Текст книги "Приключения сомнамбулы. Том 2"

Автор книги: Александр Товбин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 69 (всего у книги 80 страниц)

– Пусть умирает поскорее, чем меньше сомнительных банков, заменяющих прачечные, тем… пусть, туда ему… – вскрикивал, размахавшись руками, Эккер, – всё, всё, кризис оздоровил экономику, поставил крест на бандитском капитализме!

Когда ты сбрасыва-а-а-ешь платье-е… – голос тенора достигал высот, разве что доступных кастрату.

– Жирный крест поставили на свободах, о которых болтуны-мечтатели так пеклись! Пока бархатные революционеры из девяностых почивали на обломках самовластья, будто на лаврах, Кремль захватили питерские чекисты, началась реставрация репрессивного аппарата, реставрация имперского духа, а вы…

– Да, я шестидесятник! И горжусь, что в революционные девяностые…

– Снимаю шляпу! Но не вы ли, дети Двадцатого съезда, поверили хрущёвским сказкам, потом спокойненько проглотили…

– Неправда! Мы были искренни, твёрдо шли к цели, именно нам довелось перевернуть последнюю мрачную страницу русской тоталитарной истории, перевернуть навсегда! – Эккер расслабил узел фисташкового галстука и отпил из кружки «Праздроя». Посмотрел строго на официанта. – Шпекачки пражские, не поддельные?

Официант мотнул головой в сторону стилизованного портала собора Святого Вита, за которым шипела чешская кухня.

– Ха-ха-ха, мрачную страницу перевернули! Ха-ха-ха, экономику оздоровили! – в мухаммедхановский смех подмешались зловещие тембры, – людям есть нечего, понимаете? Аморально радоваться удовлетворению желаний мифического среднего класса, когда люди голодают, когда у них элементарно нет денег!

– Хватит лукавить, Устам Султанович! – закричал, вновь заводясь, Эккер, да так громко закричал, так надрывно, что перешиб музыку, голоса едоков, гуляк, – вы не хуже меня понимаете, что эмиссия была бы губительна для экономики! Затосковали, подпевая социалистам, по новому кризису?

Однако, публично защитив интересы малоимущих масс, Мухаммедханов отвечать криком на крик не пожелал, отпустил царским кивком телеоператора с камерой на плече и примирительно улыбнулся, велел и себе принести шпекачки.

Ага, вот они, тот самый лифт, та самая лестница!

Вот они где!

– Давно все свободные и равные стали братьями, милейший, зачем толкаться? Включите фары!

Да, Соснин толкнул Марата.

Марат, изрядно поднабравшийся, упёрся было горчично-стеклянным взглядом, но сменил гнев на милость. – Вспоминаю, господин-созерцатель, вспоминаю, вы с Серёгой Довлатовым за девчонками гонялись у Пяти углов, как же. И вновь разгневался. – Чего теперь от меня хотите? Сроки и гонорары я не пересматриваю! Вы на договоре, дерзайте! Тут на шею магнату в порыве наглевшей чувственности бросилась распорядительница премиального шоу, после троекратных поцелуев шаловливо приникла фигурной отлакированной причёской к крапчатому плечу. Марат прижимал к уху плоский телефончик в змеиной коже. – Почему чёрный лимузин? Мудаки, кого хоронить собрались?! Страна дураков! Мигом перегнать белый в аэропорт, Элизабет Хаас через час приземлится.

Разыскал лестницу, лифт, толку-то, они же там, за лентами окон! – мучимый чёрной завистью к выдумщику этой пространственной заковыки, не мог вообразить всё сооружение в целом, его коммуникационные узлы, рекреации, всё-всё в нём было перемешано, все объёмы, полости вдвигались друг в друга – всё невпопад… ни вертикального, ни горизонтального зонирования, аморфный конгламерат, главным, если не единственным, содержанием которого оставалась тайна!

«Выхода нет», свернул.

Прорезь в мраморной стене, за ней – серебристо-блестящий обтекаемый поезд, люди с чемоданами на перроне, повыше – ряд окошек, опутанных настенными растениями, в окошках – ряды синих квадратиков-экранчиков, аккуратные молодые колдуны-операторы, ещё выше – ленточное остекление; синие светящиеся квадратики – не клетки ли мощного и вездесущего мозга?

«Приглашаем провести ночь вдвоём с геем-гейшей»! «Приглашаем провести ночь вдвоём с геем-гейшей»! – мелькнули лазерные рекламки.

Шутки шутками, но как, как лестница и лифт очутились за ленточными окнами, снаружи? Разве не по той самой лестнице спускался? Несомненно, сверхзагадочная, но разве не интерьерная лестница?

Я сошёл с ума, сошёл с ума, – шептал Соснин, – все вокруг нормальные, в своё удовольствие едят, пьют, а я – сумасшедший.

Две статные девицы в блёстках вручили ему билетики: посетите… испытайте райское наслаждение номер три… какое именно, – сюрприз, узнаете посетив… попробуете – полюбите, желаем вам…

– Чинзано!

Судорожно обернулся – за стойку усаживалась Аденька. Оголённая дряблая спина, ноги в лакированных туфлях с высоченными каблуками повисли. Претендентка-фаворитка явно скрывала волнение, вечером решалась её судьба.

Аденька как феномен конца истории

– Всё-таки, что ни говорите, Адель Григорьевна – баба с яйцами! Ни одному мужику-борзописцу не удалось так откровенно…

– Да, именно она выразила эпоху, когда моральные табу пали. Не хочу отбивать хлеб у высокого жюри, ему и только ему выбирать лауреата, но, по-моему, Адель Григорьевна феноменально сумела привлечь нового читателя в лоно…

– Соровские гранты ей в помощь.

– И рекордные гонорары от Унгуровского издательства!

– Что за эпоха, очередное безвременье?

– Ничуть! Конец истории – рубеж глобального обновления.

разминка языков перед литературным обедом

Поодаль сосредоточенно жевал Лейн, через столик – ковырялся в салате Тропов, а Битов быстро намазывал хлеб с маслом красной икрой.

Официант вёл к свободному столику Аксёнова, тот был с дорожной сумкой, свисавшей с твидового плеча, прямо из аэропорта; ещё один официант нёс коньяк. Оркестр приветливо заиграл «Мой Вася».

– Постарел, мешки под глазами.

– Устал, устал от поисков жанра.

– У него всегда синие мешки были, и когда в гебуху таскали, и когда в Крыму кантовался с бабами, всегда держится молодцом, бобёр.

– Бобёр, да потрёпанный.

– Хоть куда ещё! Бабы до сих пор оглядываются!

Ага, номинировали произведения, сейчас торопились отобедать, чтобы успеть в «Золотой Век» на другой обед, литературный, где назовут победителя… – Соснин вспоминал плотную программу торжеств. Битов, похоже, торопился больше других, явно обгонял друзей: загнал бутерброд с икрой в широко открытый… – вспышки, вспышки, папарацци целили камерами в жующие рты прославленных номинаторов, благо меж столами вертелись, хотя Битов на папарацци плевал, лишь побыстрее намазывал икру на новый…

– Вас считают ярым приверженцем постмодернизма, последователем… – выкрикнув из-за голов, попыталась отвлечь Битова юная репортёрша.

– Я не приверженец, не последователь, я – основоположник! – грозно бурчал, не прерывая намазки, Битов, – я задолго до болонского профессора-бестселлермахера додумался, что у каждого исторического времени – свой постмодернизм, в наше время, покончившее с историей, постмодернизм стал тотальным.

– Шанский Анатолий Львович, искусствовед с мировым именем, какого-то Борхеса считает основоположником, – нерешительно возразила, опуская микрофон.

– Кто такой Борхес? – наклонился к своей девушке тучный господин с твёрдой глянцевой табличкой на лацкане: «Ассоциация прозрачного бизнеса».

– В те годы, когда я уже был основоположником постмодернизма, даже Шанский Борхеса не читал.

– Чем хвастать-то? Постмодернизм умирает.

– Он ещё простудится на ваших похоронах!

– Кто-кто простудится, постмодернизм? – тихо переспросил, не надеясь на ответ, осветитель, подкатывавший софит.

– Но ведь раньше, вы, потомственный петербуржец… теперь, растолкав писательский стар и млад локтями в первопрестольной, взялись за ностальгическую деконструкцию своих ранних текстов, приспичило наново окунуться в меланхолию белой ночи?

– Это только кажется, что раньше я лучше был, раньше я хуже был…

– В день «Довлатовских чтений», что бы вы сказали…

– Довлатова я гонял за водкой!

– Ещё кого?

– Многих! И Тропов бегал, – смерил снисходительным взглядом жующего друга.

– Литература, искусство становятся частью потребительской корзины?

Битов задумчиво принимался за очередной бутерброд.

– Василий Павлович! – одинаковые девицы с микрофонами кинулись к угрюмому Аксёнову, – как вы, кумир бурных шестидесятых, относитесь к захлестнувшей книжные прилавки волне «экшн»?

– Рано вы меня, барышни, в бронтозавры списали, я и сейчас кумир, – с напускной обидой прохрипел Аксёнов, – что же до «экшн», то это, э-э-э – псевдоинтеллектуальное чтиво, потакающее дебилам из торопливого сословья белых воротничков, ну а для бойких штукарей, по меткому выражению моего метропольского подельника, бестселлермахеров низкого, в отличие от болонского интеллектуала, пошиба, э-э-э, загадивших ярким книжным дерьмом прилавки, э-э, – весёлые усталые глаза, желчная ухмылочка, – э-э, для штукарей «экшн» служит ускоренному зарабатыванию денег!

– Человек раскрывается в действии! Как раскрутить книгу без закрученного сюжета? Рефлексия лишена энергетики, не способна выразить…

– Очень даже способна, сюжет – не главное! – глухо засмеялся Аксёнов, – барышня, вы читали Пруста?

– Что за Пруст? – снова наклонился к своей девушке тучный бизнесмен, поборник прозрачности.

– Читала «Куклу», неинтересно.

Аксёнова, казалось, удушит смех. Да, обстоятельства менялись, и как! А Аксёнов оставался самим собой?

– И чем же ценно для вас писательство?

– Свободой самовыражения!

– Самовыражение всем обрыдло, – растерянный одинокий голос. – Зачем, зачем вам свобода самовыражения?

– Зачем? Чтобы, э-э… чтобы творить полифонизм.

Будто не обрыдли опусы полифонизма!

– Как соотносится полифонизм с форматом? Вы отвергаете краткость?

– С форматом – никак не соотносится. Ха-ха, краткость когда-то была сестрой таланта, нынче нанялась в служанки формата.

– Не погрязли ли сочинители вроде вас в гордыне? Вам хочется написать роман века, но не года хотя бы, а то и месяца.

– Посмотрите на лотки у метро, – сотрясаясь, смеялся Аксёнов, уберегая, однако, от расплескиваний коньяк, – навалом романов месяца, даже недели, если не дня, а роман года попробуйте-ка сыскать… какой там роман века.

Разочарованные юные репортёрши, сопровождаемые телевизионщиками с камерами на плечах, потянулись к Тропову, тот прикинулся простаком. – С чем едят «экшн»? И пошло-поехало, но сути не разобрать; хотя бы музыка играла потише.

– Когда-то, на заре туманной юности, вы проснулись знаменитым. Легко ли, смешивая фантазию с бытописательством, столько лет высоко удерживать планку?

– Тянуть лямку? – отбиваясь, симулировал глухоту Тропов, глаза были грустные-грустные; зачем ему эта мука?

– Вы, претендент на премию «Большая Книга», готовитесь к участию в сенсационном продюсерском проекте Марата Унгурова «писатели на льду»? Лишние баллы не помешают.

– По утрам зарядку делаю, вечерами коньки точу.

Однако куда трудней, чем Тропову, приходилось Лейну, он разрывался, как минимум, между тремя желаньями: доесть-таки обильное горячее блюдо, судя по лейновской жевательной энергии, очень вкусное, сдаться напору юной кареглазой интервьюерши со смоляным завитком на лбу, она изящно наседала на Лейна сзади, и – продекламировать раскатистые стихи на телезаписи поэтического турнира, которую потом будут прогонять в паузах между прямыми включениями с литературного обеда в «Золотом Веке». С пяток телекамер ловили момент, заранее поставили свет… как рыба в воде! – восхитился Соснин. И то правда, кто ещё, кроме Лейна, сумел бы выражать себя столь сладостно, вольно, велеречиво, держа в одной руке собственного сочинения фолиант, в другой – фиал?

и вновь вдоль и поперёк, а также по кругу, по кругу, замкнутому и разомкнутому одновременно

Пересёк световую дорожку на синем ковре, проложенную к Лейну софитом, словно луной по морю, подошёл к скруглённому барьеру из матового стекла.

Барьер огибал глубокую воронку, сужаясь в перспективе, уходили вниз этажи со стеклянными барьерчиками на каждом, на дне – танцевали у круглого фонтана с цирковым морским львом, удерживавшим сверкающий гигант-брильянт на носу, оттуда, снизу, как огнедышащая лава из кратера вулкана, вырывалась буйная музыка, взлетали воздушные шары, о, там, внизу, всего лишь «Танцпол», – догадывался Соснин и сразу опровергал собственную догадку, ибо… отчётливо помнил, в «Танцполе» был потолок, не было фонтана; примерещивалось и сходство бесшабашной многоэтажной воронки с тёмными ступенями, которые, прерываясь, шли по круговой дуге; преисподняя, возбуждённая музыкой, эхом радостных голосов?

Этот мир придуман не мной, этот мир придуман не нами, – с эстрады радостно сообщал певец, пробуя микрофон.

Облокотился на поручень барьера, латунный, прохладный.

Вертел в руке твёрдый билетик на райское наслаждение номер четыре.

Сбоку, в крайней кухне, накрытой куполком с небесно-лазурными выпукло-фигурными изразцами, два многопудовых узбека в белых колпаках прислушивались к урчанию казана; парился плов.

Поднял голову: такая же воронка, только перевёрнутая, сужавшаяся кверху! Преисподняя кверху дном?

Хотя, пожалуй, она-то и не была перевёрнутой! Перемудрил, перемудрил.

Или… как посмотреть.

И какое там дно, дна как раз не было…

Её-то, эту воронку, этот набранный из концентрических колец конус, устремлённый заострением в небо, и опоясывали ленты окон, последняя, верхняя, как светящийся обруч, накрывалась прозрачной ротондочкой со шпильком антенны, заодно служившей громоотводом… последняя лента была разомкнутой…

За стёклами, считая этажи, плыл лифт; горящий фонарик с фигурками.

Но если поверхность воронки, то бишь полого конуса, была наклонной, а ленты окон уменьшались в диаметре… я сошёл с ума, сошёл с ума, – вновь зашептал Соснин. Хотя экран был отлично виден, экран, понял, располагался в выгодной точке, на пересечении многих пространственных осей… словно в центре многолепесткового цветка…

И расходились веером коридорчики, в торцах их светились синие одинаковые предупреждения: «выхода нет»… славненькая композиция из тупиков!

О, ему явно мало было трёх измерений; вспомнил предостережения Художника от поспешных оценок, но вспомнил и рассуждения о чудесном предбанничке замысла, где всё возможно… находился в огромном пространстве, однако какая-то внепространственная теснота сдавливала его; слишком тесно от образов?

не туда

В раздражении толкнул дверь, оказавшуюся справа, попал в маленький задрапированный серебристо-серым штофом залец, его озабоченно измерял шагами молодой человек в сером костюме, оберегавший казино от проникновения диверсантов… поднял на Соснина настороженные стальные глаза; прочь, прочь…

может быть, туда? (сомнения с множеством побочных эффектов и, пожалуй, главным сюрпризом)

Да-а, неудачный экспромт.

Снова посмотрел, не понимая что к чему, вверх.

Шарахнулись синие пушистые лучи, потом – розовый.

Всё отдавало бессмыслицей, каким-то мрачноватым кафе-шантаном.

В шикарной уборной рулонные реки мягчайших бумажных полотенец и туалетной бумаги были усеяны розами. Шипы рисуют? – выходя, подумал запоздало Соснин, – или, дабы не оцарапывать визуальной угрозой изнеженные зады потребителей, которые всегда правы, опускают ботаническую подробность?

Двинулся в одну из анфилад, взошёл по дубликату Испанской лестницы, прошагал под светло-розовой мраморной аркой с массивным аттиком, густо заселённым многофигурными рельефами, скорее египетского толка, чем римского, медленно обогнул «Пузо от «Синебрюхофф», обитель пивных толстяков в гигантской, прозрачной, залитой синей вибрацией, лежащей на боку бочке, символизировавшей, надо думать, и потребляющее пузо, и производящее брюхо одновременно; пересёк ренессансный дворик с периметральной аркадкой и волосатой пальмой, потянулись фахверковые стены – искусственный мрамор, красное дерево крест-накрест, пластмассовые стеклопакеты; полыхнула реклама над скатом прозрачной крыши: «Колбасы и телевизоры «Сон»-«Сони», но – вниз, вниз – спустился на бесшумном эскалаторе, ограждённом прозрачными, почти невидимыми перилами, упёрся в тупик. Обошёл уродливую тумбу, с одной стороны увешанную нежным дамским бельём, с другой – заклеенную афишами: «Суп с котом», «Все на Вампуку!», «Все на Вампуку!». К бессчётным райским наслаждениям направляли, разбегаясь в разные стороны, светившиеся розовым, жёлтым, ядовито-зелёным и голубым неоном стрелки… над заветными глухими дверьми, в которые стрелки с чувственным нетерпением вонзались, деловито охлаждая страсти, попыхивали белым пламенем табло с номерами и хитрющими, как ребусы, прейскурантами. Глянул на свой билетик – райское наслаждение номер… войти? Не потребуют ли доплаты к пригласительному билету? Не решился. За очередной бельевой тумбой потянулась галерея, на которую засмотрелся стеклянными бельмами ювелирный ряд; слепили подвесные потолки из золотых планок, стены с серебряными пилястрами, жемчужно отблескивали полы. Выносные витрины, витрины, нашпигованные кольцами, колье, браслетами, ожерельями; а сколько разноразмерных брильянтовых серёжек-слезинок! Растерянно – в который всё-таки раз? – огляделся: повсюду дробилось его осунувшееся лицо. Ответвилась ещё одна галерея, на сей раз с мобильными телефонами, сверкавшими на фоне чёрного бархата ярче, чем драгоценности.

Вниз, вниз.

Ряд цветастых зонтов, как вдоль курортного променада. По другую сторону галереи, на один этаж ниже, жевали, пили; ресторан – размером с футбольное поле… блеск толстых латунных поручней.

Новая анфилада, новый поворот.

Новая площадь.

Она, эта площадь, опоясанная балконами, была всего в три этажа высотой, её перекрывал стеклянный купол, частично раскрашенный, угадывались жёлто-коричневато-зелёные материки, синие океаны, вот Африка, вот обе Америки, северная и южная. Полый глобус, взгляд изнутри: в просветах, вместо неба, н-да-а, какое там небо! – над куполом нависали чугунные – или бронзовые? – копыта, два чёрных брюха, лошадиные гениталии.

Прочь из ямы.

«Выхода нет»; свернул, поднялся на эскалаторе, свернул.

С колбасно-телевизионной улицы – на обувную, с неё – на джинсовую. За салоном красоты «Новый мир» – опять торговая площадь, поменьше, с одиноким вздыбленным скакуном над стеклянным куполом; по границам площади – «выхода нет».

Не заблудился ли?

Из стен торчали пёстрые маркизки и затейливые указатели, напоминавшие исключительно о еде, – сшибались пивные кружки с пенными шапками, скрещивались, как холодное оружие, ножи и вилки, большие и маленькие чашки, казалось, источали пахучий кофейный пар; тут и там посверкивали золотыми луковичками часовни, где можно было между блюдами помолиться.

Опять поплыл вверх, вверх, ну да, «выхода нет», свернул… откуда-то снизу взлетали воздушные шары, отлегло – эскалатор-поводырь вынес к перевёрнутым одна над другой воронкам; и – к тайской кухне с ярко-красными проперченными насквозь цыплятами на пальмовых листьях. За витриной тайских кушаний окутывала пряным ароматом узбекская кухня, плов сварился; но это был лишь миг успокоения.

Смешно, не правда ли? Надо было обладать недюженным чувством юмора, чтобы пронзить желтым виниловым воздуховодом изразцовый лазурный купол, служивший вытяжкой над казаном… и подвесить вытяжную трубу над площадью, воткнуть её затем в слуховое окно!

Труба покачивалась, нежно поскрипывала.

Из озорства Соснин повертел головой – что ещё? Не пора ль образумиться, не лучше ль пить и есть, вместо того, чтобы…

Смех смехом, вертел, вертел головой, да так и не увидел Тимы, где их столик? Зато увидел высокие занавешенные окна, не те ли, которые отразились в зеркальце, когда в него смотрелась Алиса? Искушение было слишком велико.

Воровато сдвинул розоватую занавесь, не поверил глазам! Пасмурный денёк, Аничков мост, на углу – по диагонали – краплачно-красное штакеншнейдеровское барокко. Но где клодтовские кони? – все четыре гранитных куба-пъедестала пусты… это, стало быть, не лазерное шоу…

Действительно, не успели?

Невский, угол Фонтанки. Но почему внизу тент японского ресторана… куда подевалась угловая аптека?

И как, как могло получиться, что окна казино смотрели на Мойку, а…

в фокусе пространственной диалектики

На сей раз поманило оживление у большого стеклянного шара с макетом «Плаза-Рая», правда, макет состоял из множества разъёмных фрагментов, суперсложное сооружение прихотливо разрезали на ломти и ломтики, они по рельсикам и пазам разъехались; в адекватности составных частей макета убеждала натура… вот полукруглые витрины, вот наклонный выступ с балкончиком.

– Прямо из Лиссабона привезли, с презентации!

– Там, слышал, форменный фурор был!

– Смотри-ка, смотри!

И немало удивился Соснин, когда, словно желая потешить любопытствовавшего ребёнка, тучный краснощёкий делец в черепашьих очках, тот самый, с большой квадратной биркой, удостоверявшей принадлежность к «Ассоциации прозрачного бизнеса», и с балетным силуэтом фавна на второй бирке – тоже глянцевой и нагрудной, но поменьше, с калиграфской вязью «Русский Мясной Союз» – пыхтя, сунул в прорезь под основанием шара карточку, утончённая подружка скотопромышленника в газовом платье счастливо захлопала в ладошки: все макетные фрагментики «Плаза-Рая» согласованно поехали один к другому, и, смыкаясь, исчезли, наружные же поверхности издевательского складня оказались по-тюремному скучны и невнятны; и исчезли лестница, лифт. Соснин, впрочем, различил на глухой стене железную дверку, через которую они…

Долговязая красотка вручила отглянцованный билетик на райское наслаждение номер семь. Под жирной семёркой было набрано мелкими буковками: девочки сверху.

принять всё как есть?

Да, внутри застывшего озарения делалось невмоготу, зрелище высасывало силы, но одновременно цепи пространственных загадок, упрямое уклонение собранных форм от норм, завораживали, как незнакомый кипящий город, как выламывающаяся из корсетов жизнь! В азарте неразборчивого присвоения заёмных нарядов, нравов, сквозило нечто пугающее, однако, стоило оглянуться по сторонам, покоряло обманное беззаконие мешанины из мёртвых знаков, которую поощряла свобода. Вмиг всё менялось. Вовсе не омертвелые самодавлеющие формы-эмблемы уже обступали его, жизнь успешно соревновалась в своеволии с каменными щедротами – не боялась крутых поворотов, волшебных неувязок, не так ли? Так! Однако глаз упрямо донимала исходная конфликтность увиденного, Соснин испытывал уколы неблагодарной детской агрессии, он, доведённый до отчаяния непостижимостью сложной, опостылевшей и дразняще-прекрасной пространственной игрушки, хотел её разломать, взорвать? Конечно, взорвать, взорвать! – пробивал моральные запреты внутренний голос; генетическая иллюзия постижения разрушением?

Мир не прост, совсем не прост, но не боюсь я ни бурь, ни гроз, – бахвалился певец на эстраде.

И опять – двадцать пять. Ну, в самом деле – как эффекты от суетливой смены и взаимных наложений ракурсов внутри многоярусного пространства удавалось хотя бы отчасти, на стадии проекта, предусмотреть? Всемогущий мозг-инструмент был ещё и мозгом-провидцем? Нда-а… ошеломляла оригинальность комплексного многовариантного эпигонства, всё по-отдельности было узнаваемым, но… где прятался смеситель, существовали ли сколько-нибудь твёрдые правила смешения? Мёртвые формы ввязывались в затейливую игру, чересчур для восприятия с налёту затейливую – всякий знак был знаком другого знака, глаз не успевал насладиться плодами чужих бессонниц и вдохновений, мозг погрязал в декодировках.

На эстраде разыгрывали пантомиму два дуэлянта в крылатках, цилиндрах, взятых, наверное, напрокат из костюмерной академической оперы. Зануды-дуэлянты выверяли шажками расстояния до воображаемого барьера, расходились, сходились, поочерёдно прищуривались, прицеливались друг в друга, медленно поднимая в вытянутых руках гнутые, с барабанами и удлинёнными дулами, старинные пистолеты, но внезапно, когда пантомима начала утомлять, одинаковые враги вытянули руки одновременно и выстрелили так, что оглушительные хлопки слились, и одновременно же, дрыгнув ногами в узких отутюженных штанах, импозантные невольники чести замертво упали под гогот зала; а уж как гоготали, когда детины в камуфляже поволокли их за ноги за кулисы.

Глаз, мозг пасовали? Рехнулся, сошёл с ума?

Крах школы, окончательный пышный крах? А-у-у, Гуркин, а-у-у, Гаккель, шоу победило, выхода нет? Хотя… хотя Нешердяев, надо думать, отлично выглядел на лиссабонской презентации этого изобильнейшего шоу-бедлама. Балкончики, галерейки, коллекции сводиков, нагруженных плющём циркульных и – через одну – стрельчатых арочек, вроде бы всё привычно, вяло, эклектические фрагментики, как издавна повелось в эклектике, обходились без крепкого композиционного костяка, так и сяк беспечно сцеплялись: готикой прорастал ренессанс, классицизм обручался с конструктивизмом… изящно вырисованные контуры дверных створок, выводивших на ближайший, с тяжёлыми балясинами, балкон, где раскуривали сигары какие-то мордастые франты, вторили божественным крыльям бабочки, модерн. Однако нагромождение подёрнутых маньеристскими гримасами форм, которое только что смущало взор вкусовыми провалами, больше не раздражало, не отвращало! Ощущения опять поменялись. Вовсе он не рехнулся! Нет! Словно не было заведомо издевательских вкраплений в готику, барокко или классицизм пуризма, не было досадно-демонстративных в своих пластических щедротах глупостей, заставляющих кривить губы, проявлялось что-то иное. Да, да, – спешил, переча себе, доспорить с самим собой, – зрелище вдруг обнадёживающе дохнуло на него не распознанной досель энергетикой. Откуда что бралось? Да, проник в мощно оснащённое и – вялое, да-да, вялое при этом, внутренне-пустое, безыдейное время. Однако… Да, да, – твердил, – да, пышное бесстилье не смог бы, разобрав чудеса по косточкам, описать, однако уже не сомневался в наличии у мозга-инструмента, творца чудес, буйной выдумки и – по-своему! – обескураживающе-строгого мастерства… вот, к примеру…

За примером далеко идти не пришлось, чуть в стороне от воронки-кратера, откуда выплывали разноцветные воздушные шары, симулировала парение летающая тарелка – под круглую островную платформу в помощь таинственному двигателю, побеждавшему гравитацию, подвели для страховки почти невидимые, тонкие, как комариные ноги, стойки. Пародирование безвкусицы доводилось до совершенства! – под платформой дышали скрытым инфракрасным огнём грили «Жаровни», а на платформу, увитую коваными чёрными розами, вёл прозрачный эскалатор, по нему, меж двух рядов стилизованных под горящие факелы торшеров, бесшумно скользили приглашённые.

О, пародийно-юмористические изыски достигали апогея! – над заострёнными, словно раскрытые раковинки, стеклянными оболочечками, накрывавшими остров изощрённейших удовольствий и напоминавшими сиднейскую оперу в миниатюре, горело розовым по синему: «Пола-клуб».

воссоединение

– Илья Сергеевич, мы вас отыскали! – Света гордо изобразила книксен, отщипнув и отведя в сторону золотистую складку платья.

– Стол зарезервирован, вернёмся, побалуемся горяченьким, – добавил Тима.

– Но пока проглотим холодненькое, – загадочно засмеялась Алиса.

– Гарантируете райское наслаждение? – преодолевал подавленность, приятно было почувствовать себя защищённым.

– И не одно, не одно, вся ночь впереди, – заворковали Света с Алисой.

– Что такое «Нормандская дырка»? – вспомнил Соснин.

– Не будем забегать вперёд, – сохранил интригу Тима.

Дружно направились к эскалатору.

Тима вытащил карточку.

устрицы в «Пола-клубе»: последний писк

Их ждал круглый, накрытый слепяще-голубым стеклом столик.

Откупорили вино.

– Едва научились отличать устрицы от мидий, появилось уникальное меню, – Тима заскользил чутким указательным пальцем по строчкам на мелованной бумаге, пестревшим английскими и французскими словечками, – шесть видов деликатесных моллюсков из Бретани.

Но сперва поднялись на бесшумном эскалаторе в центр острова-круга, по дуге которого и были расставлены столики, их, по кругу же, охватывала собранная из стеклянных, цветов моря, панелей окантованная профилями из нержавейки стойка, что же до острых оболочечек, умиливших Соснина, то изнутри вогнутые сферки, как и подобало раскрытым створкам раковин, отблескивали розовато-сиреневым перламутром, с них свисали высохшими лохмотьями морские водоросли.

Пьяно помахал Марат, его безуспешно поджигала огненным взором пряная, с вьющимися волосами брюнетка. Марат нетерпеливо глотнул из фляжки и – задумчиво – поднял сжатую в кулак руку; на губах застыла джеймс-бондовская улыбочка.

– Есть устрицы, которые попискивают, когда их глотают? – листала меню Алиса, – я глотала, но писка не слышала.

– Скоро ещё раз проверишь!

Морские водоросли, только свежие, окаймляли продолговатые, чуть наклонно выставленные в витринке серебряные подносы, где в колотом льду…

– Илья Сергеевич, сеанс начинается! – щекочуще зашептала Света.

Свет погас, вернее, мёртвый бело-голубой свет сменился сине-зелёным, будто «Пола-клуб» накрыла волна, – в миг перекраски смазанно промелькнули трое неразлучных аналитиков, прервавших ради познавательного гастрономического удовольствия свой жаркий политико-идеологический спор; официанты расступились, под звуки голоса невидимого конферансье, – слово главному консультанту департамента морепродуктов «Сон»-«Сони»… – состоялся выход франтоватого сморчка-Венякова, он торжественно поклонился публике, с пружинистой старческой молодцеватостью начал прохаживаться по дуге, вдоль стойки. С лекторской непринуждённостью остановился у витринки с подносами, указки, правда, у него не было, зато в руке подрагивал микрофон…

А пистолет не дрогнул.

У Соснина пересохло горло, поспешно отпил вина.

Веняков нажал потайную кнопку на стойке, голубое ковровое кольцо, на котором стояли столики, плавно поплыло по кругу.

– Многовековая культура потребления устриц, издревле называемых морскими фруктами, сравнима лишь с изысканным миром вин и сыров, – объявил надтреснутым голосом, одолев астматический кашель, Веняков и обрушил на нетерпеливых слушателей суховатый вал неоценимых исторических сведений! – О, античные гурманы, особенно знавшие толк во вкусовых нюансах скользких морепродуктов римляне, были без ума от… и потом, потом, в утончённейшей Венеции, устрицами подкреплялся перед любовными подвигами сам Казанова. Слушатели также узнали, что плоские круглые устрицы, Plate – Тима немедленно отыскал их в меню – водятся по всей Европе, вкусовой и весовой кондиции достигают к двум-трём годам, подаются, чаще всего, по три: одна устрица подаётся в натуральном виде, другая с базиликом и томатом, третья – с карпаччо из говядины. Трио устриц, глазированных в сабайоне из шампанского, подаётся и на горячую закуску. Нередко в устрицах, выловленных на отмелях Аркашона, попадаются настоящие жемчужины, настолько маленькие, что их можно смело глотать. Чтобы понять давно ли устрицы выловлены, надо постучать раковинами одной о другую, если звук звонкий – воды мало, устрица… а если звук глухой – устрица свежая, только из моря…