. Однако лишь опытную бутылочку выдули на коленках, пока с формой тянули, мы отбой дали: финиш. Обычные бутылки купили… зато с мебелью нашли соломоново решение – столы макетчики успели сварганить, стульчики по детским садам собрали. Соснин пробормотал под нос. – Нас бы всех уменьшить в три раза, славно б тогда расселись. Влади поморщился. – Не надо крайностей, так любую идею легко довести до абсурда.

– Н-не ш-шевельнуться, м-м-можно п-п-пробковые ж-ж-жилеты х-хотя бы снять? – взмолился Фаддеевский.

– А куда складывать? – ответил вопросом на вопрос Фофанов.

– Ну, в тесноте, не в обиде, рассаживайтесь, рассаживайтесь, – ласково поторапливал, а, по правде сказать, длил миг собственного торжества председатель комиссии.

в тесноте

Подавая пример, кое-как уселся, пыхтя, вжимая голову в плечи, Фофанов – шея собралась жирными складками, залоснилась.

С неловкостью наблюдая покорные корчи соседей, Соснин и сам втягивался в попятную эволюцию: он, переросток, в детском саду на горшке ли, стульчике, и вот уже – эмбрион. Слипались члены, уменьшаясь, он походил всё явственнее на земноводное; и вот, от него, взрослого, вскоре останется лишь оплодотворённая клетка, затем и она… Мама, роди меня обратно?

Не сон ли?

Или он участник чужого сна?

Отгоняя нечаянную догадку, Соснин изловчился, ущипнул себя.

Всё то же – обильно потел под малосильным вентилятором Фофанов, не оставлял любопытствующих потуг Фаддеевский; задыхался праведным негодованием Файервассер. – Хуже невольников в трюме, задохнёмся, захлебнёмся в блевотине.

Филозов сгруппировался, при этом умудрился не растерять осанистой величавости: раскладывал с важной сосредоточенностью бумаги! Перед вступительным словом привычным жестом открыл непропорционально-большую бутылку – пепси-кола шипяще вспенилась, перелилась; медленно лопались пузырьки.

– Даже холодильник «Морозко» генератор не потянул, на одну лампочку и куцый вентилятор хватило, – горячо дыхнул Фофанов.

из вступительного слова председателя на пятом (выездном, итоговом) заседании комиссии по расследованию

– Расселись? – обозрел высокое собрание Филозов, – пора и честь знать. Для начала краткая информация, увы, прискорбная. Накануне получено официальное извещение МИДа, наш коллега Хитрин трагически погиб в ходе вспышки Иранско-Иракского конфликта при бомбёжке Басры: прямое попадание в квартиру. Прошу почтить светлую память Юлия Юрьевича вставанием.

Филозов наклонился вперёд, с усилием приподнял зад.

И все за ним зады приподняли – ссутулившись, согнув шеи и упёршись затылками в дощатый, небрежно зашпаклёванный, так и не побеленный потолок.

добавления с мест

– А у Лапышкова ночью обширный инфаркт случился, – скомкал минуту молчания Фофанов, – его супруга спозаранку меня подняла, просила помочь с качественной больницей, но я спешил на лоцманский катер.

Филозов выразил сочувствие сокрушённым вздохом.

– Ум-м-ма н-не п-п-приложу, к-как бы мы тут п-поместились, если бы Т-тихон Ив-ван-нович, дай ему бог зд-д-доровья, не заболел? – размышлял вслух Фаддеевский.

О крышу ударил мяч, запрыгал к воде, вдогонку, хохоча, припустила коротконогая нимфа, за ней – рослый загорелый фавн в синих плавках.

хватит о грустном, к делу

– Прошу садиться, – проглотил остаток сочувственного вздоха Филозов, – пора ставить точки над «и», мы непростительно тянули с решением, но Салзанов наотрез отказался судебный процесс откладывать, пригрозил, что не позволит пару в свисток уйти, тем паче органы ударно следствие завершили, вот, – помахал бумажкой с гербом; Соснин, измученный тошнотой, духотой, с усилием поднял глаза: на бумажке был энергичный чернильный росчерк от Стороженко.

– Не скрою, – Филозов взмахнул кнутом, – служебные упущения наших товарищей получили нелицеприятнейшие оценки, которые высокий суд подтвердит или опровергнет, но, опережая в любом случае справедливый вердикт, – достал пряник, – скажу, что мы суд снабдим положительными характеристиками на обвиняемых, не поможет – привлечём авторитетного общественного защитника, в частности, выразил готовность помочь Виталий Валентинович Нешердяев, чья репутация безупречна; если же неопровержимая юстиция припрёт к стенке, то, как обещал, – возьмём на поруки.

Врёт, не стесняясь, характеристики уже у следователя прокуратуры, – с тоской вспоминал Соснин.

поздно, перед смертью не надышаться

– И давайте откровенно, – снова потянулся к кнуту, – я верил, что Илья Сергеевич и без адвоката сумел бы доказать в суде свою невиновность, но теперь сомневаюсь, что и лучший из хитроумных защитников ему поможет. Брезгливо потряс листками вымученной Сосниным справки. – Положа руку на сердце, не стыдно, Илья Сергеевич? На ответственнейший процесс выходишь, а не хватило чутья и опыта докумекать, что красоте, как на неё не молись, не дано верховодить прочностью, пользой? Азбуку профессии из памяти вышибло? Со столь убогой аргументацией обвинитель тебя вмиг туширует на обе лопатки, будь у нас суд присяжных, от тебя бы и самые сердобольные из них отвернулись! С сокрушённо-сожалеющей миной Филозов листал справку. – Тьфу, вместо чётких, ясных обоснований тень пустословия на плетень навёл, в наукообразной своей галиматье уважаемых людей копаться заставил. Бухмейстер Павел Вильгельмович, умница, эрудит, и тот, когда дочитал, признался – прости великодушно, Владилен Тимофеевич, ни хрена не понял!

Блюминг, отравленный страхом, побледнел сверх мочи – ждал своей очереди. И Фаддеевский испуганно вздрогнул, вжался в столик впалой грудью, запустив руку в чащу бороды, чесал подбородок.

– Что за писаную торбу с собою тащил? Секретную защиту припас? – тем временем миролюбиво терзал Соснина Филозов под одобрительные похрюкивания Фофанова.

Достал из сумки, протянул толстый том. – Это отчёт об антисейсмическом усилении панельных конструкций. Из Тбилиси профессор Адренасян прислал.

Блюминг опасливо скосил профиль, Фаддеевский, чьё любопытство пересиливало испуг, взял том не только для того, чтобы передать, но и полистал. – Он-н-ни устарелым «Алголом» зарядили машину, эт-т-то п-п-пройденный эт-т-тап для н-нашего ц-центра. Разочарованно пододвинул отчёт Филозову.

– Поздно! – Филозов брезгливо оттолкнул том; обратно заскользил по столешнице, Фофанов задержал у края мясистой лапой с толстыми ломаными ногтями. – Поздно! – с наслаждением повторил Филозов, – так нерадивый студент спохватывается накануне экзамена, перед смертью… слыхал? И знаешь ли, – не мог остановиться, – крашеное яичко к какому дню дорого? А ложка – к чему? Так-то, к обеду! Мы давно и десерт дохрумкали! – поздно… вот, полюбуйся-ка чужой, но классной работой: у следствия все документы к процессу готовы! Все! И прискорбно, что Семён Вульфович из ложной солидарности с Ильёй Сергеевичем, не иначе, упорствует в столь же проигрышной позиции…

атака камикадзе не удалась

– Как это поздно?! – визгливо взвился Файервассер, едва не пробил макушкой крышу, – с первого заседания комиссии я твердил, что отпускная прочность бетона – по ГОСТу, однако никто не слушал меня, до сих пор в журнал испытаний не заглянули. И вдруг – всё, документы готовы, поздно! Замысел ясен – усыпить ум, вогнать в бесчувственность… Но я не согласен, отнёс следователю Стороженко заверенную копию лабораторного журнала и докажу…

– Поздно… у тебя кто-то другой всегда виноват, кто-то усыпил, вогнал! А не ты ли, собирая и подшивая бюрократические бумажки, всю комиссию в цейтнот вогнал? Не по твоей ли милости флажок на часах завис, хотя нам ещё переплётчиков надо в воскресенье на трудовой бой поднять, а мне всё воскресенье корпеть придётся над резюме отчёта для Президиума Юбилейного Комитета?! И не забывай, Семён Вульфович, коли в сутяжничество пускаешься, инициатива наказуема! Ты, конечно, – съязвил Филозов, – всемирно известный невольник чести, но чтобы добровольно в смертники записаться, чтобы так желать поэффектней себя угробить? Повысил голос. – Да, всё! Склянки пробили, поезд ушёл, финита ля… Да, Семён Вулфович, – громко хлопнул ладонью по столику, – хватит ломать комедию!

– Если не у демагога-Стороженки, то в суде докажу, – помахал листками с круглыми лиловыми печатями и витиеватыми автографами нотариуса.

– Специалист высшей пробы, а не понимаешь, что суд от тебя чистосердечного признания ждёт, поверь, лишь признание приговор смягчает!

с чувством вины

Семён вхолостую истратил взрывной запал, зашептал Соснину в ухо. – Виноват, виноват. Нет, юридически я чист, и ты… Но мы виноваты в том, что терпим их, терпим… они помыкают нами, ноги вытирают…

– Однако мы отвлеклись на эмоции Семёна Вульфовича, сбились на перепалку, – снова ухватил бразды правления Филозов, – теперь давайте…

по существу

Ветер гнул упругие кусты, купальщица, держась за ветку, опасливо ступала в цинковую волну.

– По главным вопросам ясность достигнута, – чеканил в гробовой тишине Филозов, – необоснованное прочностными и функциональными требованиями расположение оконного проёма в торцевой стене башни ослабило её конструктивный контур, хотя формально сохранялась нормативная жёсткость. Однако с учётом вопиющего обрушения никто нам не дозволит быть формалистами – из-за злощастного окна контур терял, говоря грубо, открытым текстом, дуракоустойчивость, и потеря эта при реальном, а, увы, не желаемом для всех нас протекании стройпотока угрожала… К сожалению, и отпускная прочность бетона, как, впрочем, и раствора в платформенных швах, по причине нехватки, прошу прощения, той же дуракоустойчивости были недостаточны, чтобы… Таковы предварительные, допускаю, спорные выводы следствия, но, повторю для непонятливых, – назидательно глянул на Соснина с Файервассером, – последнее слово останется за судом. А пока нам надлежит инженерно подготовиться к ускоренному усилению домов-угроз, ибо каверзные инженерные вопросы, на беду нашу от социально-болезненной проблемы вероятных расселений неотделимые, по закону подлости обязательно всплывут на процессе. Но – мыслию по древу не… Роман Романович, уложитесь в пять минут?

– Угу! – откликался Роман Романович и, не спеша, еле поводя меж губами кончиком языка, как если бы дали ему на доклад не пять минут, а часы, распутывал толстыми пальцами двойной узел, на который завязались тесёмки папочки, бубнил, – коли разборка домов-угроз, тем паче снос направленным взрывом, отвергались с порога, чтобы шума с пылью не поднимать, коли заказчики из важных кабинетов испугались социально-болезненной проблемы, обострившейся в юбилейный год, и на щадящее усиление любою ценой нацелились, то не худо всё же правдиво сказать, как цена кусается – по самым скромным прикидкам усиление потянет на порядочек больше народных средств, чем возведение новых башен.

Бухнул и – бух-бух-бух-бух – запрыгал по крыше мяч.

– Волевое политическое решение не обсуждается, – оборвал Филозов Познанского, – условия, технологию усиления обсудим. Файервассер отрешённо рисовал на бумажке коллективную виселицу; перекладина вознеслась в небо, в петлях – крохотные тёмные куколки; покорные повисли с вытянутыми шеями, непокорные, ерепенясь, затеяли предсмертную воздушную акробатику.

– Ладно, условия, – забубнил погромче Роман Романович, извлекая из папки схемы, – поскольку дома-угрозы по определению неустойчивы, обрушения ждать надо ежесекундно, главное условие – безопасность рабочих-ремонтников, которым поручат аварийные башни выправить, – вдобавок к знакомым уже эскизам Роман Романович медленно, словно нехотя, раскладывал, разглаживал пухлой ладонью новый, уточняюще-подробный, прямо-таки фантастичный чертёж: по ступенчатым развёрткам ползли с этажа на этаж гибкие, из гофрированного металла, туннели, скруглённые растушёвкой и протёртым резинкой блеском, по ним рабочие в белых комбинезонах, пусть и ползком, добирались к ждавшим усиления узлам. Однако не только внутри туннелей могли проползать рабочие – сама безразмерная упругая конструкция тоже умела ползать, пользуясь потайными шариками-колёсиками. Роман Романович специально показал на эскизах основные фазы движения: хвост подтягивался, у головы собирались кольца. – Б-будто н-на-х-нахохливает-ся! – дивился, как ребёнок, Фаддеевский; фрагментарные чертежи гибкой, словно живой, гармошки, её стыковых колец, вынесенные на небольшие форматки, пошли по рукам.

– Угу, прозрачные, наподобие зенитных фонарей, вставки из сверхпрочного закалённого стекла позволят рабочим, пока они будут пробираться на карачках по кривому туннелю, без электричества обходиться, – объяснял Роман Романович. Фофанова тряс сырой кашель, на лысине высыпала испарина. Фаддеевский дёргал узел галстука, кривя рот в вечной своей придурковатой полуулыбочке. Волейболистка бежала за катившимся к воде мячом; из-за кустов взблескивал осколок залива, и зацветал луг, розовая, со сметанно-белыми ягодицами купальщица, держась за ветку куста, пробовала ногою воду; и овальные, с перламутровой подкладкой, ракушки обозначали извилистую границу между сухим и мокрым песком.

– Леон Абрамович, одобряете? – запустил дискуссию Филозов.

– У меня как расчётчика возражений нет, – благоразумно поспешил выйти из игры Блюминг и склонил набок профиль, столь неестественно побледневший, что покраснелые белки глаз ярче, чем у кролика, загорелись; страх экспериментировал с кровеносными сосудами, пигментацией.