Текст книги "Приключения сомнамбулы. Том 2"

Автор книги: Александр Товбин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 80 страниц)

по ту сторону?

И тут с сухим треском разорвался холст, тут же, близко-близко – рукой подать – вытянулись по зелёной улочке с флоксами, георгинами безмятежные домики под черепицей, однако достаток и достоинство английской красной лишь на миг ослабили щемящую тоску стронциановой; куриная слепота цвела меж торчков обломанных, кое-где перекрытых железом и толем стен, над ними взлетал, загораясь на солнце, теннисный мячик.

сориентировался? (привыкая к переходному состоянию)

Перевернулся, не уловив миг переворота, повис. И…

И вспомнил, что уже шагал по млечному пути в тёмном замызганном коридоре, подумал, что теперь это не будет минутным касанием подошвами бездны.

И – почудилось – перевернулся мир, потянул его, внезапно лишённого центра тяжести, за собой, и он уже шёл по поверхности, с которой надёжно сцеплялись его подошвы, но поверхность, вполне твёрдая, гладкая, была сверху, над ним, он шёл по ней, как муха по потолку, а чужое небо вздувалось внизу, глубоко-глубоко под ним, он шёл по невообразимой изнанке реальности, тайную близость которой всегда ощущал, хотя не верил, что она, изнанка, достижима и постижима, и эта тайная изнаночная поверхность вела вдаль и уводила вглубь, и он, приноравливаясь к новым пространственным отношениям, упустил момент, когда небо плавно вывернулось из-под головы – он уже ступал по небу, погружаясь при каждом своём шаге в облако, проваливаясь в голубые просветы, и не понять уже было ему приливала ли к голове или, напротив, от головы отливала кровь. И он опять заскользил, заскользил в престранно выгнутой плоскости, опоясывавшей воронку, заскользил по другой её стороне.

И путаница, как показалось, кончилась.

Небо сияло над головой, он шёл по земле, остановился.

Оглянулся и – увидел руины.

развёртывалась композиция

Улочка с палисадниками, уютными домиками на стриженых лужайках стыдливо уползала вдаль и влево, пока не исчезла из поля зрения, на передний план не без сценического эффекта выдвигались многооконные остовы домов, рваные провалы в стенах, обнажавшие горы битого кирпича, искорёженного бетона, из которого, протыкая грозовую тучу, посетившую нежданно погожий день, торчали арматурные прутья.

За кучами строительного мусора пьяно качнулась многоэтажная башня, ещё одна – обе башни тяжело, будто устав, осели, взметнулась бурая пыль, встречный ветер бросил в Соснина клочья яркого целлофана, фантики, обрывок газеты.

Поймал на шелестевшем лету; читал, но ничего не понимал.

И – обрывок газеты был без даты, ни дня, ни года.

развёртывалось картинное время (вперёд, назад?)

Из-за скального остова с пустыми глазницами окон выехали на велосипеде двое мальчишек: один, сидя на багажнике, крутил педали, другой, на седле, рулил. Первый закрывал второму глаза ладонями, и они кружили, кружили, весело хохоча.

Машинально Соснин поднялся по трём ступеням, пересекавшим двор.

Слева, из подворотни, покатился волейбольный мяч, в просвете арки растерянно застыли загорелые волейболисты в плавках, купальниках.

Боялись запретного пространства? Или в…

Соснин ударил по мячу. Мяч не шелохнулся, нога отскочила.

Снова ударил по мячу, мяч медленно-медленно покатился в арку. И, чутко вздрогнув, взлетели обломки справа, наново склеились в стену, но контуры обломков обозначились трещинами.

А впереди, за опавшей грядой руин, за осевшей пылью, пусть и опасно покосившись, выросли башни.

Неуверенно – смогут ли продолжить прошлую жизнь? – постояли. Минутное каменное сомнение. У одной, словно в замедленной съёмке, начал отваливаться угол. И вот уже обе башни раскалывались, падали без надежд.

И упрямо надвигалась, фактурно замазывала небесный свод грозовая туча.

Темнело.

бенефис мертвеца

Замерцало телеэкранное окно в обломе стены, ещё одно, третье.

Полился Чайковский.

Сиреневатое дрожание укрупнилось – огромную сцену пересекал по диагонали фантастическими прыжками мускулисто-литой, затянутый в коричневое трико злодей. Соснин впервые видел Бакаева в свободной его стихии, на академической сцене, о, по эстрадке школьного актового зала Кирилл Игнатьевич, оказывается, вынужденно и стеснённо прыгал, как стреноженный конь, а здесь… упруго оттолкнувшись, он взлетал с остро вытянутой ногой и откинутой остро-профильной, устрашающе загримированной головой; чёрные изгибы бровей, режущий нос. Как неудержим, великолепен и лёгок был полёт зла! Волшебный взмах рукой, ноги растянулись в воздухе в идеальный шпагат, волшебник-Ротбарт, отринув силы тяготения, завис – гордо обозревал подвластный злу мир. И – мягко опустился в углу, у слюдяного озера, и с выверенным изяществом, но угрожающе-сильно, резко, рассек коричневой рукой зачарованную идиллию, а согнутая в колене нога скульптурно упёрлась в мшистый, из папье-маше, берег, брови съехали к переносице, Одиллия, склоняясь, оттопырила крахмальную пачку…

последний день Византии?

Музыка, пружинистые прыжки срезонировали с вибрациями стены? – отпрянул от окна, за которым светился телеэкран; на то место, где только что стоял, шумно упал балкон, поодаль снова грузно осела, погрузившись в пыль, панельная башня.

Из-за ближайшей, кое-как устоявшей стены накатывали волнами крики, уличный гул, гудки, Соснин торопливо взбежал по ступенькам, обогнул стену.

За стеной теснились люди, толкаясь, вытягивая шеи и поднимаясь на цыпочки… он снова очутился в толпе, только толпа эта…

Льцин, Льцин! – услышал, – Льцин! Соснин протиснулся, ничуть не удивившись тому, что очутился в Москве: сверху, от Центрального Телеграфа, схватив друг-друга крест-накрест за руки, спаявшись яростным возбуждением, растянутыми во всю ширину улицы Горького цепями спускались крепкие громкоголосые парни. Льцин, Льцин, Льцин! – скандировали, – фашизм не пройдёт! Льцин! Фашизм не пройдёт! Рядом с Сосниным разрыдалась интеллигентного вида седенькая старушка.

– Не хнычь, бабулька! – грянул крепыш в потёртой кожаной куртке, – сломаем хребет коммунофашизму.

– Долой путчистов! Долой! Долой!

– Что, собственно, стряслось?

– Как это что? Его насильно задерживают в Форосе!

– Где-где?

– На крымской госдаче, в Форосе.

– Кого – его?

– Вы что, издеваетесь?

– А кто такой Льцин?

– С луны свалились? Не Льцин, – Ельцин!

– Так кто он такой, кто?

– Смотрите, танки! – Соснина толкнули в плечо.

– Конец, конец! Едва родилась надежда, в перестройку поверили… – причитала старушка, тыча скомканным носовым платком в заплаканные глаза. Зеваки на тротуарах, парапетах, в окнах старого и нового «Националя» под ритмичные выклики – Ельцин! Ельцин! Ельцин! – всё ещё следили за энергичным шествием, но поперёк людским цепям выдвигалась из Охотного ряда со стороны Лубянки танковая колонна… шествие, обходившееся без вожаков, вдруг спонтанно развернулось навстречу замедлявшим ход танкам; людские цепи наползали одна на другую, смешивались. Толпа бросилась на головной танк, вмиг облепила, кто-то повис на пушке, смельчаков на наклонной броне, как мог поддерживал за ноги танкист, который высунул из люка башку в промасленном шлеме, похожем на сгнившую гроздь бананов.

Башни, пушки торчали из запрудившей уже и Манежную площадь толпы. Сверху же, от Белорусского вокзала, с грязными дымками сползала ещё одна – хвоста не было видно – танковая колонна.

– Долой! Долой!

– Что, что случилось?

– Понедельник, газеты не вышли. В Форосе арестовали, врут, что болен.

– А кто, кто послал танки? – вдруг вслух произнёс Соснин и втянул носом отравленный танковыми выхлопами воздух. – И скажите, кто такой Ельцин?

– С луны свалились? – повторно огрызнулась дряблая, измазанная помадой дама в больших зеркальных очках, явно не желавшая отвечать про Ельцина, ей было не до шуток. Дама строго повела выпуклыми глазами-очками, из коих на Соснина сдвоенно глянули его уродливо вытянутые физиономии. – Известно кто танки послал, они по трупам пойдут!

– Чего не хватало им?! – влезла костлявая карга, кивнула на кремлёвскую стену, – припеваючи, как у Христа за пазухой, жили, как сыр в масле…

– Будь проклят, век иллюзий, сколько можно безвинным кровью платить за них?

– Безвинным? В булочную ходили, молоко покупали, значит – причастны, ответственны. Искупать нам и искупать…

– Свободу провозгласили, юридическое отрицание коллективной вины…

– Военщина распоясалась, затопчет первые побеги свободы…

– Свобода самоценна, её…

– Только не у нас, не у нас, оболваненных…

– Подавят кучку недовольных, выкатят бочки, а, мертвецки упившись…

– Ничего себе кучка!

Толпу деловито взрезал медлительный грузовичок, из кузова росла в небо телескопическая опора с железной круглой платформой, на ней – две фигурки: мужская вела панорамную телесъёмку, женская, с растрёпанными ветром светлыми волосами, будто над всеми баррикадами вознёсшаяся Свобода, размахивала бело-красно-синим полотнищем.

– Против народа? Позор, позор! – срывался на крик, наседая на танк, измождённый, с лихорадочным блеском глаз, обмусоленной папироскою в углу рта серолицый мужичонка в стареньком и мятом костюме.

– У нас приказ, – виновато шевелил толстыми губами танкист, благодарно залезая грязными пальцами в початую пачку «Беломора» и косясь на развесёлых девах; повязав матрёшечные платочки, подбоченясь, они опоясали танк частушечным хороводом, устрашающе-бравый усатый майор в чёрном берете тут же разминал ноги, хмуро обозревал неуставную карусель и похрипывал в рацию. – Ждём приказа, ждём приказа, приём. На животе майора болтался коротенький автомат.

– Мало вас к стенке ставили, гадов, теперь не выкрутитесь, – цедил сквозь металлические зубы лысый плотный ветеран с орденскими колодками на поношенной груди, ухватив за лацканы народника с папироской, который на всякий случай опасливо замолчал; пытался высвободиться, пыхтел.

– Не связывайтесь с этим говнюком! – поймала народника за рукав дама в зеркалке, – палачи на пенсии истосковались по свежей крови, когда почуяли… упыри, упьются. Орденоносный ветеран с побелелыми от ярости рачьими глазками попятился.

– Долой!

– У них патроны кончились, – хихикнула, припомнив бородатый анекдотец, вертлявая раскрасневшаяся фоторепортёрша в голубой жилетке с бесчисленными кармашками и бесстрашно ослепила майора вспышкой.

– Сынки, я пирожков с капустой на Преображение напекла, горяченькие! – проталкивалась к танкистам с миской, накрытой платком, деревенского вида бабка.

Избавившийся от упыря-ветерана курильщик виновато зажал ноздрю, громко высморкался.

По крыше старого «Националя» расхаживали…

– Снайперы, снайперы! – зашептала дама, поводя зеркальными выпуклостями, и – отскочила; танк пукнул, жарко содрогаясь, задристал соляркой.

Фотокорка прицеливалась в обитателей крыши.

– Последний кадр свободы?! А завтра – шоры, кляп в рот…

– У снайперов патроны кончились, – развивала анекдот фотокорка, – а кляп…

– Х… им в жопу, цензорам…

– Расхрабрился, молокосос! В бараний рог согнут…

– Никакие это не снайперы, смотрите, там Вилен Фефилович, узник совести, мы с ним вместе десятку в Мордовии отмотали, потом в Пермской зоне голодовку держали! – хрипло демаскировался неприметный седоватый антисоветчик.

– Вот вам и перестройка. Всякая мразь воспрянет, а так надеялись, – с тихой плаксивостью, ничего не слыша, запричитала старушка, ища сочувствия Соснина. И вздохнула. – Теперь уже не распрямиться. И добавила. – Детей жалко.

– Х… им, пусть пососут! – грозил задиристым фальцетом баскетбольного роста мальчик, подкрепляя угрозу похабным жестом.

Снайперы-узники опасливо подошли к карнизу, на танки полетели листовки.

– Мы стали другими, мы больше не будем молчать, фашизм не пройдёт, – монотонно внушал микрофону, сжав поднятую ручку в кулачёк, бледный юноша в аккуратном синем костюме-тройке, при галстуке.

– Ешьте, горяченькие! На Преображение Господне испекла.

– Что, что всё-таки стряслось? – Соснин проталкивался в гомоне и треске моторов между тонувшими в выхлопах солярки танками и людьми, – осталась ли надежда на Ельцина? Если нет, то почему никого не хватают, по чёрным воронкам не рассовывают?

– Свихнулся?

– Но чего же они хотят? И армия…

– Спозаранку выболтали всё, что было на тощем уме, заткнулись.

– А потом?

– Потом – классический балет! С танцем маленьких лебедей.

– Нет, что потом будет?

– П….ц, п….ц будет коммунякам! – приседал на корточки и выставлял вперёд ногу в дырявой джинсовой штанине, радостно вопил волосатый прыщавый парень с гитарой. Вопил, вопил, по-юродски шлёпая себя по мокрому рту, – п….ц, п….ц! Словно обессиленный распиравшей его радостной вестью, которую отторгала недоверчивая, пуганая толпа, парень припадал к гусенице танка и бренчал, закусив губу, бренчал с дикой страстью, не боясь, что порвутся струны, и вопил, вопил. – П….ц, п….ц! И – счастливо взвизгивал. Волосатые его приятели-почитатели уже бесшабашно разливали по пластмассовым стопкам водку; к оптимистичной молодёжи потянулся старенький заморыш-пьянчужка со шляпою на затылке.

Девахи ай-лю-ли опять пошли хороводом.

Майорская рация хрипела, щелкала; затем матюгнулась.

Мотор отрыгивал зловонные клубы дыма.

Кренились над карнизом алебастровые мастеровой с молотком, колхозница с серпом и снопом колосьев.

– Алло? Редакция? – буднично осведомился увешанный космической техникой курносый веснущатый коротышка в красно-белой спортивной куртке, – записывайте…

Из окон гостиницы «Москва» вылетали листовки.

– По самым последним сведениям, полученным из компетентных источников, – диктовал коротышка, – Ельцин прибыл в Белый Дом, который, судя по обстановке, станет укреплённым центром организованного сопротивления путчистам.

– Сопротивление из Вашингтона? – непроизвольно спросил Соснин.

– Не с луны, с Марса свалился! – фыркнула очкастая дама.

– Мэр Собчак обманул засаду и сумел вылететь в… – листал блок-нот коротышка.

Листовки полетели и из окон обоих «Националей».

– Армия неоднородна, не буду называть фамилию полковника, героя Афганистана, который выразил готовность со взводом автоматчиков освободить форосского узника. Наш источник в окружении Ельцина подтвердил также, что генерал Лебедь, – коротышка повертел сферическую антенну, глянул в блок-нот, – генерал Лебедь…

– Кто в Форосе сидит? Кто такой Ельцин?

– С вами не соскучишься! – дама повертела у виска пальцем, обиженно отошла.

– Все к Белому Дому! Защитим свободу! Фашизм не пройдёт! – долдонил в микрофон бледный юноша в синем костюмчике, подняв над головой сжатую в кулак руку, – сегодня исторический день, сегодня мы сбросим коммунистический гнёт… толпа превратится в народ… Ельцин! Ельцин! Долой…

– Долой!

– Долой! Долой! Все – к Белому Дому! Все как один! Защитим свободу!

– Долой! Долой! Долой!

Толпа редела, оголялись грязно-зелёные бока танков.

Свобода в поднебесье устало помахивала древком, трёхцветное полотнище обвисало, подхваченное ветром, взвивалось.

Телеоператор, упираясь грудью в хлипкие перильца площадки, снимал круговыми обводами камеры тревожные колыханья людского моря, валящийся на головы символический алебастр.

Оседали клочья едкого голубоватого дыма.

Листовки, кружась, снижались.

в антураже преображения

Интуитивно снова отскочил от стены.

Услышал пальбу – тут, там с шорохом взмывали ракеты – изумрудно-зелёные, малиновые, жёлтые. Описав победные дуги, гасли.

Осела со звоном стёкол блочная стена, чуть дальше, за двумя могучими дубами, грохнулась крупнопанельная башня. Недавно о таком и помыслить было бы страшно, на остаточную прочность домов-угроз молились в ответственных кабинетах, а тут – дома, внешне вполне устойчивые, падали один за другим! Из падавших домов, за какой-то миг до их обрушения, выбегали, радостно крича и смеясь, чудесно спасшиеся жильцы. Многие, рискуя, успевали даже вытащить кое-какую мебель, телевизоры, весело расставляли в руинах стулья, накрывали столы… кто-то пел…

Рядом громко-громко запустили Высоцкого: если я чего решил, выпью обязательно… если я чего…

– Из окна своего кабинета на Старой площади выбросился управляющий делами ЦК… – знакомый голосок бойкого репортёра, – а ведь именно Кручина мог знать, где спрятано золото партии…

– Генерал армии Ахрамеев в генштабе повесился, слыхали?

– Вояка х….й, отвечать побоялся!

– Третий уже путчист-самоубийца! Другой-то генерал-армии, Пуго, милицейский министр, застрелился. Его брать с автоматчиками приехали, но он… кровищи натекло!.. И жену не пожалел, гад, прикончил…

– Ура, перестройка победила, ура-а!

У жарко запылавшего костра нетерпеливо толкались возбуждённые люди; дождались телевизионщиков, картинно принялись кидать в огонь какие-то книжечки в красном коленкоре. Из толчеи прытко выскочил на камеру чернобородый, губастый, в очках с красной книжечкою в руке, за ним – длинноносый, с язвительным ртом… и бледный человечек в круглых очочках тоже кинул свою книжечку в огонь, триумфально глянул в зрачки стрекотавших камер. Герберт Оскарович?!

– В огонь эти паршивые партбилеты, в огонь! Туды-растуды их! Торжественно, за райкомовскими столами, им билеты вручали, чтобы нами командовали, теперь в огонь их, в огонь! – приговаривал, прислонясь к стволу дуба, краснолицый белоусый старик в соломенной шляпе, – получали билеты, чтобы на виду и во главе быть, но партия нае… лась, они – опять впереди, герои х…ы!

– На волне Двадцатого съезда поднялись, поверили, что улучшат социализм.

– Вот-вот, им, мать их ети, волну вовремя подавай и веру, по-простому, без спущенной сверху волны и веры, они ни х… не могут.

Ветер прошумел в кронах двух красавцев-дубов… взлетели ракеты.

Ещё один дом, падая, утонул в пыли. Перестройка победила! Ура-а!

Дома-угрозы не дождались усиления по рецептам Романа Романовича? Их так и не успели спасти? Наперегонки валились… ура-а, ура-а-а!

Сколько радости, воодушевления! И чему радуются, лишаясь крова? Рушится всё, где жить будут, как?

Торопясь объяснить общий взрыв ликования, наперебой затараторили знакомыми голосами дикторы подрывных зарубежных радиостанций. Кто-то почему-то скомандовал отключить вой глушилок?

Всё, что понастроили, рушится, а погибших нет… – вдруг увидел за руинными нагромождениями фоновый высокий брандмауэр – сиреневато-серый, тронутый тёпло-розовой предвечерней подсветкой; брандмауэрная граница с небом заросла разновысокими, окантованными железом, печными трубами.

И снова что-то изнутри толкнуло, и глаза шире, чем обычно, открылись. Понял, что вернулся в картинный двор, пусть и изменившийся – двор, раздавшийся во все стороны, многолюдный, но – узнаваемый… арка подворотни, руинный провал.

Испытал внезапное облегчение.

Эпизод 4

вдоль неряшливых, хаотичных торговых рядов, к «Большому Ларьку»

На него смотрели полусонные мутно-фиолетовые глазки рыжего чао-чао.

– Недорого отдам в хорошие руки! – чернявая баба в накинутом на плечи цветастом платке с кистями, поцеловав, подняла щенка на руках.

Её рыхлая соседка постарше, матрона в болонье, присев, гладила двух асфальтово-блестевших дожат, которые спали в круглой плетёной корзине; у ног торговки, удостоверяя породу, гордо поводила слюнявой мордой догиня-мама с обвислыми розовыми сосцами.

Потянулась цепочка одинаковых, лузгавших семечки тёток с персидскими бледно-оранжевыми котятами, у одной, тоже в корзине, возились новорожденные голубовато-дымчатые сибиряки, у двух-трёх – сиамцы. – Сухие корма американские, сухие корма американские, – машинально бормотали торговки, едва Соснин замедлял шаги, принимались выкрикивать. – Как «Вискас» лопают, как лопают! Тут же, на занозистых, грубо сколоченных деревянных ящиках, в каких обычно гнила на овощных базах картошка, были выложены яблоки, луковицы. Над ящиками, с длиннющей верёвки свисали грозди бананов. У железной клети с арбузами на венском стуле дремал небритый кавказец.

Овощи-фрукты мирно соседствовали с мануфактурой, готовым платьем – узнал чёрное, с кривой полой и обильным серебряным шитьём платье; хватало и золотого шитья, разноразмерных блёсток, провинциальным шиком слепяще переливались жакеты, блузки. Образцы маек, трусиков придавливали на столиках, получившихся из ящиков, поставленных на попа, битые кирпичи, обломки бетона. Между ящиками теснились клетчатые, из клеёнки, сумки с товарами.

Толпа сгущалась.

Базарный гомон щемяще пронзала мелодия… мне бесконечно жаль моих не сбывшихся желаний… и только… воспоминаний… – долетало откуда-то из-за гомонящих фигур, из-за угла терявшегося вдали забора, к которому лепились наспех сколоченные из неструганых сырых досок и фанеры конурки; забор, кое-где и бока конурок, оклеивали листовки, шаржи, афишки, крохотные объявленьица; все бумажки прихватывались обрезками липкой ленты. А над конурками светились неоном буквы: построим «Большой Ларёк»!

«Петербург Бродского» – от неожиданности остолбенел Соснин – ведёт вечер Емельян Лейн, выступают: Айман, Головчинер, Уфлянд… стихи Бродского читает Григорий Козаковский… играет джаз, соло на саксофоне…

Чуть пониже – клуб «Тайная власть», снятие сглаза, хиромантия, астрологический календарь… «Секс по телефону», номера…

Ещё ниже: «Лечение грибковых заболеваний».

К помойке с переполненными бачками причалил неправдоподобно большой, сверкавший лаком и затемнёнными стёклами серебристый джип, помеченный на никелированном передке трилистником «Мерседеса». – Два рояля, – просунул деньги в окошко ближайшей конуры коренастый водитель в грубых ботинках, полосатых штанах в обтяжку и кожаном пиджаке. «Спирт «Роял», «Спирт «Роял» – разрешили недоумение Соснина самодельные надписи над окошками, на них он до сих пор не обращал внимания. – Пару «Сабонисов»! – потребовал очередной покупатель в коже и деловито запихнул в сумку две внушительные бутыли. – Мне «Распутина», чекушку, – прохрипел грязно одетый худощавый бродяга с распухшей рожей.

– Лицензионные сигареты, лицензионные сигареты… Разноцветные пачки, одна к другой, складывались в яркую, плоскую, затянутую целлофаном витринку, которая висела на шее низенькой пожилой, то ли переминавшейся с ноги на ногу, то ли приплясывавшей продавщицы. – Лицензионные, с фильтром…

– Турецкие или Египетские, мать? – наклонился гигант с квадратными плечами, облачённый в пиджак из изумрудно-зелёного сукна.

– Турецкие, сынок, турецкие.

Не нужен берег турецкий… – у Соснина перехватило дыхание: Клава, пионервожатая, торгует… Сколько морщин! Плохо припудренный посинелый носик, дряблые брыльца в прожилках.

«Евроремонт» – загоралась и гасла, загоралась и гасла неоновая реклама.

И аршинными буквами по шершавой, чудом устоявшей, растрескавшейся стене – «Кухни-Еврокомфорт».

на чужом пиру

За стеклом крохотного теремка неповоротливый усач водил ножом по сочившемуся жиром многослойному слепку бараньей туши, из оконца одуряюще пахнуло гнилыми помидорами, уксусом. Ну и вонь! Тошниловка! Гигант с квадратными зелёными плечами аппетитно перемалывал многослойный бутерброд могучими челюстями; под защитно-парусиновым, сшитым из армейских плащ-палаток, навесом, который натянули у горы искорёженного бетона, зелёноплечий гигант, не переставая жевать, загадочно бросил. – «Троечку»! Ему откупорили бутылку пива. В сварных решётках из арматурных прутьев, забранных изнутри фанерой или мятыми листами кровельной жести, зияли там и сям пробитые в фанере, жести, крохотные, как бойницы, окошки, в такие в тюрьмах арестантам подаются миски с баландой, тут, однако, наоборот, прохожие торопливо брали из окошек яркие банки, пакетики жвачки, шоколадки в глянцевых обёртках. Между самодельными неряшливыми киосками заблестел ресторан «Камелот», из-за витража поманили высоченные восково-стальные, до зубов вооружённые рыцари в латах, уютно затемнённые выгородки из брёвен и звериных шкур в виде украшенных орудиями пыток средневековых камер с приватными двухместными столами; на столешницах, исполненных из густо отлакированных срезов толстых стволов, горели алые свечи. За ближайшим к стеклу столом подняли рюмки щетинистый толстяк в обвислом свитере и тощий в эффектной, сшитой из разнооттеночных лоскутков, замшевой блузе; пока тощий пил маленькими глотками, толстяк уже прикладывал к тёмно-красным, как кровяная колбаса, губам белоснежную салфетку с рыцарским родовым гербом.

Давно не ел, однако не голоден, – удивился Соснин.

Вдали периодически раздавался грохот, словно взлетал реактивный самолёт, но это падал очередной дом, над бетонными обломками, над железными козырьками торговых конурок взметался пылевой смерч, который деловито разрушал ветер, только в пылу купли-продажи никто ничего не слышал, не видел.

«Петербург Довлатова», – уже не очень-то поражаясь, прочёл Соснин на афише, отклеившийся угол её шуршаще теребил ветерок – ведёт вечер… слово о Довлатове… Тропов, Уфлянд, Головчинер… поверх имён, фамилий – «Снятие половой апатии»… адрес… телефон… «Купим волосы», «Купим волосы». И – «Каббала как методика познания шестого чувства», а в холодном бледном небе, не дожидаясь темноты, задрожал неон: «Пузо от «Синебрюхофф», «Венская сдоба к кофе по-турецки», «Италия в вашей ванной. Посетите шоу-рум в керамическом раю, на проспекте Большевиков» – горевшие буквы плыли, ломались в слякоти.

Торговые ряды, обрываясь и склеиваясь, сворачивая, ответвляясь туда-сюда замусоренными аппендиксами, почти вплотную подступали к руинам; один дом свалился, так всё за ночь под водительством Филозова расчистили, а когда столько домов попадало… – присматривался к другому образу жизни Соснин. За остро-обломанной по верхнему контуру, скреплённой стальными накладками на болтах стеной, в случайно уцелевшем окне с чуть сдвинутой весёленькой ситцевой занавеской пировали, тучный бородатый тамада в жёлтой футболке бразильской сборной произносил тост. К подоконной части стены косо прилепилась рекламка с загадочным словом «евроремонт». По шероховатому цоколю, оставшемуся от многоэтажного дома, две девочки ловко рисовали цветными мелками; и кусок асфальта разрисовали на тему «пусть-всегда-будет-солнце»… из проёма в цоколе вышмыгнула крыса с кошачьими глазами. В соседнем проёме цоколя виднелся обтянутый испачканным кумачом гроб. И ещё гроб, подороже, из тёмного дерева, с бронзовыми ручками и придавленной блоком ячеистого бетона полированной крышкой. А какое жалкое зрелище являли отдельные уцелевшие пока что дома! – будто сотни уродливых сарайчиков, неровно сросшихся вместе по длине, высоте; фасады, худо-бедно придуманные и расчерченные когда-то, неузнаваемо искажались самодеятельными наслоениями, на лоджиях, кое-как застеклённых, частично залепленных листами волнистого шифера, громоздились поломанные шкафы, старые матрасы, лыжи и санки… широченные кривые швы между панелями, сколы и дыры грубо замазывались жирной коричневой мастикой. Попадались и вовсе причудливые дома-калеки – у одного была отломана верхушка, кровлю заменял кусок дощатого забора, обклеенный рубероидом, у другого дома – напротив – был выбит низ, выщербленный, отважно зависший угол искусно подпирался заведённым под скреплённые железными накладками панели кривым бетонным пилоном, тоже выщербленным, изрядно потрескавшимся, хотя «Салон красоты» с керамическим вазоном восковых фиолетовых хризантем у стеклянной дверцы всем напастям назло прислонялся к сомнительной опоре. И тенистые сады вдруг буйно разрастались меж мёртвыми остовами прошлого, но стоило присмотреться, деревья с лужайками оказывались их, садов, искусными фрагментарными изображениями на заборе, бетонном, с вафельными рельефно-гранёнными квадратиками, так же, как и деревянный забор, хаотично заклеенном афишками и объявлениями, шелудивые бумажные пятна чередовались с садами; за забором поднимались до небес стройные, с длинными решётчатыми стрелами, башенные краны, почему-то бездействовавшие. Присмотрелся внимательней – и краны были нарисованы поверх облаков на высоченных, много выше руин, щитах. А рядом, удачно подменяя секции свалившегося забора, на специальном щите благоденствовал многоэтажный фасад-красавец, из распахнутых, увитых тропическими соцветьями окон с горшочками патриархальной герани на подоконниках выглядывали счастливцы с растянутыми до ушей белозубыми ртами и наполненными пивом литровыми кружками в руках; не удержался, заглянул за щит – загаженная земля, забросанные мусором, кирпичным боем и обломками панелей гробы. Чёрная горка битых патефонных пластинок. Старинный, с протёртой тут и там болотной плиткой, лестничный марш, обречённо торчавший в небо.

Как прекрасны античные руины и как уродливы… и что за город из ларьков и расписных щитов, без тёплого света в окнах, перепляса огней, уличной толпы, алчущей развлечений? – едва успел подумать Соснин, как на глаза ему попались рекламные объявления. «Приглашаем в объятия одноруких бандитов! Все – в казино-стриптиз-массаж «Благородные дела благородных тел», все – в клуб Дзержинского». «Ресторан-бильярд «Демократический выбор», Ленинский проспект, дом номер…». К сколоченному из старых досок киоску поманили глянцевые открытки.

«Артишок» – было намалёвано на ларьке, буква «и» – поменьше прочих; арт и шок, – сообразил, подходя, довольный собой Соснин.

На открытках-обещаниях изображалось близкое будущее. Как славно вкрапливались в пышные кроны черепичные крыши, и улочка с флоксами виднелась вдали, через взятую крупным планом обшарпанную подворотню, на впечатляющем фоне башенных кранов.

Та же улочка вечером: в домиках, на террасках и в палисадниках уютно горели жёлтые и оранжевые фонарики, прозрачные силуэты башенных кранов эффектно расчерчивали атласный закат.

И бушевал фейерверк – огненные гирлянды, букеты. Шеренга прожекторов, попарно скрещивая лучи, выписывала множеством римских десяток на ночном небе круглую какую-то дату – насчитал аж тридцать десяток; в кириллице анилинового неона снова различил и загадочное словечко «евроремонт».

За забором выросла вдруг колокольня Владимирского собора с золочёным крестом, и весь собор за ней, чистенький, жёлтенький. Соснин дёрнулся поскорей свернуть, побежать к собору, чтобы выбраться на Владимирскую площадь из гнусного ларькового лабиринта, но забор тянулся, тянулся и ни щёлочки, ни дыры, колокольня маячила, пока её не заслонил зубцами и пиками краснокирпичный замок, защищённый собственным краснокирпичным забором, который копировал кремлёвскую стену. Замок с окнами-бойницами изобиловал украшениями из кованого железа: в крутые скаты медных позеленелых крыш вцепились когтями стилизованные металлические павлины, чьи хвосты свисали на фасад, не смущались заслонять окна; на каминную трубу, сложенную из рваного карельского камня, уселся, забыв сложить крылья, металлический же орёл. Когда, наконец, миновал эти нагромождения чарующего абсурда, колокольня исчезла.