Текст книги "Пепельная Пустошь: Новая земля (СИ)"

Автор книги: Токацин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 72 страниц)

18 день от зимнего солнцестояния. Южный хребет, предгорья, «горячая полоса». Климат резко континентальный. Направление движения – запад.

Дно котлована было изрезано глубокими и явно свежими трещинами. Холодный ветер гонял сухой песок и мелкую вулканическую золу. Чем дальше Гедимин уходил на юг, тем чаще просыпался от подземных толчков – и видел над плохо различимой горной цепью белые и золотые вспышки. Южный хребет был так же активен, как и Северный – и, если сармат не наврал, составляя карту, горные цепи тянулись практически параллельно. Стрелка-указатель всё увереннее указывала на юг, больше не разворачиваясь ни к мёртвому городу, ни к редким «грязным» пятнам на дне высохшего моря. Вторая «горячая полоса» приближалась.

Постепенно склон пошёл на подъём, но берег тут был крутым – Гедимин, полдня потратив на поиски понижений рельефа, плюнул и полез на когтях, уступ за уступом. Через час, весь в стеклянистом крошеве и остатках известковых построек каких-то давно умерших существ, он был наверху, и земля под ним мелко содрогалась. Опустившись на одно колено, сармат переждал череду толчков. Отсюда горная цепь была уже хорошо видна… и тринитит под ногами больше не крошился – в самом тонком месте земля «пропеклась» на полметра. Гедимин сверился с дозиметром и сдержанно хмыкнул. «Горячая полоса… Пойду вдоль неё.»

Наверху ветер усилился и стал теплее – только дул он с гор, и каждое дуновение выгибало график ЭМИА-излучения в дугу. Над дальними вершинами повисли пепельные тучи, подсвеченные золотым огнём. Грохот, вспышка – и вниз по склону побежали ручьи. Впереди, метрах в пятиста, земля громко зашипела. Гедимин вскинул над собой защитный купол, и вовремя – в трещину в пласте тринитита ударил столб пара.

Гейзеры выбивало из «горячей полосы» при каждом сильном подземном толчке – внизу было немало воды, и она должна бы проложить русла под уклон, к котловану… Гедимин, дождавшись, когда вулкан немного притихнет, запустил «щупы» сканера в разлом, оставленный гейзером. Уже сверху, несмотря на мороз, застывший расплав был нагрет до двадцати градусов; там, куда доставала рука, доходило до восьмидесяти – и всё плотнее становилась пятнистая рябь ЭСТ-излучения. Ирренций прорастал очагами, подогревая «полосу» снизу; водоносные пласты не могли преодолеть раскалённую преграду, лишь землетрясения сжимали их, выбивая наружу гейзеры…

Пар сносило к котловану, и он оседал на дно инеем – полоса за полосой, слой за слоем. Гедимин, дождавшись сильного толчка, поймал в защитное поле облако испарений – и, едва проверив состав, вытряхнул с обрыва. Гейзер, омывая пласты тринитита, под давлением выносил тяжелые радионуклиды; края разломов уже покрылись жёлтой окисью урана и мельчайшими серыми кристаллами, в тени отсвечивающими зеленью. Гедимин машинально потянулся к ним и тут же отдёрнул руку. «На кой тебе ирренций – реактор строить?!»

Он успел уйти далеко от извергающегося вулкана, когда услышал громовой раскат. Огненный фонтан бил в небо. Горячий ветер хлестнул по рукам, Гедимин осел на землю, прикрываясь защитным полем. Над горами взвилась туча длиннохвостых теней. По сложной спиральной траектории они летели к «горячей полосе», к столбам выдавленного пара. Из одного из разломов с тихим шипением, оставляя за собой бурый след, стекала маслянистая жидкость. Гедимин, ошалело мигнув, подполз к ней, расправил щупы сканера… «Серная кислота?..»

Она не испарялась, проходя сквозь перегретый тринитит, – так и текла горячим тяжёлым маслянистым ручьём, замирая мелкими лужами в углублениях. Кислотный фонтанчик бил при каждом толчке, – где-то размыло серные залежи…

Хвостатая тень мелькнула в небе. Гедимин втянул руку под защитное поле и замер, глядя, как стая Клоа оседает на «горячей полосе». Они проходили сквозь клубы тумана, и остывающий пар стекал по безглазым телам. Другие подныривали под «водосборщиков», ловя на лету крупные капли.

Ещё один Клоа пролетел над сарматом. Большая часть стаи, выгнанной из гор извержением, уже вгрызалась в тринитит, но что-то их беспокоило. Некоторые собирали водяной пар, другие кружили над кислотным родником, но третьих – одного за другим – сносило к Гедимину. «Если бы они умели общаться…» – сармат смотрел на единственных живых существ обугленного материка с надеждой и опаской. «Они понимают друг друга… и чуют меня.»

Осторожно развеяв защитное поле, он шагнул на «горячую полосу». Клоа беспокойно зашевелились. Гедимин поднял сканер. «Гамма-излучателя у меня нет, но, может…»

Видимо, с сигналом сармат ошибся, – стая взвилась над «полосой», сбиваясь в светящийся клубок. Гедимин пригнулся, накрываясь защитным полем, но поздно – луч ударил в пласты тринитита, выворачивая их. Сармат соскользнул по осыпающемуся склону, цепляясь на лету когтями, и замер, глядя в небо. Атакующая стая распалась, но Клоа ещё долго кружили, «вынюхивая» что-то в котловане. Гедимин рискнул двинуться с места, когда последний из них пропал из виду.

«Через такой барьер мне в горы не пройти,» – думал сармат, тихо огибая выступы прибрежных скал. Иногда земля вздрагивала, и раздавалось шипение гейзеров. Гедимин просканировал местность снизу, не цепляя верхние слои – белая рябь всё равно скрыла бы все показания. Вода под землёй была, и много, – хватило бы на большое озеро, – но её намертво впечатало в «фонящие» пласты. «Если Клоа собирают пар гейзеров, и это дело им привычно, – в горах с водоёмами тоже туго,» – сармат нехотя оставил надежду на купание в горном роднике, по ту сторону «горячей полосы». «Но ведь где-то должны быть моря! Если есть грунтовые воды, если есть водяной пар… Я в центре материка, да ещё между горными цепями, – может, поэтому здесь так сухо. Попробую пройти дальше на запад…»

25 день от зимнего солнцестояния. Межгорье, сухое дно моря. Климат континентальный. Направление движения – запад.

На востоке загорелась яркая зеленоватая точка. Эта планета обычно появлялась ненадолго перед зимним рассветом – и предвещала ослепительные, на полнеба, сполохи и резкое похолодание. Гедимин сверился с термометром. Холод, к его удивлению, был слабее, чем вчера – но ветер усилился и принёс необычно много инея. Влажность воздуха явно возрастала.

«Может, от моря что-то осталось?» – Гедимин с надеждой смотрел на запад. Он уже не первый день спускался на дно котлована – если куда и было течь воде, преодолевшей тринититовые барьеры на севере и юге, то сюда, под уклон. Вместе со спёкшимся песком под ногами всё чаще хрустели хрупкие известковые постройки морской фауны; иногда их шары заслоняли дорогу, как густой кустарник, и Гедимин шёл в обход. Ничего живого в них не было, как и во всём котловане. Даже ксенофауна не пережила, когда море испарилось, – сармат часто находил панцири и кости, бывало, что и гигантские…

К полудню небо затянуло тонким слоем облаков, и ветер усилился. Дуло с запада. Гедимин сверился с анализатором – влажность воздуха возросла ещё немного. «Водоём – но далеко или небольшой…» – сармат ускорил шаг по хрустящим обломкам. Через пару часов впереди появился странный силуэт – вытянутый холм, словно слепленный из примятых комьев глины. Под ногами захрустели ракушки. Гедимин хотел запастись кальцием, но вовремя проверил находки дозиметром, помянул про себя уран и торий и зашагал быстрее. Чем ближе он подходил к холму, тем сильнее становился «фон» – гамма– и ЭСТ-излучение. Второе мешало проверить объект издалека и уже успокоиться, – в этой структуре было что-то занимательное…

Структур было две – звездолёт-спрингер, разломанный на части и погрузившийся наполовину в илистое дно (ил от жара давно превратился в керамику), и неровные шарообразные наросты с отверстиями. Очень прочные наросты – от испарения моря и перепада температур треснули и посыпались только верхние «надстройки» – и явно искусственного происхождения. Горы разгрызенных ракушек и костей, сваленные со всех сторон – «фундамент» «поселения» тонул в них – подтверждали, что тут кто-то жил… кто-то, доросший до строительства, но не до соблюдения гигиены.

Шары-«дома» липли друг к другу; они были невелики – человек ещё втиснулся бы внутрь, Гедимин – уже нет. Отверстия-«двери» были проделаны сверху – или сверху или чуть сбоку, – в них не забирались снизу, а ныряли. «Логично для подводной… цивилизации,» – сармат подобрал на «свалке» кость с загнутыми зубцами – обломок остроги. Её когда-то обработали зубами и острым камнем; камней в верхнем слое «помойки» не было – видимо, не так легко было найти подходящий, и их берегли. Гедимин, хрустя ракушками и высматривая примитивные орудия (немного, из костей и раковин, в основном охотничьи или боевые, очень мало украшений – витых ракушек и чьих-то зубов, треснувших при попытке просверлить), шёл вдоль «посёлка». Первое время казалось, что постройки налепили как попало; потом сармат начал различать структуру. Крупные «шары» с открытыми входами выстраивались в загнутые ряды; ряд-«улица» заканчивался расширением, набитым мелкими, прилепленными к стенам шариками с затычками из того же странного «бетона». Весь строительный материал был каким-то сортом бетона – смесью ила, битой ракушки, песка, водорослей… и ещё чего-то, что заставило всё это слипнуться между собой и застыть намертво, несмотря на агрессивную среду вокруг. Реагент или катализатор, – какая-то сложная органика, давно разложившаяся… Гедимин не без труда отпилил кусок от стены «дома» – анализировать вещество надо было подальше от «фундамента». Он «фонил» – и сармат, несмотря на подводный «город», почти полностью закрывший «основу», уже видел, чем она была – и по каким швам её раскололо. «Спрингер. Северянский. Вторая Война. Скорее всего – «Юрий»… да, точно «Юрий». Здесь была корма. Нос расколот. Трещины в реакторном. Остатки урана размыло и растащило вокруг, вот грунт и «фонит». Но внутри их ещё много – и ирренций до них добрался…»

Там, где шли трещины, подводный «народ» не рисковал строиться, но какая-то фауна освоила обшивку и прикипела к ней намертво. Гедимин попытался содрать слой обрастателей – посыпались хлопья краски и изъеденного металла. Спрингер точно пролежал тут со Второй войны – в Третью такую обшивку уже не делали. И до этого он прослужил немало – краска отваливалась слоями, значит, мелкий ремонт успели провести не один раз…

Гедимин покосился на остатки «бетонного посёлка» и задумчиво посмотрел на трещину в борту. Расширить её и пролезть внутрь было несложно – и, скорее всего, верхние постройки устояли бы… Сармат оперся ступнёй на слой обрастателей – те захрустели, но выдержали – и быстро наступил на ближайшую постройку. «Подводный бетон» был прочным – строители понимали в химии… Гедимин пытался вспомнить, слышал ли он о разумных морских тварях – не единичных квантовых гигантах, не пришельцах из портала, а о ком-то, кто прожил достаточно, чтобы построить посёлки и насыпать вокруг горы объедков. Память отказывала, – после всех лет, проведённых в «фонящих» пустошах, она вообще работала странно.

Отверстие-«дверь» оказалось совсем рядом. Её, наверное, даже затыкали чем-то «на ночь» – по краям виднелись характерные глубокие царапины. Гедимин посветил внутрь – на него уставились пустые глазницы крупного зубастого черепа. Зубы в лунках сидели крепко; остальные кости горкой лежали в яме вогнутого «пола», череп упал сверху, по пути потеряв нижнюю челюсть. Очень крупная голова, длинные зубцы-отростки на позвонках… строение кистей разобрать не удалось, но точно были руки и ноги – может быть, перепончатые – и мощный хвост. Среди костей Гедимин разглядел просверленные зубы и клешни. В некоторых отверстий не было – только вмятины и надколы, как попытки их проделать. Может, неподдающиеся части «ожерелья» потом обвязали тросиком из водорослей или чьих-то сухожилий – хрупкая органика, разумеется, давно истлела…

Гедимин сделал ещё шаг, опираясь на стену «бетонной» постройки – и обшивка-«фундамент» тихонько захрустела… или зашуршала? Сармат замер. Это не был звук лопающегося или осыпающегося металла или фрила – скорее, что-то зашевелилось внутри… «Местные?!» – он быстро оглянулся на мёртвый посёлок. «Исключено. Не выжили бы в пустыне.» Шорох стал громче. Что-то длинное со множеством лап быстро ползло по внутренней обшивке. Стрелка-указатель дозиметра качнулась к пролому. Наружу высунулся ветвистый ус и развернулся веером.

– Flonesh?! – ошалело выдохнул Гедимин, глядя, как из трещин выползают Зелёные Пожиратели – вполне живые, сытые и бодрые. – Выжили?!

Он рывком сдвинул пластину на запястье, впуская под броню пульсирующее ЭСТ-излучение. Многоножки приостановились, подняли головы, часто шевеля усиками. Гедимин почувствовал волны озадаченного тепла… тепла, не жара – Пожиратели не были разозлены вторжением. «Свой!» – громко подумал он. «Сармат!»

В голове тут же мелькнуло, что за прошедшие годы колония не видела ни одного сармата. «Как же им объяснить…» – вспомнился экзотариум на лунной базе, многоножка, ползущая по руке к зажатому в ладони куску ирренция. «Да этого добра у них завались. Тут с органикой проблема…»

Он опустился на хрустящую обшивку, плеснул на ладонь Би-плазму и протянул к ближайшим челюстям. Существо замерло, озадаченно шевеля усиками. Другое сунулось ближе, ткнулось в руку. Половина комка Би-плазмы исчезла в пасти.

«Значит, выжили не только Клоа…» – сердце сармата забилось чаще. «Но Клоа умеют летать… и собирать испарения гейзеров. Откуда берут воду Пожиратели?»

Ладонь опустела. Тёплая пульсация на коже участилась. Пожиратель толкнул сармата бронированной головой под локоть.

– Вода, – Гедимин так чётко, как мог, представил себе ручей. – Мне нужна вода.

Усики быстро зашевелились. Из пролома выглянули ещё несколько «жителей» – на остатках реакторов «Юрия» выросла немаленькая колония… Двое Пожирателей соскользнули с обшивки и вскинули усы, развернув их назад, к сармату. Он спрыгнул следом – и в следующую секунду уже шёл за проводниками, огибая «отвалы» городской свалки. Последние строения лепились к отломленному носу звездолёта. Обломки орудия, взорванного ещё в той давней битве, после которой «Юрий» ушёл на дно, торчали из ракушек и спёкшегося ила. Они ещё были прочными, но уже «фонили» изнутри, – не было смысла с ними возиться…

Влажность постепенно возрастала, инея под ногами становилось больше – и на нём уже проступали следы длинных тел и тонких ножек, – Пожиратели давно проложили тут тропу. Под ногами хруст инея сменился треском льда – Гедимин ступил на замёрзший мелководный «пруд». Пожиратели остановились. Один из них требовательно толкнул сармата в голень. Гедимин плеснул на ладонь ещё порцию Би-плазмы. В этот раз существа не медлили – очень скоро перчатка стала чистой.

Ручей разливался и превращался в бессточное озерцо у выхода из короткого оврага с высокими стенками. Расселина появилась недавно – никаких останков морской фауны внизу не было. Гедимин сделал несколько шагов, вбивая когти в лёд. Воды под ним не было – ручей промёрз до дна – но впереди что-то еле слышно журчало. Через пару десятков метров сармат увидел исток – ледяной «сталагмит»; сверху по нему сочилась вода, ещё до подножия замерзая новым слоем наледи.

«Какой-то пласт всё-таки протёк под слоями тринитита…» – Гедимин, забывшись, потянулся к стекающей воде, но вовремя вспомнил про дозиметр. «Да, протёк. И что-то оттуда вынес.»

Через несколько секунд он с тяжёлым вздохом шагнул назад. После очистки на меевых фильтрах эта вода на что-то сгодилась бы – но, чтобы нацедить достаточно для мытья, пришлось бы «обезводить» всю колонию Пожирателей. Сармат двинулся назад по оврагу, замеряя фон льда. Где-то на глубине были водяные пузыри; в озерце их стало больше, и Гедимину померещилось, что цвет воды немного странный. «Просканировать?» – он растянул над подлёдным пузырём защитное поле – и нелепо ухмыльнулся. «Жизнь!»

Они всё-таки были там – бактериальные плёнки на камнях, одноклеточные водоросли, улавливающие свет сквозь корку льда… Скорее всего, радиофаги, – другое здесь не выжило бы, но в других местах не выживало и это. «Не ксенофауна. Нормальные бактерии. С этой планеты. Обживают водоёмы. Это маленький ручеёк. А если всё-таки уцелело море…»

45 день от зимнего солнцестояния. Западное побережье. Климат приморский. Направление движения – запад.

Невидимый ЭСТ-луч скользил по земле, очерчивая широкое кольцо. Снег валил всё утро, но ветер, дующий с запада, сносил его, – что-то задерживалось только в углублениях. В одном из таких Гедимин заночевал – и в свете зелёной зари насилу откопался. Воздух тут был сырым, ветра сильными, снегопады – обильными, – и при вроде бы не такой низкой температуре пальцы сквозь броню прижигало холодом. Под ногами трещал лёд; тринитит ещё темнел на желтоватых скалах, но уже отдельными, тёмно-оранжевыми или багряными осколками со множеством примесей.

– Приём, – монотонно повторял Гедимин в передатчик; когда котлован сухого моря остался за спиной, влажность воздуха возросла, а фон упал, сармат перешёл на три «сеанса» связи в день, но через неделю вернулся к двум. – Гедимин Кет вызывает живых. Приём…

Последних живых существ он видел в замёрзшем озерце – там, где местность уже шла на подъём. Следов у озерца не было, но одноклеточные водоросли и бактерии нарастали пластами на донные камни. Сверив ДНК, сармат нашёл пять новых видов. Жизнь приспосабливалась… вот только – если Гедимин верно помнил курс биологии – между бактериальными плёнками и первыми хордовыми, не говоря уже о разумных, лежала целая пропасть времени. «Может, их потомки построят АЭС,» – невесело усмехнулся он, выключая бесполезный передатчик. «Но к тому времени мой скафандр рассыплется на атомы…»

Буран усилился. Ещё пару минут Гедимин пытался идти, потом сообразил, что его никто и нигде не ждёт, и спрятался за жёлтым останцем. Камень практически не «фонил» – редкая удача на пустошах. Гедимин содрал ледяную корку, включил резак. «Бывают бураны. Фон…» – он уже привычно сокращал слова до пиктограмм. Указатель на тот, последний, родник… может, когда его прочтут, там будет сухое дно – а может, полноводное озеро. Гедимин, изнывающий от слизи на коже, всё-таки не стал привередничать – и умылся растопленным льдом. Там не было живого, да и радионуклиды осели на дно, – фильтры не так пострадали… Ещё один указатель – туда, где тянулась южная «горячая полоса»; давно оборвались Южные горы, уже и подземные толчки не ощущались, а спёкшаяся лента тринитита многокилометровой ширины всё «шла» и «фонила». Там, где она пролегла, земля просела и местами потрескалась, по трещинам раскололась и стеклянистая спёкшаяся порода, – но давление было не таким сильным, чтобы создать тектонический разлом. Странно – но Гедимин не сомневался в том, что Южные и Северные горы и «горячие полосы» вдоль них связаны напрямую, каким-то третьим фактором… о силе и природе которого думать не хотелось.

Ветер усилился. Гедимин просканировал округу, – даже ему нелегко дался бы переход в такой буран. Он накрылся защитным полем и прижался к останцу. «Если столько воды – море где-то рядом. Интересно, пригодно ли оно для купания…»

Мысли вернулись к катастрофе. Он по секундам помнил, как стоял в урановой шахте с отказавшими приборами, в плавящейся броне, и беспомощно смотрел, как сияние ирренция раздирает гранит на куски… и как поднялся потом на ноги, пошатываясь, с гудящей головой, и смотрел на оставленный его телом отпечаток в застывшем, но ещё дымящемся «стекле». Земля, гранит, расплавленный рилкар и фрил запечатали шахту пробкой остывающей радиоактивной «лавы»; Гедимин, видимо, вырвался в последний момент, получил раскалённым обломком по шлему и рухнул ничком. В тринититовое «стекло» так и впечатались раскинутые руки и неловко повёрнутая голова. Внешний слой скафандра покрылся щербинами и пузырьками от перегрева – но всё остальное, на удивление, было цело, хотя сармат прекрасно помнил…

Он встряхнул головой – между этими воспоминаниями было ещё одно, и вот его лучше было не вспоминать, если он хотел остаться в своём уме. А он хотел, пусть и не очень понимал, для чего ему это в мёртвом, выжженном мире – где он, возможно, последний из своего биологического вида…

Тогда были сумерки; небо, затянутое густыми облаками, светилось зеленовато-синим. Сквозь тёмный щиток Гедимин различил световое пятнышко за тучами, – солнце стояло высоко. Налетевший порыв ветра запорошил броню хлопьями пепла, дозиметр запоздало зажёг красный сигнал. Гедимин резко отряхнулся, прикрылся защитным полем и зашагал по направлению, указанному солнцем, – куда-то на юг, в сторону Ураниум-Сити. Если бы не пепельная взвесь в воздухе, видимость была бы хорошая, – от леса остался только слой «фонящей» золы, местами по щиколотку. Но взвесь не оседала – её постоянно поднимал горячий ветер, дующий, казалось, со всех сторон. Ступни и ладони чувствовали жар – воздух прогрелся до плюс восьмидесяти, и тепло шло от земли. Там, где слой пепла был тоньше, под ногами хрустело «земляное стекло» – спёкшийся грунт с примесью органики. «Тринитит,» – мелькнуло в мозгу запомненное ещё с Лос-Аламоса. Так этот «минерал» называли с самого двадцатого века, с давних ядерных испытаний. Гедимин не был уверен, что и сейчас следует его так называть – в тот тринитит явно не входил ни ирренций, ни продукты его распада – но сармату было не до наименований. Он пытался понять, что же случилось вчера. Пока что ясно было одно – судя по красному огоньку на дозиметре, он сейчас в эпицентре сильнейшего взрыва, и отсюда пора валить…

Когда, по ощущениям, прошёл час, солнечное пятнышко передвинулось за нерасходящимися зелёными облаками, пепла стало меньше, а тринититовый слой – толще, Гедимин остановился, сел на оплавленный гранитный выступ и огляделся. Местность была незнакомой. Сармат осмотрел приборы – на удивление, всё было цело, хотя он помнил… Гедимин резко встряхнул головой и включил дозиметр. «Эпицентр» так и не кончился. Сармат успел пересечь несколько пятен, более «горячих», чем промежутки между ними – но «фонило» всё. Гедимин включил сканер – экран рябил от зашкаливающег, с неровными пульсациями, ЭСТ-излучения, но определил состав тринитита и обугленного корня, подпирающего валун. Сармат невольно поёжился. Да, ирренций был, и много… но ещё больше было урана, радиоактивного стронция и цезия. Казалось, тут взорвалась не ракета и не проросший ирренцием пласт руды, а множество урановых реакторов. «Откуда?! Их давно уже нигде нет. Кратер «Полярной Звезды» зачищен…» – Гедимин встряхнул головой и переключился на табло ориентирования – ничего, похожего на громаду Ураниум-Сити, на горизонте не проступало, ни в мирных огнях, ни в ирренциевом свечении.

Судя по карте, до Ураниума было четыреста метров. На табло компаса, куда его ни направь, сменяли друг друга бессмысленные цифры. Часы остановились и не показывали ничего, кроме нулей. «Сбой в настройках. Неудивительно, после такого-то…» – Гедимин покосился на небо и включил передатчик. Ни одного спутника в пределах видимости не было. Не было и наземных вышек – в эфире было мертвенно тихо.

– Hasu! – выдохнул Гедимин, поднимаясь на ноги и ошалело оглядываясь вокруг. «Или спёкся передатчик, или… или вся планета…»

Он медленно поднял прибор, направляя «щупы» в небо – и увидел черноту. Над термосферой луч будто упирался в непроницаемую стену. Просветов в ней не было – в этом Гедимин не раз убедился и в тот день, и во множество последующих.

…Жара продержалась пару дней, потом порывистый ветер сменился штилем, а температура медленно опустилась до минус пятидесяти. Чёрный и красный тринитит присыпало белым инеем. Гедимин собирал его со своей брони и копил – больше мыться было нечем. Сумерки и зелёное сияние в облаках продержались ещё пару месяцев, потом начало теплеть, усилился ветер, и тучи разошлись. Они не торопились; Гедимин видел в просвет то странное зелёное сияние на условном востоке и перламутровые отблески на «западе», то солнце – по-прежнему жёлтое, то клок звёздного неба без единого знакомого объекта. Их не прибавилось, даже когда небо целиком очистилось, – разве что Млечный Путь… да, его иногда было видно – и то ли планета встала к нему не тем боком, то ли календарь так же «взбесился», как и всё остальное.

С тех пор прошло много времени, распалось немало цезия и стронция, и синтезировалось много ирренция – он так и рос в пластах тринитита, и Гедимин, устраиваясь на ночлег, проверял, не взорвётся ли он под утро. Жизнь на планете уцелела, чего нельзя было сказать про разумных обитателей… как минимум, человеческие города, на которые натыкался сармат, были мертвы, а сарматские станции, если и укрылись под землёй, упорно отмалчивались. Чёрный «саркофаг» так и закрывал Землю. «Эпицентры» протянулись «горячими полосами» с востока на запад – и то, что их создало, возможно, «выдавило» из литосферной плиты треснувшие складки-горы… и «зарастило» другие разломы – Гедимин временами натыкался на расселины, заполненные застывшей лавой. Из некоторых растеклось на десяток километров – но сейчас они были «мертвы», и даже слабых землетрясений, обычных для Южного и Северного хребтов, там не было. «Полосы» упирались в океан – и, кажется, он не пересох… хотя уже не совмещался ни с одной из гедиминовых карт.

«Что, всё-таки, тогда случилось? Что-то спровоцировало стремительный рост ирренция, цепную реакцию… но какой взрыв мог бы привести… ко всему вот этому?» – Гедимин едва заметно кивнул на окрестности, заслонённые бураном. Обрывки данных никак не укладывались в голове. Казалось, что-то встряхнуло земную кору, разбив все плиты в мелкое крошево, и раскидало осколки по поверхности планеты, склеив их как попало… но как сам сармат мог после этого выжить?

Снова всплыло то воспоминание, которое Гедимин предпочитал называть «галлюцинацией от удара по голове» – хотя эта самая голова на такое определение отзывалась знакомым неприятным гулом, сигналом, что кто-то тут врёт, да ещё самому себе. Оно часто вылезало в полудрёме – а сармат уже отключался понемногу под вой нестихающего бурана. Спешить было некуда и незачем, замёрзнуть или задохнуться в снегу ему не грозило – и он прикрыл глаза, и очень скоро из темноты под веками проступила та самая местность – огонь и свет, что-то, быстрое до неразличимости, и нити, пронизывающие всё вокруг. Гедимин, только что в расплавленном скафандре расплющенный о гранит, поднимался на ноги… точнее, отделял себя от яркого зелёного сияния. Он даже себя толком не видел – световой «слепок» руки в перчатке скафандра рябил, распадаясь на полупрозрачные слои. «Рябило» и зрение – сармат то видел непредставимо огромные сущности, опутывающие собой галактики, то структуру слоёв, составляющих его тело… или тела? Кажется, их было пять, и они были накрепко срощены сетью нитей, и всё это непрерывно шевелилось, меняло цвет, вспыхивало, перестраивалось…

– Гедимин Кет? – голос шёл со всех сторон, пронизывая каждую клетку и пробуждая в ней жар. В сети огненных нитей вспыхнули тысячи глаз. Гедимин не успел ответить, только в голове сверкнул и погас фейерверк вопросов.

– Ты не мёртв. Мой сын верен слову, – кажется, сущность усмехнулась. – Умер твой мир. Пока он перерождается, выбери себе место. Ты жил, как ты жил, и встречал смерть так, как встречал. Я, Куэсальцин, Пламя Миров, вижу, что ты достоин, и среди богов нет возразившего…

Ещё десятки голосов пронизали тело Гедимина, как потоки ЭМИА-лучей, отзываясь то жаром, то холодом, то ужасом, то радостью и надеждой. Мысли метались в голове; сармат знал, что все эти существа слышат каждую из них, и от того становилось ещё хуже.

– Стань Солнцем перерождённого мира, – все слои нового тела задрожали, наливаясь огнём. – Стань богом всех солнц, будь их жизнью, их кровью, их жаром и их смертью.

«Что?!» – единственная ошалелая мысль вышибла из головы все остальные. Перед Гедимином вставала Метагалактика. Он видел всё – гигантские пустоты, разреженный газ, «горящий» водород в недрах каждой из звёзд каждого из сотен миллиардов галактик, видел, куда идут процессы внутри них, и чем они завершатся… и как он может остановить, ускорить или развернуть их, как если бы каждая звезда была термоядерным реактором, полностью ему подвластным. Он видел это всё, и это время показалось ему бесконечным. Будь у него глаза, он бы зажмурился. «Я? Рулить миллиардами термоядерных… я обычный ядерный реактор собрать не смог – я же тут всё угроблю!»

Сводящее с ума видение сгинуло. Гедимина трясло. «Взорвать реактор – тупость, но последствия устраняются. А если галактику?.. Если бы я хоть что-то понимал в термояде…»

– Богами не становятся насильно, – голос, пронизывающий насквозь, стал тише, но ни гнева, ни разочарования в нём не было. – Ты войдёшь в новый мир, каким вышел из старого. У тебя будет время окрепнуть. Готовься, мы ждём…

Гедимин распахнул глаза, тяжело дыша, встряхнул головой, отгоняя видения. «Крепко меня приложило по шлему!» – он криво ухмыльнулся, глядя в полумрак. Пока он спал, буран почти утих, но успело стемнеть. «Просто галлюцинация. Надо поменьше о ней думать, и она отстанет…»

46 день от зимнего солнцестояния. Западное побережье. Климат приморский. Направление движения – северо-восток.

Гедимина разбудили зелёные сполохи рассвета – он уснул лицом на восток, а снежная стена вдоль защитного поля, прикрывшего сармата от бурана, поднялась всего на полметра и от света не закрывала. Путник мигнул, покосился на бело-зеленоватое небо – похоже было, что на гладкий шарик из белого фрила кто-то навёл зелёный светодиод – и нехотя поднялся на ноги. Чуть поодаль бились о камень волны, и трещал, лопаясь, прибрежный лёд.

Сармат был готов прокладывать себе путь по колено в снегу – но вдоль обрыва над морем тянулась гладкая, вычищенная ветром и прикрытая ледяной коркой полоса. Гедимин выпустил когти, глядя во все глаза на то, что эта корка прикрывала. На белом камне желтели и чернели разлапистые пятна лишайника.

Осторожно, стараясь не наступить ни на одно из них, сармат приблизился к краю обрыва. Стена с редкими уступами уходила вниз на полсотни метров. Там громоздились плиты льда, и высокие волны выносили на берег новые. Судя по их высоте, Гедимин вышел не к озеру и даже не к внутреннему морю или какому-нибудь заливу. Внизу был океан… и там, где выступы откоса прикрывали камень от ветра, рыжели, желтели и чернели всё те же пятна лишайника. Гедимин так засмотрелся на них, прикидывая скорость роста колоний и момент их зарождения, что не сразу заметил густой, подозрительно низкий туман над волнами.