Текст книги "Приключения сомнамбулы. Том 2"

Автор книги: Александр Товбин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 68 (всего у книги 80 страниц)

– Внимание, автомобильная авария на углу Стремянной улицы и Владимирского проспекта привела… стоит Загородный проспект, пробка – от Звенигородской улицы до Владимирской площади, затруднён поворот с Разъезжей…

Всё ещё борясь с приступом анемии, мысленно перетасовал выступы, запады и скруглённые нишки, канавки, пилястры, карнизы. Взаимозаменяемость черт на загримированном лице симулякра? Никто бы, уверен, не заметил разницы, так ли сопрягай, иначе – никакой фактурности, все черты-детали безупречно подогнанные, заглаженные, с волосяными швами. И – неутолённая юношеская мечта вновь настигла его? – удайся ему без потерь для зрительного восприятия перевод в слово всего того, что он видел сейчас и здесь, получился бы патологически боявшийся естественности, принимаемой за косноязычие, текст, в нём, этом гипотететическом заглаженном тексте, не было бы ни одного корявого слова, ни одного синтаксического сбоя.

– Литейный тоже стоит на всём протяжении – затор от Невского до моста. Итак, внимание автомобилистов! – сплошная пробка, стоят в обе стороны Литейный, Владимирский, Загородный.

Некому доверить сомнения, не с кем поделиться догадками – не было рядом Бухтина, Шанского, не с кем было всё-всё, чем донимала отлакированная действительность симулякра, безотлагательно обсудить, затеяв жаркий спор о пугающе-новых сущностях, дискурсах, спор с неистощимым запасом аргументов в защиту самой уязвимой позиции, и не было Бызова, неподражаемого Бызова, способного, помрачнев, одним махом доказать «от противного» что-то не приходившее им, заспорившимся, на ум, что-то воистину неординарное, кстати, именно Бызов, кто же ещё, сравнивал их, упрямых и безнадёжных искателей первооснов, с мухой, которая без устали буравит, жужжа, стекло. И все их давние и недавние споры, чудесно склеившись в строку, но не подчиняясь никакому ранжированию, никакой логике, хронологии, пронзили хаос сознания этой бесконечной, с убористо набранными словами, строкой, несущейся из пустоты в пустоту, споры и впрямь были бесконечными, прерывались многоточием лишь тогда, когда иссякала выпивка, пора было расходиться, но и на ночных улицах, расставшись, рассуждая сами с собой, продолжали мысленные баталии, разминали дерзкие несуразные идеи, иссушали их своим настырным интеллектуальным изяществом… умчались грёзы… и – вернулись, вернулись, – чтобы устоять, схватился за чугунную перекладину на спинке скамьи, ибо побоялся выпасть в окно, – в остром, влекущем ракурсе, устремляясь к неровному асфальтовому дну колодца, зажелтели продырявленные блеском стёкол стены двора, из дальнего угла, из-за помойки, выпрыгнул и сразу впрыгнул в глаз зайчик, и тут же, ослепнув, увидел Соснин сверху, уже из Валеркиной кухни, многооконную овальную трубу, где гуляло гулкое эхо умерших голосов, и вот уже окно поменялось, он лежал, дождавшись своей очереди вкусить смертельного риска, поперёк широкого подоконника в гостиной, Шанский с Бухтиным, хохоча и балагуря, держали за ноги, чтобы не вывалился, слева, за гранью графитно-серого эркера, в перспективном небесном просвете Загородного маячила колокольня Владимирского собора, до поглощения которой хрусталиком по условиям головокружительного эксперимента, собственно, и надлежало вытягивать, откидывая голову назад, шею; эркер слева темнел близко-близко, косой взгляд ощупывал все крупинки на штукатурке, внизу, как рогатый жук, проползал по чёрной узорчатой брусчатке троллейбус, его обгоняла, газуя сизым бензиновым дымком, одинокая горбатенькая «Победа», да и сам-то Соснин покорно вышагивал по противоположному тротуару Загородного, заведённо, день за днём, год за годом, в школу, из школы. В любую погоду, но, чаще всего, под моросящим дождём возвращаясь домой, заглядевшись на собор, сказочно выраставший на фоне неба, спотыкался за шаг до площади о ступеньку угловой «Чайной», а тем временем громовержец-Бызов подначивал. – Илюшка, не трусь, высовывайся подальше, хоть что-то невиданное, прощаясь с жизнью, увидишь, всё равно ведь Валерке с Толькой тебя за грязные ботинки держать противно, сейчас всё равно отпустят, чтобы поскорей вымыть руки, однажды, и правда, едва не отпустили от неожиданности, Юлия Павловна врасплох застигла, раньше срока покинув свой пост в театральной кассе.

– Внимание, последствия автомобильной аварии на углу Стремянной до сих пор не устранены…

В который раз растерянно осмотрелся.

Плывучий блеск, текуче-яркие пятна; прочной, твёрдой была лишь чугунная спинка скамьи.

Чувствовал, размышления его не имели выхода, как не имело выхода и само пространство. Искусство отменила бьющая по глазам искусность? Искусность нахраписто-демонстративная, доведённая до комбинаторного автоматизма, что с того? Попробуй-ка достигни этакого пластического богатства хилым своим умом, вообрази и скомпануй из разных, едва ль не враждебных дисперсных форм-содержаний какой-никакой ансамбль, удержи в голове связи между бесчисленными фрагментами, изобрази затем столь затейливое сочетание несочетаемого посредством тушевых линий, проведённых рейсфедером по рейсшине, угольнику, пусть по лекалам. Дудки! Рейсфедеры, циркули, прочие чертёжные принадлежности традиционно оснащали ведомую чувством и умом руку, а здешние пластические фантазии воспринимались поверх чувств и разума, гипнотизировали, словно оцепеневший в гордой неестественно-эффектной позе монстр-культурист, фальшивым напряжением всех своих глянцевитых мускулов; можно ли не ощутить тут никчемность готовальни, потешных её игрушек? – тут порезвился всесильный мозг-инструмент, тогда как приставленный к нему для сотрудничества и даже для руководства зодчий охотно покорялся тишайшему помощнику-властелину, подлаживался к его вкрадчиво-неукротимому норову и скрытным повадкам; какие там поиски, эскизы, – эклектичная вседозволенность не нуждалась в художнических страстях, душевных терзаниях, никто из причастных к созданию этого заражавшего анемией чуда, наверняка, не страдал, никто себе в отчаянии не перерезал горло. Урок не в прок. И никто… Хм, когда всё это было? Гримаса творческой боли исказила скуластый, с глубокими глазницами, лик великого скульптора, – хм, мучительное отсечение лишнего; горка осколков белого мрамора, принесённых в жертву Давиду. Но что отсекалось и отвергалось во имя прохладной пространственной квазискульптуры «Плазы-Рая», которую не охватить взглядом? Новая безотходная технология предъявляла свою, также безотходную, идеологию? Безыдейную, но – всеобщую, с ласковой неумолимостью подавляющую всех и вся иллюзорную идеологию симулякра? Чего ради, однако, анонимным инструментальным разумом в симбиозе с исподволь подавленным им зодчим-подручным демонстрировались вымученно-вычурные умения? Прозрачные намёки на хрестоматийно-знакомые памятники, игривые подмигивания их деталям, досадливо-дешёвые шуточки с их золотыми пропорциями ничуть не помогали вникнуть в умыслы мозга-инструмента, чьё стратегическое могущество не вызывало сомнений.

Не мозг-инструмент, а торопливое, уставшее от собственной торопливости божество, заранее отпустившее зодчим-подручным все творческие грехи?

С какой стати отпустившее? Вроде бы всё сходилось – в угоду безоглядно заспешившему времени?

Часы, однако, стояли.

Тупо посмотрел в витрину-экран турфимы.

«Приглашаем в круиз, приглашаем в круиз на суперлайнере с заходом на Галапагосские острова в период совокупления гигантских черепах… вы увидите, если хватит терпения, самый длительный половой акт».

«Где начинается круиз»?

«На нашем сайте…».

Мажорно взлетели и замерли над пилонами бизнесцентров, универмагов грозди и гирлянды ларьков.

Один ларёк, верхний, с баром «Седьмое небо», красовавшийся на многоэтажном рустованном утёсе, который, гласила реклама, вмещал супермаркет роскоши и был сложен из пухлых, облицованных анодированным аллюминием блоков, будто бы специально для Соснина – чур, не видимость ли инобытия всё-таки перед ним? – скопировал Ласточкино гнездо, чуть пониже романтического замка-ларька, на скальном уступе, росла одинокая стройная колонна с кудрявой коринфскою капителькой из малахита… белоствольная, беззащитная… над бездной. Что ценилось в недюженном пространственном образовании самим творящим мозгом, или, если угодно, симбиозным автором-компоновщиком? – внезапно упавшая тишина поглотила музыку, голоса, Соснин, всё ещё вопросительно озиравший равнодушно-лукавое произведение абстрактного божества, наконец-то нашёл развеселивший его ответ – в ранг хорошего, тонкого вкуса возводилось пародирование безвкусицы. Вот так площадь! Впрочем, сравнение хромало; допустим, языком неразборчивой полистилистики пародировался облик условной исторической площади, при том, что новомодная площадь, пространство безвкусицы и пародии на неё, была без ратуши, без кафедрального собора, и была она, большая-большая, под крышей, вернее, под множеством причудливо пересекающихся щипцовых, вспарушенных и плоских стеклянных крыш, допустим. Однако пластическая усложнённость и спонтанность любого натурально-старого города обуславливались наслоениями лет, из-под них мог лишь тайно светиться исходный план, а разнообразнейшие и, слов нет, соблазнительные для глаз и кошельков чертоги пронумерованных наслаждений, обступавшие, теснясь, площадь, старательно – до натужности – имитировали спонтанность, но не имели шанса набухнуть прошлым, ибо ни на грош не зависели, как казалось, и от запросов настоящего, тщились поскорее над ним подняться. Площадь, чертоги, по сути ничему не наследуя, ничего заранее не отбраковывая, фамильярно выпячивали известные, навскидку выбранные, собранные вместе формы и стилевые эмблемы, лишённые пор, способности что-либо впитывать, сохранять, и, похоже, доведись скороспелым формам-гибридам, формам-эмблемам много пожить на свете, они так и не обрели бы заслуженные трещины и околы, не ощутили бы бега лет. В несокрушимой самонадеянности отблескивали мраморные грани, стёкла, зеркала, судьбы новоявленных гедонистов, осаждавших прилавки лощёного «Рая», этой изобильнейшей площади под стеклянным небом, никак не сцеплялись с дышавшими замогильным холодом откалиброванными камнями: вопреки кипящей многолюдности, площадь казалась всеми и навсегда покинутой уже в миг окончательного её оформления. Каким одиноким почувствовал себя вновь Соснин сейчас и здесь, в раю, каким одиноким! И то правда – умирая, никто и частички души своей не оставлял здесь после себя на одаривающей лишь суетой, пестротой и взрывами опустошающего веселья площади…

Площади, на которой бушует вечная ярмарка.

– Внимание, внимание! Спонсор – транснациональная корпорация программного обеспечения… На эстрадке разбитной толстяк в тельняшке, коротких парусиновых брюках, с носовым платком на голове, завязанным на углах-концах четырьмя узлами; форсируя одесскую интонацию, представлял участников пляжного скетча, которые под аплодисменты с наигранной прытью выскакивали друг за дружкой из-за тряпичной кулиски: Инга Файл, хозяйка увеселительного заведения… Ха-ха-ха, – задастая дебелая блондинка раскланялась. Зиновий Принтер, её партнёр и любовник… – Спарринг-партнёр! – подсказал кто-то из весёлых, находчивых, – х-ха-ха, задохнулась благодарная публика. Поклон, расшаркивания. Ха-ха-ха-ха! – взрывались зрители-слушатели, едва толстяк называл новое имя, – Иван Абрамович Сайт, белоэмигрант, обедневший потомок владельцев пляжа, Бен Хакер, правозащитник, кузен Сайта, Сергей Сервер, племянник Принтера, преуспевающий израильский бизнесмен, Юлий Юзер, его сводный братец, старшеклассник математической школы, возмужавший после ночи откровений в заведении мадам Файл. Савва Блоггер, независимый депутат Государственной Думы, оппозиционер, Григорий Сканер, диссидент-невозвращенец, сотрудник радио «Свобода». Проворный, вооружённый портативным компьютером Юзер, выскочив, прижимая к груди плоский чемоданчик, изловчился сделать кувырок через голову, как-то неловко вышло, изобразил смущение. – Будет перезагрузка, готовьтесь, готовьтесь к перезагрузке, – оповестил Юзер и сделал ручкой, словно вправив себе мозги, и решился повторить кувырок. Ха-ха-ха, за ближайшими столиками покатывались от хохота.

Над чем смеются? Хм, Иван Сайт… сайт… Прочь, прочь…

«Обеспечиваем прозрачность любой компании» – промчалась над головами лазерная рекламка, следом – ещё одна:

«Приглашаем в виртуальное путешествие по Великой Октябрьской Социалистической Революции! Желающие смогут выпить на брудершафт с Лениным, переспать с Крупской, арестовать Дзержинского, подёргать за усы Сталина».

– Кто на «Нормандскую дырку», прошу ко мне, кто на «Нормандскую дырку», спешите ко мне, – выкрикивала в подведённый к губкам на изогнутом стерженьке микрофончик смазливая девица с плакатиком на высокой палке, она поднимала плакатик повыше, чтобы увидели издали; вокруг неё столпились предвкушающие обжоры. – Первый сеанс через десять минут, – девица повторяла приглашение по-французски. Ну да, ту самую, что стояла у дверей «Ontrome», у музыкальной шкатулки, сюда перебросили. Однако не далеко, не далеко. Присмотревшись, потрясённый Соснин сообразил, что и французская кондитерская совсем рядышком, пониженный отсек зальца, примыкавшего к «Плазе…», перекрывали сетчатые своды «под готику», они плавно перетекали…

Ну да, «горячие круассаны к холодному пиву», причём круглосуточно, обещала оборотная сторона плакатика, который, вставая на цыпочки, поднимала девица, успевая при этом выстреливать из специального изящного пистолетика лазерными рекламками: «Засахаренные фиалки из Тулузы», «Засахаренные фиалки из Тулузы». Но как всё сближалось, соединялось? Где «Ontrome» и где…

Или сам перемудрил?

Нет. Подлетела по-балетному бесплотная милашка в передничке поверх бирюзовой туники и белоснежном крахмальном чепце, подлетела с берестяным подносиком на вытянутых руках, инкрустированным крохотными ломтиками сыров, вдобавок вручила рекламку: триста сортов к юбилею… вспомнил стилизованную, лихо подмигивающую Новой Голландии арку, но где она, та кирпичная арка, и где…

– Холуи-то им таскают и таскают полные подносы, таскают и таскают!

– И все всё подряд уминают, и змей с червяками, всё!

– Богатеи и есть богатеи!

– Взорвать бы их на х… всех, взорвать…

– Баб ихних видел? Глянь в щёлку – длиннющие, кожа с костями, пощупать нечего, а украшения – зашибись!

– Если жопа плоская, украшай, не украшай, один х…

Не заметил, как приблизился к ширме; отошёл, смешался с толпой. Экран был, похоже, почти готов.

«Хотите прозрачности? Мы ждём вас!» – лазерная рекламка взмыла, растворилась над баром «Седьмое небо», под стеклянной крышей.

«Продаётся и покупается всё, что душе угодно! Мы ждём вас!» – ещё одно воззвание унеслось под крышу.

– Сколько денег вбухал Сорос в «Конец истории», где результаты?

– Какие результаты? Разве история не кончилась…

– Устричное пати в один сеанс будет?

– Гебуха всё прихватила, душит и душит…

– Куда мы катимся?

– Риторический вопрос!

– Умоляю вас, спросите кремлёвских силовиков и цензоров!

– Ещё и надвигается третий срок… читали Мухаммедханова?

– Дописал трилогию? Ха-ха, трилогию о третьем сроке, боевитому Устаму Султановичу не откажешь в последовательности… В клубных пиджаках, с бокалами.

– Нет, пока два тома…

– Безбожно засорён дешёвкою книжный рынок…

– Скороспелые продукты клипового мышления…

«Мобильные телефоны для мобильных людей», «Мобильные телефоны для мобильных людей»… буквы растворялись под крышей.

– Клипового безмыслия…

– И вокруг сплошная виртуальщина. Как в балагане – всё крутится-вертится днём и ночью, весело… будем здоровы!

– Пока не кокнут!

– Чего от него ждать? Массовых репрессий? Когда со свечкой в церкви стоит, мороз по коже.

– Умоляю вас! Слабоват, чтобы душить по полной программе… ну, будем здоровы!

– И что же?

– Устрицы из Бретани, их в специальных вакуумных контейнерах перевозят…

– Что-нибудь выборочное учинят православные чекисты, кого-нибудь для острастки выберут и посадят на диету в Лефортово, чтобы другим не повадно было… – кому как повезёт, кто не успел, тот опоздал…

– Что не успел? Смыться?

– Блеск!

– Шик, блеск и хорошая перспективка! Ваше здоровье…

– И грузины вооружаются, на Кавказе вот-вот бабахнет…

– Умоляю вас, побросают оружие и разбегутся…

– Они всегда начинают драку, потом бегут…

– Жизнь дороже…

– А как поют, как поют…

– Мне, помню, к лобио кувшин крестьянского «Саперави» подали, густого-густого, на бокале оставался лиловый след… и пели, до утра пели…

– Кто их вооружает так? У них, гуторят, и гаубицы дальнобойные есть, и армейские джипы-«Хаммеры» с пулемётами на быстром ходу…

– Там, в «Хаммерах», и электроники набито до грязи, чтобы ночным боем руководить, даже пулемёты ночного видения.

– А я на х… загнал свой «Хаммер», «Мерседес» шестисотый взял.

– Надоело людей пугать?

– Блеск!

– Скромнее надо, скромнее. Чтобы не пугать слабонервных, я на «Саабе» шведских социалистов езжу, не жалуюсь.

– Блеск!

– Это американы из Вашингтонского обкома пугают, грузин науськивают, нам фитиль хотят вставить…

– Им бы кто фитиль вставил, достали…

– Американам? Умоляю вас, они всем миром владеют, всех, кого захотят, бомбят…

– Не надорвутся?

– Скорей бы…

– Боже упаси, вслед за долларом всё повалится…

– Вот наши чекисты, зелени нахапавшие, засуетятся! Что тогда с нами будет?

– Загонят в осаждённую крепость?

– Типа того…

– Нет, я же сказал, – посадят кого-нибудь для острастки… Властям-то, силовикам с либералами, грызущимся между собой, валится ли доллар, не валится, что принципиально делать?

– Удерживать власть – надавливать, тянуть резину, волынить…

– А шатким миром пусть китайцы, потеснив американов, владеют, пусть они теперь надрываются…

– Государственная философия?

– Типа того…

– Блеск!

– В детстве, когда я была моделью… видели «Девочку с лейкой»?

– Забудьте!

– Ха-ха, дамоклов меч – из картона?

– Ума не приложу…

– Больше пейте…

– Даю на отсечение…

– Поверьте, господа, при любой государственной философии без настоящих репрессий не обойтись. Осаждённая крепость – это оптимистичный сценарий. Грохнутся нефтяные цены и что останется хозяевам жизни делать? Тут уже выборочными посадками не ограничиться. Голодным и озлоблённым надо будет трупы наказанных предъявить, горы трупов…

– Знаете как гениально гильотина устроена? Засовываете голову, ха-ха, в круглую дырку и ждёте, когда на шею упадёт нож…

– Умоляю вас, сначала допьём шампанское…

– Устрицы лучше, чем Вука-Вука стимулируют! Слышали? Казанова каждый день съедал дюжину устриц…

– И запивал шампанским! Будем здоровы!

Памяти великого барда! Памяти великого барда! – Эта женщина в окне в платье розового цвета, – приторно запел с эстрады женоподобный тенор с кошачьей мордочкой.

В проёмах сияли мониторы, синие, голубые.

– Рейтиги последние получили?

– Телевизионные?

– Страны! Поздравляю, уже ниже, чем Зимбабве, скатились…

– Зато по уровню коррупции поднялись – на шесть пунктов обогнали Нигерию…

– Не заказали ли лестные нам рейтинги пропагандисты и агитаторы из вашингтонского обкома?

– Умоляю вас, во всех нефтяных странах третьего мира такой бардак…

– Зимбабве не нефтяная страна, там людей кушают…

– Мы что кушать будем? Рост экспорта замедляется, где деньжат возьмём на пропитание?..

– Нечем торговать, кроме нефти и балетного нафталина…

– Нафталин – для салонного приличия. А нефть и газ надёжно текут за кордон по трубам, нефть и газ, пенька-то кончилась, ха-ха, не плачьтесь, экспортные денежки за нефть и газ обратно текут, в казну…

– Устричное пати в котором часу?

– В казну? Умоляю вас, в закрытые фонды, где рассажены свои люди…

– Он что, генерал ФСБ?

– Нет, генералы сейчас для мебели в корпорациях, для имиджевой солидности, сейчас, ха-ха, подполковники из разведки деликатные делишки вершат! Шустрый, быстро стал у общака на раздаче, там контора в конторе, денег навалом. Я за зубчатой стеной справлялся – самые лучшие рекомендации, любых западных инвестбанкиров обштопает…

– Я бы с ним не пошёл в разведку…

– Блеск!

– А вас позвали? В разведке той дикие делят бабки…

– Блеск!

– Да, шик и блеск! ФСБ инвестирует направо-налево, потом генералы по команде подполковников для маршалов прибыль лопатами загребают… и сами подполковники не в накладе…

– Вишня в ликёре, вишня в ликёре…

– И у газпромовских мальчиков денег куча, уже не знают куда вложиться… видели новый высотный офис?

– Карманы лопаются! В нищем Питере и то надумали небоскрёб зафигачить…

– Я вчера из Эмиратов, вот где небоскрёбы!

– Да, напротив Смольного…

– Басилашвили вроде бы против…

– И Фрейндлих против, там грунты слабые…

– А Боярский с Розенбаумом – за!

– Конфликт интересов?

– И фонтан у Биржи забабахали! Самый большой в Европе. На газовые денежки прямо из Невы бьёт… украсили самое красивое место…

– Умоляю вас! Я на экономический форум ездил – ни х… не видно вокруг! Ни Биржи, ни Петропавловки. Одна вода… стена воды до неба!

– Ха-ха, им, углеводородным олигархам, большой фонтан подавай, как всеобъемлющий образ ихнего изобилия! Нефтяной и газовый фонтаны, ха-ха, для них сливаются в фонтан долларовый. Вот и на нищих не жалко было потратиться, нищим подарили стену воды и музыкальное шоу, с цветной подсветкой!

– Как у Скрябина?

– Громче! Уши закладывает…

– Тому, из «Позы», ну, тому, который газпромовскими шоу из Надыма заправляет теперь, так в рыло хотелось дать, руки чесались…

– Ха-ха, ему дашь, его унгуровские бойцы из продюсерского центра крышуют…

– То-то обнаглел! Двухдверная спортивная BMW, ураган…

– «Позу» переформатировали уже?

– Без промедлений! Видели разворот о свадьбах черепах на Галапагосских пляжах?

– У черепах медовый месяц, а денежки Унгурову капают…

– Унгуров, пока за океаном черепахи е….я, зарабатывая ему на бензин, у себя на Сардинии гоняет на «Ломбардини»… Отчаянный, по горным дорогам… другой давно бы в пропасть свалился…

– Если в финансовую пропасть не ухнул, когда был кризис…

– Отчаянным везёт…

– Ваше здоровье. Как вы-то по Италии прокатились?

– Славно, с навигатором!

– Не барахлил?

– Нет, у меня американский…

– А мне не повезло, кормили паршиво… надоела их паста…

– Вишня в ликёре, вишня в ликёре…

– С оркестром и речами питомник вишнёвых саженцев заложили, прослезились, потом… безумец-изобретатель подвёл… саженцы вымерзли, а Шалодомов – денежки отмыл, вроде бы чистенький…

– Он, гуторят, дефолт готовил, помогал, кому надо, серые банки брать…

– Унгуров не устаёт удивлять, как вам последний его проект?

– Писатели на льду, в цирке? Унгуров – молоток! Внедрит эффектную антигеморройную профилактику! Вынудит писак оторвать зады от стульев, заставит потешить публику, на халяву теперь миллионы за «Большую книгу» давать не будут!

– Аксёнов, отрапортовали из-за океана купленные Унгуровым корреспонденты, не исключил своего участия…

– Вася не одинок! Многие писаки руки-ноги готовы переломать, лишь бы на виду оставаться…

– Шоу превыше всего… властителей дум превращают в массовиков-затейников!

– Как вам…? Чем не шоумен? Ух, как вверх попёр…

– Ещё бы, потомственный чекист, питерец…

– Ого! Опять есть биографию делать с кого…

– И ради чего сплотились, попёрли? И душат, душат…

– Умоляю вас! Спешат активы хапнуть, переделить…

– И всё же кто…

– Душитель свободы ваш Путин, вот кто…

– Побойтесь бога, кого он задушил? Всего-то отвадил Гуся, Берёзу и Унгурова ногами открывать кремлёвские двери…

– Руками – можно?

– Не всё сразу!

– Гуся с Берёзой так отвадил, что в бега куда подальше пустились…

– Умоляю вас, пора было еврейский капитал приструнить…

– Унгуров? Он свой, за страну болеет, и Патриархат в Кремле за него просил…

– Здоровья ему, богатырского…

– Умоляю вас, нам тоже здоровье не повредит!

– Блеск! Ещё подлейте…

– Вчера я во Франкфурте пересаживался, так Унгуров в ресторане подливал и подливал себе, в хлам накачался, когда его утихомирить хотели, на немца-официанта полез с кулаками, потом михайловский гимн запел…

– Я и говорю, что он свой…

– Если свой, то только наполовину! Отец у него мулле касимовскому прислуживал, точно знаю…

– Свой, свой в доску, мусульмане наши братья на век…

– А я говорю – душитель! И с диктаторскими замашками! Собрался на третий срок, предал великую идею свободы…

– Уверены, что собрался?

– Не сомневайтесь! Свобода медным тазом накрылась, но мы…

– Вы… вы – бесы, господа левые либералы! Всех через коленку согнуть хотите.

Иди, смотри… Старался не терять из виду Тиму; смотрел и слушал.

– Вы сами, вы сами, бравируя своим консерватизмом, смыкаетесь с демшизой!

– Чтобы гарантировать стабильность, спонтанные позывы и прорывы свободы осталось взять в интеллектуальную раму… Не Арганов ли? Сошёл в рай с телеэкрана, пора выпить и закусить? О, не один Арганов сошёл, не один…

– Согласен, согласен! И всё-таки мы, замыкаясь в умозрительных схемах, постыдно не любопытны, не хотим замечать сколь естественно новизна прорастает снизу, из гущи народной, вот, к примеру, по пути сюда… – Соснин обернулся на голос Эккера, и он с экрана сошёл? – По пути сюда набрёл на площадку, где мило играли самодеятельные музыканты! Там стояла когда-то Шереметевская усадьба, шумели вековые дубы, но время, время… и вот дубовые пни заботливо обнесли чугунными столбиками с цепями, отвели в сторону шоссе, на петле бывшей дороги, огибающей пни, из бетона отформовали…

– Это там, где вечная теперь пробка?

– Да, да! – возбуждался Эккер, – и автомобильная пробка убедительнее, чем статистика, свидетельствует об укреплении среднего класса, все на машинах, средний класс – залог стабильности.

– Стабильность не в пробке у пней, а за кольцевой дорогою поищите!

– Что я за кольцевой дорогой не видел?

– Не видели, как народ живёт!

– И как же?

– Как в Африке! Только мёрзнет.

– Укрепление среднего класса? Стабильность? К взрыву идёт дело, господа либеральные мечтатели, к страшному кромешному взрыву.

– Личное мнение изволите излагать, Устам Султанович, или всего Исламского Комитета? – съязвил Арганов.

– К взрыву?! Оглянитесь по сторонам – мы собираем камни! Разве здесь, в «Плаза-Рае», не бросается в глаза благотворность и, подчеркну, общедоступность достижений цивилизации? Среднему классу гарантируется удовлетворение всех потребностей!

Арганов наклонил лысину, слушал, на губах Мухаммедханова, медлительно наливавшего «Боржоми», застыла глумливая улыбочка.

Светились постеры с чувственными бледно-розовыми губами… один, второй, третий. На четвёртом постере холодным огнём горели серые широко раскрытые глаза… где-то видел эти губы, эти глаза.

«Приглашаем провести ночь вдвоём с геем-гейшей»!

Порхали лазерные рекламки, порхали райские птички с подносиками… личики иных птичек и голые их животики при ближайшем рассмотрении были присыпаны серебряной, золотой, брильянтовой пыльцой, драгоценными микроскопическими веснушками. «Приглашаем провести ночь вдвоём с геем-гейшей», «Приглашаем провести ночь вдвоём с геем-гейшей»! – наперегонки летящие буквенные цепочки, сталкиваясь, свёртывались в пёстрое облачко.

Комплесное шоу-зрелище, какие могли быть к нему претензии? Возможно, пластическими вольностями, развесёлостью и пестротой своей оно вообще отвечало не столько специфике райской функции удовлетворения всех желаний, сколько глубинным запросам и свойствам своего времени, его авральному, при остановленных часах, ускорению, когда… когда маячит, если не случился уже, конец истории, а надо ещё столько всего успеть! Всё драматичное и трагичное, чем чревата жизнь, всё возвышенное, серьёзное, строгое, весомое пребывало, несомненно, и в этом застойно-авральном времени, где, как и в любом другом времени, рождались и умирали, однако выражалось всё это – здесь хотя бы, в мельканиях и замешательствах земного рая, – не концентрированно, как когда-то, в целостные эпохи, помеченные великими памятниками искусства, а дробно, почти распылённо. Слепленная из эфемерностей, мельтешаще-напористая среда органично несла в себе дисперсные содержания момента, да, дисперсные содержания во всей их совокупной, словно застывающей напоказ, словно позирующей, красе.

– Оча-а-арова-а-тельная шляпка! – кокетливо кинулась, отрабатывая рекламную акцию, эстрадная дива в многолепестковой шляпке-хризантеме, выплетенной из белой соломки, и синей свободной юбке до розовых, как у пластмассовых манекенов, щиколоток.

Кружил, кружил по площади.

– Внимание автомобилистов! Пробка на…

Это не форма, собравшая воедино много пространств и форм, – с дураковатой ухмылкой напоминал себе, – это формат, хотя пространства и безграничны, это искусство не компановки, но всеобъемлющей завлекательной упаковки. Надо же… уютные закутки для потех и утех кокетливо вгрызались в самые суровые и неприступные из обступавших площадь, сложенных из дымчато-рваных камней фасадов! Со второго этажа и до вписанной в крутую, с блестящими чешуйками стёкол, крышу мансарды – бизнес-центр высшего класса, внизу – слева и справа от массажных салонов с полуголыми азиатками-кудесницами и школ спортивного рок-энд-ролла, где дёргались пары в трико и атласных брючках – словно произведения гигантов-стеклодувов, полусферические витрины, за ними – приоткрытые для нескромных взоров, преувеличенные альковы, выстланные туркменскими узорчатыми половиками ручной работы! Какие радости сулила хотя бы задрапированная зелёным и оранжевым шёлком тахта для возлюбленных из рода Гулливера с тугими, белыми и коричневыми, игриво вышитыми подушками, на них воспроизводилась статичная акробатика Камасутры!

А какие кренделя вывязывали над головами подвесные воздуховоды, тянувшиеся из кухонь! Каждый – из оранжевой, лимонно-жёлтой или бирюзовой платмассы, из тусклых оцинкованных коробчатых профилей или в виде блестящих гофрированных змей – казалось бы, имел свой маршрут, а все вместе… воздуховоды страстно спутывались, смело протыкали встретившиеся им на пути фронтоны и своды, дорогие, изысканного дизайна люстры, расписные плафоны, с насмешливой стыдливостью заслонялись там и сям чёрными ли, густо-лиловыми перфорациями, а то и намеренно грубыми, словно из подвальной котельной, ржавыми железными сетками, которые вдруг обрывались, чтобы дать какому-нибудь яркому удаву вволю поизвиваться, пересекая туда-сюда ленты окон, за стёклами же, с дразнящей независимостью от развесёлой хаотичности извивов-виляний скользил панорамный лифт.

Иди, смотри. Но сколько можно ходить, смотреть?

– О тяжёлой болезни «Омега-банка» слыхали? – долетал зычно-самодовольный баритончик Мухаммедханова, полыхавшего огненно-красной вязаной жилеткой из-под расстёгнутого клубного пиджака с золотыми пуговицами, – если бы слыхали, не радовались бы музыке на каких-то пнях. Часы стояли.