Текст книги "Приключения сомнамбулы. Том 2"

Автор книги: Александр Товбин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 67 (всего у книги 80 страниц)

И пододвинул Соснину тарелку с двумя большими раскрытыми ракушками, соблазняя бугорками кремовой плоти; ракушки покоились на салатном листе.

– Слюнки текут? – спросила Алиса.

попробовать мидии было не так просто (проще задать вопросы)

Мякоть моллюска приросла к раковинке, нож и вилка были беспомощны… Соснин медлил, боясь совершить оплошность.

– Другим ножичком попробуйте, с мелкой пилочкой, ножичек надо между раковинкой и… – бросилась на помощь Света.

Вкусно!

Макнул в соус – ещё вкуснее.

Продолговатые раковинки – такие же, как те, что грелись утром на мокром песочном пляжике. Спрыгивали с яхты, раковинки похрустывали под подошвами.

– Откуда эти мидии?

– Думаю, из Новой Зеландии, – оценивающе глянул в тарелку Тима, огладил ладонью розовато-смуглую щёку.

– Откуда вам мидии поставляют? – переспросил Соснин у снова подошедшего официанта.

– Из Новой Зеландии, – не поднимая глаз, пренебрежительно процедил официант, положил на синюю скатерть свежие розовые салфетки.

– А «морские финики»?

– На кухне сказали, что португальские, с Мадейры.

– Дижонская горчица есть, не сладкая? – задержала официанта Алиса, – к «финикам» была б в самый раз. Ну, обычная, из растёртых семян чёрной горчицы, но с чесноком, анчоусами, трюфелями… и с чёрной смородиной… нет не сладкой?

– Я «финики» пробовала с имбирной крошкой. Что-то надо добавлять, сами по себе пресные.

– Разве розовое на синем – не исключительно «Камелотовские» цвета?

– Нет, общие фирменные цвета у холдинга.

– Кто или что всех объединяет?

– «Сон»-«Сони».

На Тиме, кстати, ловко сидел добротный синий костюм. Белая рубашка – в розовую полосочку.

– Позвольте, «Камелот» расположен, как минимум, метрах в трёхстах отсюда, а тот же «Танцпол» разве пространственно не оторван от «Шаровни» с «Жаровней» улицей и огромной торгово-развлекательной новостройкою на руинах? Между ними два квартала, однако мы поднялись по лестнице и…

– Я сказал, холдинг объединяет.

– Да, давно хотел узнать, все твердят: интернет, интернет, какой смысл…

Алиса со Светой прыснули в ладошки, Тима посмотрел строго, – игра игрой, но он не привык, чтобы над ним издевались.

– Да, да, и что такое сайт, форум? – вспомнил загадочную болтовню Марата и не удержался спросить.

– Столько знаете, про сайт не слыхали? Откуда вы знания черпаете, если… – удивилась Алиса.

– Ну и шутник вы, Илья Сергеевич! – заулыбался, смягчившись, Тима, – вы что, и слова «форум» никогда не встречали?

– Почему же, на форумах собирались римляне, чтобы…

– Вы когда были последний раз в Риме?

– Я вообще не был…

– И не жалейте! Теперь там на форумах сплошной бомжатник, – брезгливо шмыгнула носиком Алиса, окунула мидию в соус, – за командой «Поп-механики» на экскурсию увязалась, так там между колючими кустами и древних камней уже не увидеть; кучи бумажных пакетов из-под вина, провонявшие картонки… как лежбище, пьяные бомжи раскладывают коробки от бананов и спят вповалку.

– «В постели с шахидкой»… что за шахидка? – вспомнил Соснин.

– Сами всё знаете лучше нас, а издеваетесь, экзаменуете, – обидчиво подпёрла кулачками щёки Алиса.

– Мидии классные, вот «морские финики» напрасно взяли, безвкусные, – Света отпила пива.

на эстраде и вокруг (вопросы не иссякают)

Джазмены выдохлись и потихоньку, не удостоившись и жиденьких аплодисментов, ретировались, Вихарев вместе со льдом растаял? На маленькой закруглённой эстраде выламывалась и непостижимо надстраивалась друг над дружкой четвёрка семейных акробатов-альбиносов в красных трико, с одинаковыми платиновыми чубчиками… а танцы не прерывались ни на минуту, танцующие и акробаты дёргались и замирали, достигая желанных поз, независимо, не согласовывая пауз и кульминаций…

Через зал пробежала Иза.

Над синей ширмой уже белел, высовываясь, словно плавник хищника, заострённый край многогранного плазменного экрана.

Каждая грань для другого изображения?

– На одной – концерт «Помнишь ли ты?». В антрактах – новости из горячих точек.

– А на другой грани – «Русь, куда несёшься…», встречи-беседы с героями гламура, на третьей – забористые боевички будут всю ночь крутить, – объясняли Света с Алисой, Тима вновь погрузился в размышления, отрешённо кивал.

– Героями гламура?

– Ну да, теми, что на обложках в глянце и шоколаде.

– Точнее – что такое гламур?.. Вспомнил, что до гламура дотянулся тараканьими усами Дали.

– Это когда блеска больше, чем красок, – попыталась найти формулу Света.

– В плохой живописи тоже лак забивает цвет, – сказал Соснин.

– Умно! – похвалила Алиса.

Мы пригласили тишину на наш прощальный ужин… – послышалось из дальнего угла зала вслед за громким, усиленным динамиками, шипением, имитировавшим кружение старой пластинки.

Помнишь ли ты, как счастье нам улыбалось? – задорно перебил Вертинского опереточный дуэт пародистов, который сменил на эстраде семью акробатов.

По диагонали зала, догоняя Изу, пронеслась угорелая Ика, расплескалась огненной расклёшенною полой, Ике с шутливой галантностью уступил дорогу Марат.

– Писатели на льду, на арене… а если кататься на коньках и акробатничать не умеют? – поделился сомнениями Соснин.

– Захотят свои тиражи поднять, потренируются, – допивала пиво Алиса.

– Им в наставники олимпийских чемпионов дадут, – Света отодвинула бокал, – и вы, Илья Сергеевич, не отвертитесь, когда договор подпишете, Марат быстренько вас раскрутит… и вы…

– Не успеет раскрутить, – помрачнев, отвлёкся на миг от своих размышлений Тима.

– Почему не успеет? – спросила Алиса.

– Успеет! – с бездоказательной твёрдостью отвечала в пику Тиме, вернувшемуся к своим мыслям, Света, – и страховочной сетки под куполом цирка не натянут, не надейтесь, со страховкой не интересно.

– Нет, не успеет, пожалуй, – согласилась с Тимой, глотнув, Алиса, – не обижайтесь, Илья Сергеевич, но жадюга-Марат не захочет рисковать суперпроектом, только надёжно раскрученные имена-бренды выпустит на лёд или на арену. Вы потерпите, всё равно проснётесь знаменитым, но – позже.

Боясь потерять сознание, вообразил плотного джинсово-твидового Аксёнова с невесомой, накрытой широкополой чёрной шляпой Ахмадулиной в перебежках и поддержках зажигательного парного танца на льду, Битова с Лейном, Кушнера, затянутых в белые трико, летящих на трапециях под куполом цирка.

Через два стола бецветный кавалер надзирал за вкушавшей микроскопических осьминогов на дыне пышногрудой хозяюшкой премиальной церемонии в «Золотом Веке»; судя по наряду, эффектно подготовилась к финальному вечернему шоу – в декольте бального платья из мешковины сверкало колье, располневшую талию стягивал широкий сафьяново-алый, с глянцевыми вставками, пояс…

Алиса подмазывала губки, в маленьком зеркальце промелькнул ряд занавешенных окон; обернулся: да, окна.

– Как это заведение называется?

– «Плаза-Рай», – сказала Света.

сюрпризы (попутные, добываемые случайно)

– Почему бы по раю не прогуляться? – Соснин встал.

– Не заблудитесь! – подколол, напутствуя, Тима.

– И не поскользнитесь! – весело крикнула вдогонку Алиса.

Как скользко, как скользко… без коньков на отшлифованном льду. Кухонный ряд одурял экзотикой, ароматами. Индейцы из племени Навахо, не боясь расплавиться, жарили, парили, отбивали каменными молотками бизоньи стейки; китаец до сыта нажонглировался дуршлаком с лапшой и червями, взялся за змей, их, извивавшихся в последнем импульсе жизни, он виртуозно вспарывал узким, длинным и острым, как бритва, лезвием и, брызжа смехом из щёлок глаз, поблескивая жирными скулами, кидал за плечо, в кастрюлю. Искусство парижских этуалей было не столь наглядно, хотя Соснин не мог не заметить как в неправдоподобно-крупные зелёные оливки заталкивалась пахучая кашица. И чем-то шпиговали утку, в нечто, соблазнительно шипевшее на глубокой сковороде, улыбчивый колдун с седоватыми бачками и капельками пота над верхней губой подливал красное вино.

В душе моей запечатлён портрет одной прекрасной дамы… – голос Окуджавы доносился откуда-то с неба.

И куда-то ввысь, к стелянному небесному своду, уносилась лазерная реклама: «Хотите в карибский круиз на суперлайнере по системе «всё включено»? Хотите?! – в наших офисах – всё включено»; вдали горела синими буквами табличка: «выхода нет».

Рай в западне, рай в западне, – бормотал Соснин, медленно, осторожно скользя по зашлифованным до слепящего блеска плитам.

Тихоокеанские крабы, пахучий пар над котлом.

Уха казачья, окрошка.

Кухонные ниши различались глубиной, задняя стенка в иных нишах лишь слегка выгибалась, оставляя для показательной поварской сноровки минимум места. Так эскимосская кухня, где старуха в нерповом башлыке, надвинутом на слезящиеся глаза, и с трубкой в зубах предлагала дымившуюся оленью печень и подсоленные ломтики сырого моржового языка, с успехом уместилась бы в малометражной квартире. Иные, та же французская кухня, и уж тем паче – русская, к французской примыкавшая, уставленная горшками и ухватами, декорированная в фоновой перспективе под натуральный трактир с угловым бревенчатым венцом и восковыми половыми в косоворотках, обживали просторнейшие полукружия, глубина коих была пропорциональна роли той или иной кухни на гастрономической сцене мира… а! За мангалами, очагами с поленьями, влажными пышными горками пахучих трав, палицами для дробления мамалыги, подвешенными на цепочках рогами для винопитий и руководствами по их же пусканию в ход, доходчиво и ярко выписанными на клеёнках и гордыми стягами свисавшими с потолка, так вот, за всей этой серьёзнейшей мифологической пестротой в обрамлении лавровых кустов, занимавшей площадь, которая была вполне достойна вкусовой грузинской полифонии, и далее – за норвежским прилавком, на коем рыжебородые викинги в голубых блузах разделывали только-только выловленных лососей, – сверкал красно-жёлтыми огнями, зеркалами, толстыми латунными поручнями, шлемовидными абажурами бра и шарами-набалдашниками над высокими спинками кресел, очевидно, неподъёмных, если судить по квадратным сидениям из мраморных, с зелёными прожилками, плит, да-да, сверкавших и светившихся деталей убранства не перечислить – сверкал и светился за гигиеническими стёклами и надувными Мики Маусами гигантский, прямо-таки необозримый «Макдональдс», вмещавший и компьютеризованную кухню, и суверенный котлетный ресторан на ступенчатом возвышении, под завязку набитый, переплюнувший по площади…

– Внимание! – оповестил голос из поднебесья, – затруднён проезд по Владимирскому проспекту. Пробка от Графского переулка… на углу Стремянной улицы столкнулись две иномарки…

Поднял глаза.

Сверху уже лилась задорная песня Визбора… качнётся купол неба…

Да, площади кухонь и ресторанов – отменные, здесь всех гулящих обжор накормят… и главная скользкая райская площадь, названьице-то, «Плаза-Рай», подобрали с толстым намёком, простенько и со вкусом, – снова забормотал, обходя ярмарку кухонных тщеславий.

Но – не по себе делалось, не по себе.

Тут и там вспыхивали в светящихся розовых прямоугольниках синие буквы «выхода нет», а глаз напарывался на новые и новые нагромождения несуразностей из отглянцованных фасадов и перспектив, вдруг открывавшихся, тут же надо-не-надо деформировавшихся, сминавшихся цветистою суетой подсветок и умножавшихся стёклами, зеркалами, – наслоения теряющих и обретающих контуры разностильных деталей, чередования обескураживающих ракурсов, воспринимаемые на ходу, в движении, как ни странно это было для Соснина, нагнетали впечатление общей застылости, словно всякая отдельная частица сооружения-зрелища ещё, возможно, имела душу, но всё вместе, в целом, было бездушным; ступал по зеркально-зашлифованному мрамору, мёртвые отражения лишь благодаря шагам качались, разбивались на блики.

«Приглашаем на Галапагосские острова в период совокупления гигантских черепах. Вы увидите, если хватит терпения, самый длительный половой акт»!

Он уже прилично удалился, раза три-четыре боязливо оглядывался, чтобы не потерять из виду Тиму с сестричками, не хватало ему и тут заблудиться, в издевательском Тимином напутствии был смысл, был. И не подозревал сколь пространственно сложна и загадочна «Плаза-Рай», без сомнения – материальная, с танцующими, жующими, но являющая безутешный образ какой-то вымечтанно-вымученной архитектурной метаморфозы.

Сделал шаг – всё изменилось. Исчезла куда-то и ширма, над которой возвышался монтируемый экран… до сих пор экран служил ему ориентиром.

Ещё шаг… скользко…

Миновал имитирующий выделку протёртой клеёнки прилавок, за прилавком, на придвинутом к нему кухонном столе-шкафчике, толстая усатая повариха фаршировала щуку; очутился в точке крестового пересечения двух сверкающих анфилад?

Увидел, успокаиваясь, поднимавшийся над ширмой экран.

Анфилады – в какую сторону ни посмотри – уводили взгляд в бесконечность, навязывая по пути множество побочных зрелищ… да, эта точка и была, собственно, центром зала бескрайнего интернационального ресторана, обойдя кухни и попав в неё, эту точку, Соснин даже приблизился к своему столу, вон там, метрах в ста, допивали пиво Тима, Алиса, Света… хм, из-за стола не удалось бы увидеть взаимно-перпендикулярных цепочек анфилад. Взаимно-перпендикулярных? Закрадывались сомнения, что примитивная геометрия смогла бы здесь править бал!

Не только проёмы между разноразмерными зальцами, нанизанными на невидимые оси анфилад, кичились свободой конфигураций, – перекошенные, разорванные, искривлённые арки… – причудливо изгибались и сами оси, изгибались, ломались, смещались, а перспективы казались всё равно бесконечными, точка же, в которой он невольно застыл, вернее, пространства-формы, которые окутывали-обступали его, могли бы служить – подумал! – образным ядром всеядного храма многих религий, несущих к собранному из фальшивых камней и бликов чудо-экуменическому алтарю свои разношёрстные верования по гулким и торжественным, отвергавшим стилевые догматы глянцевым нефам, замирая на скользких плитах лишь у своих, огороженных от чужаков-иноверцев, алтариков, в своих приделах.

Едва засомневался в уместности уподобления храму развесёлого жующего торжища, непроизвольно сдвинулся с перекрестия анфиладных осей, образ раздёрганного, хотя величавого, фантастически уравновешенного, окаменевшего покоя, достойного иглы Пиранези, тотчас рассыпался.

И снова экран-ориентир исчез.

С удивлением, однако, заметил, что при взгляде издали разномастные фасадики кухонь смыкались в затейливый, прелюбопытный фронт, кое-где его венчали – выше, ниже – разноразмерные треугольные классические фронтончики, словно блокировались боковыми фасадами храмики… спасибо за сюрприз!

вдоль и поперёк, а также по кругу, но с неослабевающим упрямством и любопытством углубляясь в райскую западню (попурри)

С неменьшим удивлением Соснин обнаружил, что прогуливался по причудливому необозримому залу, скомбинированному из многих залов и зальчиков, не он один, меж столами толкались перекусившие, отобедавшие: встречались, целовались, болтая, порой и смешиваясь с танцующими, забавно подлаживаясь к музыкальным ритмам, внезапно их захватившим.

Одетые свободно и пёстро, вели себя, словно на пикнике.

В развесёлой, кое-где сгущавшейся до вязкости толчее услужливо крутились плоские длинноногие девицы с оголёнными попками и прочими прелестями, доступными не только жадному взору, впрочем, для отвода глаз они рекламировали всякую чушь, сваленную на подносиках, которые, когда им надо было продраться сквозь скопления подвыпивших болтунов, гордо поднимали над своими вылепленными парикмахерами головками, демонстрируя идеально выбритые подмышки.

И ещё были летучие птички-фигуристки с голыми животиками, латунными заклёпочками-бусинками у пупков… как грациозно безо всяких коньков, на шатких шпильках, скользили… опутанные тончайшими проводками, экипированные крохотными плоскими ящичками с откидными крышечками-экранчиками, они по первому же взгляду-заказу пробегали пальчиками по клавиатуркам, экранчики, брызнув бодрящей музыкой, передёргивались судорогой курсовых котировок на международных биржах.

Тут же шныряли бледненькие девчушки при узеньких чёрных галстучках, в аккуратненьких мужских костюмчиках; как удавалось им, разносчицам какого-то фирменного порока, опознавать своих клиентов? – на ходу передавали крохотные пакетики, билетики, фотки, с торопливыми улыбочками принимали купюры.

И – сдуло бледнолицых служивых пигалиц, где они? – Приглашаем, на райское наслаждение номер два! Ко мне, прошу ко мне, приглашаем на наслаждение номер четыре, – пересмеиваясь, принимая картинные, с отставленными ножками, позы, весело кричали, силясь перекричать музыку, совсем другие девицы, разодетые и разукрашенные с претензиями на артистично-броскую индивидуальность.

И все, чувствовал Соснин, все, кроме него, охотно заражались возбуждением и весельем от нелепиц происходящего!

На смену пародийному опереточному дуэту на эстрадку выбежала голая, вымазанная с ног до головы красной краской, вся словно вывернутая наизнанку, дева; приподняв плакатик: «нет – попсе»! затем отбросив плакатик, мелодраматически прижала руки к груди и под гогот светских пьянчуг…

Включились прожектора – три синих, розовый…

«Выхода нет», и там – «выхода нет», и там…

Вертел головой, пока не заметил Тиму, помахали друг другу.

Райское наслаждение номер одиннадцать! Наслаждение номер…

Его тем временем оттеснили к ширме, над ней возвышался уже почти что состыкованный из отдельных секций многогранный экран.

Из-за ширмы доносились кряхтение, переругивание в пол-голоса, ширма ходуном ходила, вот из ткани выпер вдруг чей-то зад, потом два локтя – там ворочали тяжести? Да, над синей тканью поднималось новое звено составного экрана, по нему заскакали, смазываясь у края, блики прожекторов.

– Успеем?

– Бригадир грозился головы пооткручивать.

– Лучше б подвёз шурупов.

– Ни тебе передохнуть, ни пивка.

– Видал какое богатеям чёрное подают, ирландское?

– Темней «Мартовского»?

– Оглох? Сказал – чёрное!

– Чё-ё?

– Х… через плечо!

– Не, «Мартовское» лучше.

– Ты ирландское пробовал?

– На х… мне ихнее пойло пробовать? Я «Мартовское» не променяю.

– Где оно, твоё «Мартовское»? Только «Тройку» со «Степаном» и пей!

– А «Семёрка»?

– Дорожает и дорожает! Мочи нет, взорвать бы всё на х..!

– Ещё «Бавария», подешевела.

– Подделка та «Бавария», вот на х… и дешевеет.

– А они жируют и жируют! Видал какие ракушки богатеи жрут?

– Богатеи и есть богатеи.

– Им и денег не надо.

– Как это?

– Так, картонки показывают.

Пожалуй, кружа по площади, Соснин рассматривал всё-таки не алтарное ядро храма с лучами-нефами, прихотливо устремлявшимися к этому магнетическому ядру, нет, чересчур сложным, но вовсе не сакральным, было самоё пространство, действительно, оно скорее походило на центральную рыночную площадь какого-нибудь неправдоподобного, чудесно расцвеченного и до навязчивости искусно обновлённого поздним историческим декором – по мановению волшебной палочки стерилизованного? – средневекового городка, с втекавшими в площадь улочками, с острыми углами домов, похожими на стилизованные носы каравелл, с утрированно преувеличенными цокольными этажами и нарочитыми выступами из циклопической кладки, этакими щедро декорированными накладными ордерами каменными ящиками, выдвинутыми из грузных шкафов-фасадов, в них, выступах-ящиках, умещались магазинчики и кафе, но помимо выступов были и многочисленные ниши… да-да, в нишах располагались не только кухни, заменявшие по сути витрины лавок, но и полукруглые, стеклянно выпучившиеся на площадь залы для бильярда, игровых автоматов, корпоративных вечеринок, тут же били фонтаны, струи сверкали на фоне бегущих реклам, вывесок; «Живая косметика Мёртвого моря», «Модная одежда из Европы, элитарный секонд-хенд», «Трактир «Уха», всё исконно-русское, всё, кроме углеводородов»… садовая скамейка с ажурной чугунной спинкой, как где-нибудь в Тюильри.

Иди, смотри, нда-а, засмотрелся.

Многогранный экран возвышался над ширмой… как новомодный тотем.

Не присесть ли?

Давно хотелось собраться с мыслями, но раз за разом размышления сами собой откладывались. Свежие впечатления захлёстывали, картины прошлого, как если бы оно, цельное прошлое, наделялось обратной силой, дробились под напором всеохватной текущей дробности, память включалась ассоциативно. Всего несколько дней назад шёл с Бухтиным по Невскому, вдоль эклектичных фасадов. В них, лучше ли, хуже прорисованных, угадывались человечьи черты, словно в показной ряд, соревнуясь, как на конкурсе красоты, выстроились фасады-лица – морщинистые, немигающе-многоглазые… да, кичливо-породистые, бездумно-гордые, самодовольно-усталые… ну да, грудастые паралитики в старомодных шляпах; телесно-фактурные, вылепленные из штукатурки мимические знаки своего времени, сочтённого безвременьем… откинулся на спинку скамьи.

– Внимание! Затруднён проезд по Владимирскому проспекту…

А безличное разностилье этих, обступивших площадь фасадов – тоже окаменевшее время?

Скоропалительно окаменевшее новое время?

Чужое время, в котором он заблудился?

Неужто, если и его, это чужое время, писать, как пейзаж или натюрморт, получится жизнеописание, а не скачки пятен?

Рехнуться можно!

Раздалось еле слышное нежно-прерывистое шипение – очаровательная разносчица наслаждений, длинноногая, с голым смуглым животиком ещё и постреливала из пистолетика лазерными рекламками. «Живая косметика Мёртвого моря», «Живая косметика Мёртвого моря». Посмотрел туда, куда задорно уносились рекламки, вверх. Фасады на разной высоте, хотя и с непременной кокетливостью, завершались башенками в духе дряблого историзма, в башенках сияли салончики мобильной связи, бюро турфирм, бары; тут и там каскадами ниспадали висячие сады с тропическими растениями, воздушными сентиментальными беседками, где ворковали парочки, пиликали виртуозы, над садами клубились – именно клубились, каким ещё словом можно было бы точнее выразить зрительно-подвижные наплывы ячеистой, каменно-зеркальной, затмевающей стеклянное небо массы? – клубились грозди ларьков; каждый в отдельности что-нибудь азбучно-известное из долгой истории архитектуры напоминал. В иронически-условных, переименованных в бутики, вознесённых в поднебесье ларьках, предлагалось всё, что самой прихотливой душе угодно, купить, съесть, выпить, затем – выйти из ларьков-бутиков на балкончики, чтобы опять-таки выпить и закусить, заодно, перекуривая, полюбоваться площадью сверху, кстати, с главного видового балкона с толстыми базальтовыми балясинами и многопудовыми агатовыми вазами, с этакой торгово-прогулочной, без устали обстреливаемой, дабы теребить потенциальных покупателей, лазерными рекламками, галереи, которая на высоте четвёртого, нет, пятого, этажа огибала райскую пропасть, стекала к зашлифованному мраморному дну пропасти-площади широкая, с фигурно изогнутыми площадками лестница. Да, каскадные балюстрады, криволинейные площадки, ступени, как на Испанской лестнице Рима, в цветочницах навечно загорелась азалия. Но зачем-то две круглые внушительные беседки торчали – ехидничая над славным барочным прототипом? – по бокам лестницы; одна почему-то копировала римский храм Весты, другая – храм Дружбы в Павловске, однако обе беседки одинаково были увиты ветвями с удлинёнными тёмнозелёными листьями и кроваво-красными пластмассовыми цветами, да, прав Шанский, какая-то азиатчина; в цветах белели циферблаты часов, укреплённых на куполках беседок. Часовые стрелки не двигались, зато по внушительному нагромождению узнаваемых, но зачем-то изуродованных диспропорциями архитектурных форм, щедро подсвеченному потайными, спрятанными у каждой важной детальки лампами, скользили лучи, блики; слепяще вспыхивали витрины. Скопище камней и стёкол, броских рекламных слов, вечнозелёных растений, спонтанно атакуемых светом, теряло определённость, замещалось какой-то бесплотной, непрестанно колеблемой абстракцией… ха-ха-ха, как когда-то вразумлял Нешердяев? Миссия зодчего – образное покорение тяжести, а не дематериализация? Смешно. Неожиданно включился отложенный ум. Нет, то, что он видел, навряд ли наследовало добротно вылепленной руками эклектике девятнадцатого века, что-то иное, поспешно-неопределённое, но вызывающе-многодельное и по сути безразличное к прошлому, сквозило… – ощутил вдруг поколенческую вину. Не он ли с сотоварищами, отважно отвергнув когда-то аскетичный авангард по-Гаккелю, строгий классицизм по-Гуркину, невольно поспособствовали рождению этой самовлюблённой безнаказанной мешанины? А что оставалось делать? Их, вдохновлённых, озарённых, толкало, если не погоняло, время.

Будущее приближают вслепую, будущее непредсказуемо?

Встал со скамьи, прохаживался.

Ноги одеревянели.

И почему скован так?

Жизнь кипела вокруг, кипела напоказ, а у него замедлялся пульс.

С усилием поднял руку, пошевелил пальцами.

Присесть бы на корточки и резко встать, как на физзарядке, присесть и встать, затем – припустить вприпрыжку.

Нет, куда там.

Напор впечатлений опустошал, райское зрелище ничуть не взбадривало, заражало не весельем, но анемией.

Над верхней балюстрадой лестницы и чуть поодаль, на прямой священной стезе в пивную вселенную «Пузо от «Синебрюхофф» вздымалась бледно-розовая трёхпролётная арка с массивным рельефным аттиком, старательно напоминавшая ту арку, которой когда-то, лет за двести до нашей эры, римляне восславили свои победы в Мессапотамии. Прорисовку окон, убранство фасадов, лепившихся слева и справа от арки, будто бы – при пропорциональных, конечно, искажениях – взяли у дворцов Капитолия, прислонив к фасадам для монументальной убедительности по знаменитому двухмаршевому крыльцу от Дворца Сенаторов, добавили ещё и толстомордых херувимов из алебастра, приморозив их к отполированному до зеркального блеска желтоватому, в зеленовато-серых прожилках, мрамору оконных простенков. И спиральный пандус, тут и там накрытый дырявой, просвеченною шубой синтетического плюща, устало ввинчивался ввысь по вогнутой белой стене, ввысь, ввысь, к вспарушенному потолку со стеклянным фонариком, привет реликтовым знатокам от выпотрошенного Райта?

Зеркала разом выплеснули накопленные впрок, но искажённые перед выплеском отражения?

Калейдоскоп, холодная игра в непреднамеренность?

Взмыла стайка рекламок, следом – стайка лиричных нот… эту песню не задушишь, не убьёшь? Ох, всё и вся вместе! – смело и… рутинно сопрягались классицизм с модерном, барочные мотивы с хайтековскими, какой-то напористой немощью веяло от тотальной выдумки. Домечтались и доигрались до глумливой расправы с прошлым? Стоило ли копья ломать на лекциях Шанского, после лекций, за что с пеной у ртов боролись? За механистично сплоченную полую невнятную образность?

О, Соснину, недотёпе-первооткрывателю, безжалостному к себе, не способному поверить в то, что он проник-таки «по ту сторону», так и не удавалось собраться с мыслями, почему бы не разобраться в чувствах? Проник, не проник… вспоминал, что «по ту сторону», не пространство иное, – время. Его, поражённого тем, как поменялись художественные предпочтения, подавляла и смешила эта совсем другая эклектика: хвастливое, издевательски-заискивающее подражательство, помноженное на несусветную вкусовую неразриху. И никаких творческих колебаний – не представить проектные поиски, ворохи эскизов. Пространственный коллаж в своей изначально-холодной и окончательной готовности был нагл, р-р-радикален, заведомо игнорировал любое ответное чувство зрителя, хотя чрезмерностями коллажа скорее выявлялась, чем маскировалась его внутренняя пустотность, неизбывная вялость. Не видимость ли перед ним, видимость для него одного, слепок из мёртвых знаков? Нет, ладонь ощутила прохладу ближней витрины, шероховатость цоколя, без устали заглаживаемого лучами. Постучал по цоколю из рваного камня – отозвалась пустота… всё всерьёз и будто бы понарошку. Если фреска в «Танцполе» игриво синтезировала всю историю станковизма, то здесь, на райской площади, в абсурдно-своевольном коллаже наспех обобщалась долгая история памятников и стилей?! Торопливые глупцы походя поупражнялись в пластическом остроумии? И уже не понять, что получилось лучше, хуже, лишь холодок пробегал – чем-то зловещим веяло от всех этих легковесных, беспроблемно парящих форм… чем-то зловещим. Вновь окинул взглядом досель невиданное великолепие. Накапливались недоверие, раздражение. За что боролись, за что боролись, – беззвучно шептал Соснин; воочию напоролся на походя реализованную мечту, искры из глаз посыпались. Вот оно, расхлябанно-бессознательное бытование среди одних отражений, среди означающих, завлекательно-равнодушным блеском отторгших подлинность, отражений-означающих, суетливо сменяемых, по сути – неотличимых. Ну да, утопия закономерно выродилась в антиутопию: искусство разъедалось кривой усмешкой, как если бы разнесённые по векам плоды творческих мук именитых усопших зодчих, отныне бесправных, произвольно скрещивались и сращивались, превращаясь в объект безответственно-пытливой забавы. Да-да, не иначе как окаменевшее время, застывший знаковый шабаш, вот бы увиденное обсудить с Бухтиным, Шанским, Бызовым, обсудить вчетвером, с шуточками, подколами, как прежде, вот бы… Соснин поёживался. Старая-добрая, давненько уже одомашненная эклектика, смешивая стили прошлого, демонстрировала какую-то старообрядческую неприязнь к любому свежему дуновению, тщилась задержать перемены, а новейшая эклектика, та хотя бы, которую столь эффектно, как на выставке-продаже, представлял «Рай», перемен вроде бы не страшилась, напротив, к переменам была открыта – разве в отверделых отражениях минувшего зримо не воплощалась динамичная, куда-то зовущая, устремлённая куда-то в неизвестность реальность? Так-то так, хотя в глаза бросалось, что реальность сия мучилась каким-то внутренним ступором, была обескуражена собственной торопливостью. Вот так перемены, будто бы бег на месте! Приглаженный, даже заглаженный разнобой. Симулятивная мельтешаще-хаотическая застылость. Отвердевший… окаменевший симулякр. И при этом – симулякр вездесущий, покорявший зрение, слух, осязание, обоняние, да, дисперсные частицы симулякра насыщали атмосферу «Рая», вызывали одышку, как если бы лёгким не хватало кислорода, частицы сгущались. Или нос, рот забивали распылённые в воздухе частицы ароматизатора?

Попытался вспомнить как пахнут море, снег, скошенная трава.

Симулякр, – окаменевший симулякр.

Семейство стилей пополнилось?

Ну да, если под напором массовизации и на её потребу из литературы извлекается литературность, из кино – киношность, то из архитектуры – архитектурность, то бишь – расхожий набор знаков-деталей. Вот они, все эти примелькавшиеся колонны, фронтоны, арки, беседки и балюстрады отформатировали, симулируя композиционный поиск, и упаковали, получился невиданный досель стиль. Ну да, все среднеобывательские представления об архитектуре, выраженные перво-наперво в наборах её обязательных элементов, свалили в кучу, а подвижные рекламы, скользящие лучи, блики навели глянец.