Текст книги "Приключения сомнамбулы. Том 2"

Автор книги: Александр Товбин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 76 (всего у книги 80 страниц)

– Если не секрет, – кто его сыграет?

– Джек Николсон.

– Контракт подписан?

– Трепеща, ждём известий. Мы постоянно на связи с нашими юристами, они находятся в Голливуде.

– Назовите сумму гонорара, хотя бы порядок цифр.

– Избавьте от меркантильных подробностей, – медленно снял очки, утомлённо, с укором посмотрел в камеру.

– Кого вы видите в роли Аркадиной?

– Исключительно Мэрил Стрип.

– Вы не забыли Тригорина?

– Ничуть, Тригорина я, собравшись с духом, сыграю сам, он мне близок, – неторопливо, старательно нацепляет очки.

– Что с ролью Треплева?

– Пока не до Треплева, это же эпизодический персонаж, его убивают в начале; и хотя у нас собирается звёздный ансамбль, попробуем, наверное, молодого актёра.

– Кто может сыграть истеричку Заречную?

– Я бы не хотел раскрывать секреты, претенденток много, – опять снимает и задумчиво протирает очки, близоруко осматривается.

– С кем из знаменитостей ещё ведутся переговоры?

– Никита Сергеевич обещает воплотить образ Шамраева, его дочка сыграет Машу… аплодисменты.

– Машу из «Трёх сестёр»?

– Там она сыграет, даст бог, Наташу! – заблестел очками.

– Не будет никакого третьего срока, не будет!

– Будет!

– Нет, не будет! Конституция не пустая бумажка!

– Будет, будет!

– Не будет! И я не первый, не последний, кто верит…

– Нет, вы первый партбилет в костёр кинули! Вы – первый, первый…

– И горжусь этим! А вы-то зачем кидали? Из стадного трусливого чувства? Вас, Устам Султанович, послушать, так вы о коммунистах тоскуете…

– Кстати, после победы над путчистами вы тоже, если не ошибаюсь, свой партбилет сожгли?

– Судьба миловала, не состоял! – очки букеровского победителя солидно блестели.

– А какие бездарности после коммунистов оказывались во главе государства! За что боролись?

– Напротив, они, поочерёдно востребованные менявшимся временем, блистательно свои исторические роли играли! Один расшатывал, другой ломал, третий приступил к расчистке пощадки, строительству…

– О, он построит! Колючие заграждения и сторожевые вышки!

– Надоели ваши мании заговоров, преследований! Полицейское государство? Где вы его увидели?

– Ох и надоели ваши светлые мантры, да ладно, развязка близка, – устало отмахнулся Мухаммедханов, вернул телекамере медальный лик.

– Это правда, чистая правда вам глаза колет, а она в том, что страна стала свободной, понимаете, свободной? – психанул Эккер, попытался ухватить Мухаммедханова за грудки; на них зашикали.

Соснин снова посмотрел на экран.

– Тонкий намёк на толстые обстоятельства?

– То есть?

– Ну-у… захват власти питерскими чекистами, удушение гражданских свобод.

– Нет, – отстранённый блеск очков букеровского лауреата, – никаких параноидальных мотивов!

– Правда ли, что Андрон Сергеевич отклонил приглашение снимать картину по причине её малобюджетности?

– Неправда! Звёздная картина – по определению затратная, мы лишь хотим снимать в стилистике малобюджетности.

– Кто же снимет новаторскую картину?

К Кунину присоединяется длинноволосый, длинноносый режиссёр с шёлковым, в крапинку, платком на шее, прославившийся постановкой «Супа с котом».

Аплодисменты.

– Не боитесь ли очутиться в тени шумно разрекламированного фильма, который продюсирует Марат Унгуров и к которому вы, если что-то не путаю, успели приложить руку? Всё-таки многомиллионные инъекции, яркая сценарная заявка на возрождение Большого Стиля: гнетущий мрак и постсоветская безысходность, лирические флэшбеки.

– Скажите ещё – гламур и чернуха! Но топорные контрасты, выгодные политическим спекулянтам, – вчерашний день кинематографа, признаюсь, меня быстро разочаровала продюсерская концепция, уложившая шахидку в постель с бойцом антитеррористической «Альфы», а мы… мы воспользуемся уникальной творческой свободой, даруемой нашим временем. Да, история, как утверждают, кончается, однако открываются новые горизонты, дух захватывает, и мы… – успех стремительно развивался, и Тима, явно перекупивший режиссёра, поставившего профинансированную Маратом вампуку, начинавшего для него снимать кинопробы, не скрывал радости, покачивался, довольный. Тима, похоже, давал санкции, как на сам вопрос о фильме Марата, так и на спровоцированный этим вопросом режиссёрский выпад; Бакунин, с чувством протирая очки, сладко жмурился.

– Мы не собираемся с бухты барахты очернять или, напротив, идеализировать наше время, – продолжал напористо режиссёр, – мы всерьёз ищем его образный язык, его стилистику и потому смещаем внимание с характеров на обстоятельства.

– Чем же вы намерены удивлять? Кульбитами, трюками, аттракционами? Чем серьёзнее постановочный подход – тем больше кульбитов?

– Мейерхольдовщина быстро устаревает, эксцентрика способна доносить лишь актуальные смыслы.

– В чём же вечный смысл? – повторно, на сей раз вам, задаю упрямый вопрос, – в чём? В том, чтобы нести свой крест?

– К сожалению, я вынужден повторить сказанное уже до меня – для нас такая трактовка была бы чересчур пафосной, мы воспользуемся красками пародии…

– Что вы намерены пародировать?

– То же, что тонко пародировал Чехов. Если вспомнить высокие образы, – тряхнул волосами режиссёр, – мотивы шекспировского «Гамлета». Коллизии взаимоотношений Треплева с матерью и, разумеется, – театр в театре… пародийность усилится от того ещё, что театр в театре мы снимаем в кино…

– Но ведь Чехов…

– Чехов, замечу, всякий, разный, а мы, как все догадываются, вовсе не мхатовские эпигоны, воспроизводящие в тысячный раз веранды с плетёной мебелью и разговоры, разговоры, разговоры, так ли, иначе интонированные, но сталкивающие героев в пропасть; нам захотелось сломать застарелые постановочные стереотипы, по сей день терзающие публику скукой, объяснить, наконец, почему провалилась «Чайка»…

– И почему же?

– Пока помолчу, – самодовольно осклабился режиссёр, тряхнул немытыми волосами, – пока это не только творческая, но и коммерческая тайна.

Тима доволен! А вот Света с Алисой растеряны… обе обхватили руками головы, что ещё будет?

Зажигается экран в экране. – Мы мучительно выбирали натуру, пока не помог случай, замечательное местечко нашлось неподалёку. Мы захотели осовременить действие, чтобы среда стала узнаваемой, чтобы натура щемила… даже искавших дорогу мотоциклистов-байкеров для эффекта документальности сочли возможным подклеить, посмотрите, мы ролик сняли. – Здесь, – комментировал режиссёр, вновь потряхивая сальными волосами, которые касались покатых плеч, – когда-то была барская усадьба с чудным тенистым парком, но усадьбу разрушили, некогда могучие дубы спилили… дорогу отвели петлёй так, что по дуге импровизированную сцену будут объезжать машины, на роль колдовского озера как нельзя лучше подойдёт… да, недавно теплотрассу прорвало, вода разлилась и зарастает осокой; тут и чайка спикировала на мусорный бак.

Лопнул пузырь? Лопнул?! Замелькали искажённые ужасом скорого разорения лица китайцев-тайваньцев, малайцев, индонезийцев.

И снова Бакунин, о перспективных планах: дописать ещё три вещи – «Дядю Ваню», «Три сестры», «Вишнёвый сад», затем синтезировать все четыре пьесы, включая «Чайку, в мета-пьесу, в один мета-спектакль… потом снять кино, многосерийное…

Никто уже не смотрел на экран, не слушал бакунинских обещаний; гремела музыка.

Алиса пробовала растормошить Тиму, ему бы выпить ещё, а она…

Света потянула Соснина за рукав.

танцуют все

Выплёскивалась дикая энергия, танцы выливались в общее помешательство, на кого была рассчитана замелькавшая реклама «Довлатовских чтений»? – выставка фокстерьеров, мутненькие контуры смытой временем чебуречной, где когда-то…

– Белой акации грозди душистые, – тихонько подпевала Валечке Света, – ночь напролёт нас сводили с ума.

Соснин и Света, обнявшись, покачивались в гуще танцующих, тесно прижимались друг к дружке, словно по-отдельности боялись потерять равновесие, плыли и растворялись в световых кляксах разнокалиберные колонны, фронтоны, арки, вспыхивали блики; красной медью отблескивали Светины волосы. Он касался коленями её пружинистых стройных ног, лёгкая ладошка легла на его плечо, её щека ласково потёрлась о его щеку… гладкая прохладная кожа, и такая же гладкая у Алисы, только теплее… и такой же миндальный запах… их запрессовали в целлофан, пропитанный парфюмерными ароматами? Ждал – вскипит ли желание? Ждал. Но и тонкие запахи духов, волос не опьяняли.

– Не тревожь ты себя, не тревожь, обо мне ничего не загадывай, – у бедняжки-Валечки садился голос, но пела, пела, заламывая руки; кто бы из молодых певичек выдержал без фонограммы суточный марафон?

«Мистические прорывы в апокалиптические видения»! – пылающая строчка изогнулась, сжалась, унеслась ввысь.

– Пробовали ЛСД? – прикоснулся губами к Светиному уху.

– Цветной сон, потом кошмар, из него трудно выйти. Когда выходишь, хочется всё-всё вокруг уничтожить, взорвать… а сейчас мне спокойно. Мне хорошо с вами, Илья Сергеевич, и я так вам завидую! Вы уверены в себе, не дёргаетесь, не суетитесь попусту, никого и ничего не боитесь, всё-всё понимаете, вы бы знали как я вам завидую, – прижимаясь, задрожала, залепетала, – я запуталась, с вами мне легче и – проясняется что-то, когда вас слушаю, по крайней мере кажется, что проясняется… это всё благодаря вам, у вас такая ясная голова. Хотя… Обычно мужчин насквозь вижу, вы – загадка!

– Почему же?

– Взгляд-то проникает насквозь, а ни на чём не задерживается, никакие ваши свойства не зацепляют, их будто нет, но… но что-то притягивает. Что главное в вас, что? Никак не пойму.

– Не горюйте, это мне самому не ясно.

– Правда, вы любите заглядывать в чужие окна?

– Правда.

– Мне в глаза не хочется заглянуть? Только – глубоко-глубоко. Чтобы понять то, что я в себе не могу понять, самому понять и мне объяснить… – Света, чуть откинув голову, требовательно посмотрела на Соснина, на напряжённой стройной шее дрогнула голубоватая жилка, губы изогнулись в горькой усмешке, словно сама не допускала и мысли об исполнимости своей просьбы. – Помогите мне, помогите, я запуталась, боюсь не выпутаться, – в замешательстве зашептала. – Мне так страшно ночью, когда просыпаюсь! И весь день потом чего-то боюсь. Не знаю, что делать… мне страшно, страшно, а от вас исходит уверенность, спокойствие правильно устроенной жизни. Про то, что ждёт после смерти узнала, про тусклую неподвижность. Но как жить, пока живы, как? Всё вокруг меня какое-то ненадёжное, ненастоящее, даже деревья, небо, хотя всё будто бы потрогать можно, всё будто бы есть на самом деле, вот, думаешь, моё что-то, что захотела, и – нет уже, улетучилось. Опереться не на что, а что-то давит и давит, и тормошит, и, не касаясь, толкает со всех сторон. Затравленно озиралась. – Илья Сергеевич, скажите, как выбраться из всего этого, из ненастоящего, и начать сначала, с чистого листа? Илья Сергеевич, моя жизнь, будь я с вами, могла бы сложиться иначе? – посмотрела с сомнением, прижалась, как если бы обследовала внутренним чувствительным оком забрезжившие перспективы неожиданного союза, что же до Соснина, то он был явно не готов разбить её сердце.

Золотистая бретелька платья, узкий ремешок цветисто-бисерной сумочки, покачивавшейся в такт движениям; острое, гладкое плечико умещалось в ладони. – Я могла бы от вас родить? – словно сама у себя, не надеясь на ответ, спросила Света с утвердительно-мечтательной интонацией.

Ну да, моё мнение по этому поводу не обязательно знать, – подумал Соснин, удивляясь своему бешеному успеху; сразу две девицы-красавицы в один вечер возжелали вдруг от него родить… рука соскользнула по лайковой прохладной спине.

– Страшно? – избегая учительства, сбивался, однако, на учительский тон, – страшно симулировать жизнь? Конечно, страшно, вас интуитивно тянет куда-то назад, туда, в покинутое поле единой морали, где ещё недавно угадывались границы между добром и злом, где не растворились бесследно понятия греха, вины, праведности, о, смутные страхи-тревоги точат и точат, вы интуитивно тяготитесь опутывающей мишурой, слепящим отвлекающим блеском, допустим, но можно ли безболезненно выскользнуть из своего времени? – вздрогнул от заданного вопроса, который с полным правом и прежде всего относился к нему самому, с усилием над собой продолжил, глядя в её бездонные, наполнявшиеся ужасом глаза. – Вы ведь навряд ли согласитесь отречься от шика-блеска, оплатить желанный душевный покой пасмурностью, беспросветной монотонностью дней. Как избавиться от накопленных страхов, чтобы начать настоящую жизнь заново? – говорил он с совсем уж противной назидательной интонацией, – хотите всерьёз порвать постылые связи, привязанности, взорвать привычное благополучие с этим вот, едва ли не повседневно окружающим вас фальшивым великолепием и удрать на необитаемый остров счастья? Готовы год за годом тёмными вечёрами в жалкой хижине смотреть на горящие поленья и вязать чулок?

– Что такое счастье, что?

– Отложенное несчастье.

Ошалело взмахнула ресницами, как если бы Соснин, предложив ей единственно-стоящий выбор-выход из экзистенциального тупика, тут же снова замуровал его, напряглась, прошептала с сомнением и… надеждой. – Взорвать? Хочу взорвать… И, обмякая, не стесняясь минутной слабости, по-детски обняла Соснина за шею.

– Вспомните, Илья Сергеевич, как плавали до гор. Зачем удирать на остров? Пусть и не безболезненно, но лучше бы нам вместе отправиться в ваше светлое прошлое, такое далёкое. Хочется, как во сне, вернуться? Вы бы мне всё-всё показали и объяснили там… я с вами уже и не танцую сейчас, мы плывём, плывём навстречу тёплым волнам, чтобы увидеть снег.

– Потом – забыться в сарайчике с дырявой крышей? Итак, поменяли время, всерьёз вернулись к варианту необитаемого острова?

Мечтательно улыбаясь, Света с вялым кокетством погрозила пальчиком и ещё тесней, с нежной беспомощностью прижалась к щеке Соснина; какое свежее, лёгкое у неё дыхание… Мог ли он влюбиться в неё? Шаги и кружения подчинялись её капризной тревожной пластике, его, только его, облучали серые влажные распахнутые глаза, они, глаза, были близко-близко, её ресницы касались его щёк, губ, но почему-то он не поддавался гипнозу, не трепетал, не замирал, как когда-то, когда на него смотрели с пробитого светом экрана далёкие, как звёзды на небе, кинобогини.

Вспышечки петард, огоньки зажигалок; черты лиц без лиц – отдельно носы, лбы, усы. Лучи прожекторов шарили по балконам, спиралевидным пандусам, сферическим поверхностям воронок и оболочек, запутывались в цветастых сплетениях трубопроводов, этого отменного надувательства, так ловко подыгравшего интриге пространства; лучи отыскивали изумрудные лохмотья плюща, поджигали латунные поручни, горки бутылок, воздушные шарики. Лавина звуков вынесла Соснина и Свету на широкую беломраморную террасу над ритмично дышавшим морем; музыка звучала вдали, одурял коктейль хвои с камелиями…

Облокотились на балюстраду. Соснин, залюбовавшись лунными чешуйками на воде меж лепными пиками кипарисов, понял, что они в аквапарке.

у самого синего моря

Их накрывало небо, запылённое звёздами. За стеклом ленточной змеёй, с лунными отблесками на изгибах, темнел забор. Волны накатывали, шуршали галькой.

– Гальку с Лазурного Берега завозили.

– Почему не из Крыма, из Коктебеля? А какие камушки на Кавказе, в Кобулетти!

– Если из-за границы везти, из Франции – дешевле.

Почему из-за границы? Коктебель, Кобулетти – заграница? Помолчал; они были одни у моря, почти одни – лишь двое романтиков, он и она, обхватив руками колени, касаясь друг дружки плечами, сидели у прибоя на полотенцах – парочка была недвижима, будто гиперреалистическая скульптура.

– Это скульптура, – сказала Света, – рекламная.

– Что рекламируется?

– Круглосуточный приём солнечных ванн в ультрафиолетовом спектре.

– Ночью? – недоверчиво посмотрел на зеленоватую луну; металлически блестели листья камелий, ветерок привычно теребил кроны платанов.

– Да, – Света протянула руку к одной из большущих ламп, погашенных, очевидно, за отсутствием желающих загорать, на ночь глядя.

– Камелии круглогодично цветут? Аромат одуряющий.

– Да… а что? – удивлённо улыбнулась, – хотя, наверное, эссенции перебухали.

– Отчего не стрекочут цикады? Им забыли показать карточку?

Рассмеялась. – А днём здесь порхают большие разноцветные бабочки.

– Настоящие?

– Не знаю. По телеку мелькнуло, что куколок с тропических островов доставили.

Неужели она всего-то безупречный предмет? Идеальный продукт многовекторного давления? Новая прекрасная Галатея, которую изваял бездушный аноним-скульптор? Света приблизила лицо, прикоснулась прохладной щекой.

Пусть так, – думал Соснин, – но тогда и он сам от контактов с нею и ей подобными совершенными созданиями тоже делается предметом, внешне, конечно, предметом не столь совершенным, потёртым, с множественными родимыми пятнами, однако по-своему забавным для окружающих своими недоуменными вопросами, никчемными скитаниями по раю с тяжёлой сумкой.

Или он, упрямо замкнутый на себе, из-за собственной чёрствости, близорукости, видит вокруг лишь чужие, чуждые ему жизненные стандарты и попросту не способен почуять дуновений новой духовности? Ноздреватый парапет набережной и толстые стволы королевских пальм, поодаль – исток платановой аллеи, резной фронтончик Гагрипша над отблескивавшей лунным светом листвой, а слева, за куцым пляжиком у причала, акациями, купальщицей с разбитым кувшином – лужок, туи.

– Как удалось срастить Гагринский парк с Мисхорским?

– Есть компьютерная программа, – Света опять коснулась его щеки гладкой и прохладной щекой; одинаковые сестрички и – разные, одна пылкая, другая…

– Хотите анекдот? – трясся от смеха Ук, – три дня и три ночи целовал Иван-Царевич спящую царевну и вдруг подумал: что, если она, действительно, мёртвая?

Всё больше разгорячённых танцоров выскакивали на террасу, чтобы отдышаться, насладиться приморским уголком рая.

– Как отдыхалось на Крите? – поглаживал прохладный мрамор балюстрады; голову кружили камелии.

– Чудесно! Там пятизвёздные отельчики с бассейнами и соляриями, выходить не хотелось… тем более, что море штормило.

– Впервые в Греции?

– Нет, сопровождала Алиску на презентацию фетровых шляп в Салониках.

– И всё-таки, что повидали на Крите?

– На что смотреть? Туристические городки с лавочками, такие же в Испании, Португалии.

– Остались руины Кносского дворца, лабиринта, где обитало чудовище.

– Да, какие-то глыбы.

– И есть горный кряж с седловиной, слетая с него, испытывал крылья Дедал.

– Сами-то когда бывали на Крите? Правда, там варят отлично кофе?

– Я не бывал там… нигде не бывал.

– Зато вы в Крым ездили, на Пицунду. Поверьте, завидую белой завистью, мне тоже хотелось бы ничегошеньки не бояться, заплывать далеко-далеко в море и смотреть на снежные горы! А звёздной ночью купаться голышом, сидеть с банками пахучего вина у костра, на гальке. Скажите, это в самом деле не сказка, что ночь опускалась, снег на вершинах гор оставался от лучей тонувшего солнца розовым?

– Сказка-быль! Слетайте, увидите.

– Вам объясняли, что не слетать, война.

Война на Пицунде, с кем? – в который раз проглотил вопрос, промолчал, чтобы не нарываться на раздосадованно-удивлённый взгляд, – славное местечко для разворота военных действий! Танковая позиция у «Золотого Руна», вражеский десант на Лидзавском пляже… окопы в роще… А иноземная солдатня, захватившая бар «1300» в разгар веселья?! И вовсе ему было не понять, чего Света с сестрицей сейчас боятся? Им-то, юным и прелестным, кто и что угрожает?

– И как вам не завидовать? – так много знаете. Илья Сергеевич, кем был Дедал? Я слышала другое имя.

– Дедал изобрёл лабиринт и крылья, он был первым на земле зодчим, художником-созидателем, который себя художником осознавал, а сын его, Икар, недалёкий, порывистый юноша, неудачно опробовал отцовские крылья и плюхнулся в море; такой вот конфуз, но его имя, не в пример отцовскому, широко известно, его считают героем, первым решившимся на штурм неба, хотя в момент падения Икара в морскую пучину никто и бровью не повёл.

– Откуда известно про общее равнодушие?

– Если верить Брейгелевской картине, ни пахарь, ни пастух, ни рыбак не обратили внимания на падение героя, рыбак-то мог бы вполне помочь.

– Почему герой свалился с неба?

– Загадка! Мифологический герой солярного происхождения, рождённый солнечным светом, он назначен был доброй новизной преобразовывать мироздание, полетел навстречу солнцу и…

– И что?

– Солнце воск растопило.

– А из чего были крылья?

– Из глины, воска, перьев.

Теперь Света недоверчиво посмотрела на Соснина, замолчала, наверное, подумала, что её дурачат.

В подвесных сетчатых вольерах порхали колибри и попугайчики.

Морской бриз, ароматы субтропиков, благодать.

– Благодать! – повторил вслух, глубоко вдохнув и разведя руки, словно готовясь обнять этот прекрасный мир, словно готовясь к радостному полёту, Эккер.

– Просрали Россию!

Профессорша – руки в карманчиках синего университетского пиджачка – снисходительно улыбнулась. – Господа евразийцы сожалеют о вынужденном отдыхе от мессианства и жертвенности? – её интеллектуальное обаяние было неотразимым.

Однако мог ли возмущённый разум, вскипая, ощутить комариный укус иронии?

– Идеи глобализации – оружие новейшей бездуховной экспансии! Роханов-Ужинов не услышал тонкого голоска профессорши. Важно прохаживался под руку с Гульяновым и замер, чтобы повторно, громко настоять на своём под одобрительный кивок спутника. – Просрали тысячелетнюю Россию! В каганат превратили! Добавил с потухшим взором. – Лучшие мозги утекают, за углом посадка на автобус «Вологда – Франкфурт», так билеты на месяц вперёд распроданы, позор; и, выпрашивая сочувствие, на народного артиста глянул, тот кивнул – надорванное сердце Роханова-Ужинова подлечивала политическая лояльность Гульянова?

Мухаммедханов ласково обминал «Данхил». Вальяжный, расслабленный, он не позволял усомниться в том, что начинённый соблазнами мир вещей этой дивной ночью явно переигрывал мир идей.

– Утечка мозгов? Лучших? – таращась, бормотал Ванецкий, – нет, правительство работает, Дума законодательствует, мозги на месте.

Потухший, онемевший Роханов-Ужинов потёр грудь рукой.

– Сами признавались, Илия Илипповна, что предчувствуете беду, что нас ждёт много смертей, вот и я жду того же. Работы гробовщикам прибавится, – Мухаммедханов, сладко закуривая, сунул в огонёк зажигалки красные ноздри, поднял бархатные глаза, словно провожая унёсшуюся ввысь лазерную рекламку: «Гробы кедровые, душистые». – Вот вам, господа, первый симптом скорого кровавого бунта – хлеб дорожает.

– А как с бисквитами? – забеспокоился Ванецкий.

– Предчувствуя беду, не гоже её накаркивать, – рассуждала профессорша, – худо-бедно, но капитализм построен; Эккер с Аргановым согласно закивали.

– Чудный у нас получился капитализм – ступаю по ковровой дорожке, а боюсь провалиться в ад.

– Илия, дорогушечка, как йельские богословы порешили, бывает ли ад в раю? – мимоходом спрашивал Губерман.

– Рай – это супермаркет, где для богатеньких всё бесплатно? – семенил навстречу ему Ванецкий.

– Слыхали? Французы трест «Арарат» прибрали к шаловливым рукам.

– Аксёнов, что, пижонит или взаправду предпочитает исключительно отборным коньячком заправляться?

– Ничуть не пижонит! А коньяк он терпеть не может.

– Почему же пьёт?

– Чтобы не выходить из образа.

– ?

– Шутка!

– Умоляю вас, армянам-то, опущенным, не до шуток! Прославленный, ценимый сэром Уинстоном Черчиллем араратский брэнд злорадные французики переименовали в «Брэнди»!

– Ха-ха-ха! А кто науськал разбитного малого в толстовке разоблачать Довлатовский культ? Да так грубо, базар! И как доброго молодца-то в «Золотой Век» охранники пропустили?

– Умоляю вас, роли распределены! Одни плодят и пасут священных коров, другие их забивают…

– Третьи на плёнку снимают…

– Четвёртые монтируют, как хотят… как выгодно…

– Ха-ха-ха, пятые, послушные маркетологам, что надо присочиняют или вычёркивают… шестые денежки делят…

– И всё-таки, постмодернизм – мёртв!

Полоснул по довольным лицам гуляк прожекторный луч, в мочке Светиного уха сверкнул брильянтик.

– Формат, форматирование не сводятся исключительно к ограничению листажа, – занудно объяснял Головчинер, – это комплекс маркетинговых уловок, смысловых и стилистических отвязок и ограничений. Короткие мысли, короткие фразы, короткие простые слова. Да. Но формат – формат сам по себе – это не набор жёстких рамок, скорее, – жёсткий, своего рода подлинно-новый, обеспеченный компьютерными технологиями, коммерческий жанр. Главный, кроме краткости, признак? Пожалуйста. Все отформатированные слова непременно приобретают товарный вид, все слова, не только обложки, будто бы отглянцованы, даже грубые слова, даже мат, будто бы в предпродажном целлофане. И обязательно в целлофане том упакована холодная пустая насмешка, издёвка: всё катится не туда, всё не так…

– Иначе не купят.

– При том, что брежневизм, не говоря уж о сталинизме, покупатели целлофанированного чтива чтут как Золотой Век.

– А что учинили в «Золотом Веке»? Стыдно, хотя лично к Бакунину я не могу придраться. Рада, безобразная Аврова посрамлена, но само фарсовое награждение, несомненно, подводит трагическую черту…

– Даня, скажите, вы всё умеете точно вычислить… почему, когда я читаю классиков, что бы не описывали они, любые мерзости и ужасы, в тех же «Бесах», к примеру, я не лишаюсь тепла, душевного уюта, зато нынешняя чепуха в глянце окатывает могильным холодом. Скажите, скоро уже? Приближается Апокалипсис?

– Столько раз приближался, вечность испытывает нас постоянно, – протянул уклончиво Головчинер и, пожелав сослаться на развёртнутое авторитетное мнение Бродского, торжественно остановился. – Никогда не забуду нашей последней встречи, – вскинул голову, – был холодный, с утренними заморозками, март, как помнится, день Святого Патрика, ирландский праздник с парадом. На среднем Манхеттене конные полицейские загарцевали на перекрёстках, всё стало зелёным – пиджаки, плащи, шляпы и шляпки, даже белые гвоздики зелёнкой подкрасили, даже деревца до календарного срока зазеленели на ступенчатых террасах «Трамп-Тауэра», – Головчинер с артистическим вдохновением цитировал умным дамам своё эссе о прощальном свидании с Бродским, – тогда-то, подходя по Пятой Авеню к Пятьдесят Девятой улице, перед тем, как свернуть к «Самовару», Иосиф тихо сказал. – Взглянем в лицо трагедии…

Боже, до чего свежо и ритмично дышало море!

Белое платье мелькнуло во тьме ночной… – дрожал Валечкин голосок.

Кто он, кто? – гадал Соснин, присматриваясь к фланирующему бомонду, – с кем летала на Крит? Кто тот осчастливленный мистер Х? Неужто… увидел рядом с её рыжеватой головкой обритый наголо бликующий череп, впалые, с трёхдневной щетиной, щёки.

Сумочка мяукнула, Света достала телефончик, перламутровые ноготки были неотличимы от кнопочек. Молча послушала, переспросила шёпотом, – послать сигнал на его мобильник? Потом кивнула; чувствовалось, её пробила дрожь.

– Что это? – спросил Ук.

– Кое-что после вздохов при луне, – сказал, подходя Ванецкий.

Справа, над прибойной пеной, взлетели и упали, взлетели… упругая сила подкидывала попарно сцепившиеся тела; взмыла над платанами и кипарисами лазерная рекламка – «улучшаем качество спермы».

– Секс на батуте! – Света разомкнула уста, – клуб «Вдвоём» арендовал пляж у аквапарка, в клубе высоты не хватало, здесь – раздолье.

– Так и печень можно отбить, плашмя падают. Сколько синяков и переломанных костей будет после такого совокупления!

– А ещё призывают юношество к безопасному сексу, – покачал головою Ук.

– Они в прозрачных эластичных капсулах-постелях, в специальном белье и мягких костюмах, с датчиками, наподобие космонавтов. Видели процедуру-шоу примерки и подгонки капсул по телеку? Среди желающих-экстремалов отбоя нет – в глянце всё расписано в лучшем виде, сексологи проводят кастинг на совместимость.

Замигали огоньки, как светлячки, пробежало по волнам сине-сиренево-розовое сияние, разрываемое тут и там оранжеватыми вспышечками, зазвучал Скрябин.

– Датчики среагировали, оргазм, – объяснила Света.

– Рукотворная феерия! Все искусства вырождаются в зрелища, вы уловили убойную тенденцию, – расточал комплименты Аденьке Андрон Сергеевич, – и жизнь, задрав штаны, за искусствами к яркому зрелищу устремляется; Андрон Сергеевич звучно надкусил грушу.

– Сняв штаны, сняв, – поправил Ванецкий.

Приторно улыбавшийся Головчинер подошёл к Аденьке поцеловать руку, склонил седую, прошитую чёрными нитями голову; шокировал умных дам, те не понимали как дальше вести себя с серьёзным учёным, ставшим отступником.

– Всё-таки скандальная история с награждением, как в дурном сне, – Арганов сочувственно посмотрел на Аденьку, – кто бы подумал, что Бакунин… слов нет, хитёр, талантлив, умеет держать формат, но в этом забеге не считался даже тёмной лошадкой.

– Кто подкупал жюри, тот и подумал, – разрешил сомнения Арганова Ук.

– Марат Унгуров взбешён?

– Он не из тех, кто станет посыпать голову пеплом, он отомстит.

– Ещё бы, сверхприбыль увели из-под носа.

– Кто увёл? Кто такой шустрый?

– Опять «Мартини»? – спросила Света; наискосок, в углу балюстрады, белела тужурка бармена.

– А кофе можно?

– Здесь нет кофеварки, только фрукты, напитки, лёд.

Достав карточку, зашагала к бармену, однако Валечкино пение оборвалось, взревел какой-то зверь, что-то зарокотало, загрохотало, только что безмятежно прогуливавшиеся по террасе заспешили в услужливо распахнувшиеся стеклянные двери, хотя грохотало-то изнутри!

– Бежим, и мы бежим! – схватила за руку, – бежим, а то пропустим самое интересное в «Довлатовских чтениях»! На бегу Света одёрнула короткое золотистое платье. Одёрнула вполне безуспешно, и снова, снова одёрнула, как если бы вдруг решила прикрыть то, что до сих пор демонстрировала.

разогрев

На своём столе обнаружили початую бутылку виски «Johnnie Walker. Red Label», Алиса, наверное, развлекалась, но где был одержимый бесами Тима?

Несколько граней экрана тем временем расстались с болезненными последствиями финансового пузыря, лопнувшего-таки в Юго-Восточной Азии, отдались тематике «Довлатовских чтений».

По одной грани скользила реклама мероприятий: выставка собак-фоксов, конкурс сохранившихся забегаловок, ресторанов, завсегдатаем которых был Довлатов в лучшие свои годы; на другой грани застывали, красуясь по очереди, интерьеры охотничьего домика с ружьями на стенах, чучелами зверей и птиц, затем – вылизанной шведами, сиявшей стёклами и зеркалами «Европейской» и отдельно – «Крыши», где знаменитый фонарь пологого потолочного свода начал наконец-то пропускать дневной свет, затем – каких-то шикарных подвалов со столами под хрустящими скатертями, это были интерьеры ресторанов, обновившихся или пооткрывавшихся после смерти Сергея, однако именно тех ресторанов, завсегдатаем которых Сергей по мнению экспертов мог бы стать, если бы не умирал, – больше всех баллов эксперты отдали ресторану «Тинькофф», промелькнули сертификаты живого пива. На третьей грани экрана балабонили, толпясь, постреливая глазками, вздымая рюмки, какие-то старушенции с плохими зубами. Престарелые вакханки охотно позировали. Кому-то пришла в голову счастливая мысль отыскать девушек его мечты, всех их, оказывается, когда-то любил Довлатов, среди них провели соревнование, победительницам светило отправиться в плавание по дорогим местам, помянуть…