Текст книги "Плачь обо мне, небо (СИ)"

Автор книги: Selestina

сообщить о нарушении

Текущая страница: 49 (всего у книги 60 страниц)

– Не извольте тревожиться, Ваше Императорское Величество. Только принимая участие в торжествах прусской армии, не думаете ли Вы, какого мнения будет король, узнав, что Россия заключает союз с Данией?

Император на это только молча смерил сына тяжелым взглядом и отвернулся, коротким жестом показав, что тот свободен, и его комментарии в этой короткой беседе не предполагались.

Это совсем не удивляло. Так было всегда.

Подавив в себе желание сказать еще что-либо, Николай резко развернулся на каблуках и, прикусывая щеку изнутри от новой режущей боли, расправил плечи, покидая приемную.

До нового дня маневров есть короткая ночь, и за эти считанные часы ему нужно хоть как-то совладать с собой и расслабить спину. Казалось, если он не сделает этого в ближайшие минуты, сгорит заживо.

К счастью, до кабинета, примыкающего к спальне, где ему любезно дозволили разместиться, от приемной было не так далеко.

В раздражении закрыв за собой дверь, едва сдержавшись от того, чтобы выместить злость на ни в чем не повинном дереве, цесаревич шумно выдохнул сквозь стиснутые зубы и расстегнул воротник форменного мундира. Полторы минуты ему потребовалось на то, чтобы выровнять сердцебиение, прислонившись лопатками к стене и, закрыв глаза, считая про себя. С усилием оставив эту опору, Николай медленно двинулся к дверям, ведущим в спальню – хоть и оставались еще дела, да и сна ни в одном глазу, но быть может, если он даст спине немного отдохнуть, ему станет чуть легче.

В конце концов, завтра уже он вернется в Дармштадт.

Каждый новый шаг причинял еще большую боль, словно кто-то загнал в позвоночник несколько кинжалов и теперь с особым упоением проворачивал их в разном направлении. Силясь держать осанку идеальной, он добрался до узких белых дверей, ведущих в примыкающую к кабинету маленькую спальню, выделенную ему на эти несколько дней. Наваливаясь плечом на лакированное дерево, он помедлил, прежде чем найти взглядом витую ручку. Еще немного. Следовало потерпеть еще совсем немного.

Из угла, который почти не затрагивал свет от пяти свечей, устроенных в позолоченном напольном канделябре, что располагался у входа, послышался шорох. Николай остановился. Кем бы ни являлся случайный гость, его визит был крайне некстати. С шипением обернувшись через плечо, он хотел было осведомиться, кого принесло в его кабинет, и как вообще этого визитера пропустила охрана.

Но это не понадобилось, потому что прозвучавший в абсолютной тишине голос он бы узнал, даже находясь в забытьи.

– Ваше Высочество?..

Удивленный, с налетом сна – по всей видимости, она вздремнула в кресле, пока ожидала его возвращения, и переполненный тревогой: от нее не укрылось состояние цесаревича. И такой родной, что дыхание перехватило.

На мгновение даже боль ушла на дальний план.

– Катрин?..

Неверие. Радость. Страх.

Она стремительно покинула тьму, оказываясь в бледном пятне света, и он смог рассмотреть её усталое лицо с искусанными губами и отчего-то покрасневшими глазами. Или ему почудилось?

Он бы очень хотел приблизиться к ней, но боялся, что еще шаг, и он просто упадет от ломающей кости боли.

– Что с Вами, Николай Александрович? – тем, кто сократил эту раздражающую его дистанцию, стала она.

Теплые подрагивающие руки коснулись его напряженных плеч, тревожно смотрящие на него болотно-зеленые глаза оказались так близко к его лицу. Если бы не обстоятельства, он бы определенно воспользовался ситуацией, но сейчас мог только направлять все силы на поддержание как можно более спокойного и расслабленного вида. Пусть даже не здорового и радостного, но хотя бы не вызывающего такой жалости.

Нет, отвратительную жалость найти во взгляде Катерины было нельзя. Но для него самого любая немощь, которая хоть немного проявлялась внешне, сразу же становилась тем, что вызывало только эти чувства со стороны окружающих.

– Военные маневры оказались несколько утомительны, – криво усмехнулся Николай, все же дотрагиваясь кончиками пальцев её лица, отчего-то лишенного привычного румянца.

Хотелось убедиться – не иллюзия, выданная окутанным маревом дурмана разумом. Живая, теплая, настоящая. Не кто-то другой, велением его фантазии принявший её образ.

– Лжете, – коротко выдохнула Катерина, ощущая, как на коже остается покалывающий след от скулы к виску. – Вновь пытаетесь казаться сильнее, чем Вы есть.

– Беру пример с Вас, – глухим голосом парировал цесаревич.

С каждой секундой зрительный контакт становился все крепче, словно стальной канат, не дающий им даже на дюйм отдалиться друг от друга. Воздух из легких выходил толчками, заглатывался – словно тайком ухваченными кусками. И сложно было определить, от боли ли так тяжело дышать, или же от этого напряжения, что растекалось между ними.

В каком-то непонятном разуму порыве, Николай второй рукой, которой до того держался за стену, обнял Катерину за плечи, находя в ней новую опору. Отчего-то более надежную, хотя сама она стояла явно неуверенно – не колебалась, даже не дрогнула, но во всем облике её читалось полное истощение.

Сейчас они были едва ли не отражениями друг друга.

Только если свое состояние цесаревич объяснял очередным приступом, разве что неясно отчего случившимся вновь, то причины такого состояния Катерины еще требовалось выяснить.

Не в силах больше выносить её взгляд, разрывающий все внутри на ошметки сильнее, чем боль в спине, Николай стремительно прижал Катерину к себе, одной рукой ощущая напряженные острые лопатки через плотную ткань платья, другой – мягкость волнистых волос и холодный металл шпилек, собравших их в высокую прическу. Так хотелось вынуть их все до единой – он помнил ту мимолетную картину на берегу Финского залива, когда ветер трепал её распущенные локоны, облепившие лицо.

Прикрыв глаза, невольно пожелал, чтобы время остановилось.

Не зная, что вслушивающаяся в суматошное биение их сердец, совсем не в унисон, Катерина молила о том же.

– Что Вы здесь делаете? – не желая разбивать эту хрупкую тишину, укрывающую мягким пологом неги и безмятежности, он произнес это почти одними губами, зная, что она услышит.

– Совершаю очередную глупость, – прозвучал такой же тихий, но пропитанный горькой иронией ответ.

Николай открыл глаза, заинтересованно сощурившись.

– Только не говорите, что Вы сбежали с собственной свадьбы.

Лопатки под расслабленной ладонью дрогнули; Катерина чуть отстранилась, только чтобы получить возможность поднять голову и с каким-то странным выражением посмотреть на него.

– Вы были бы не рады?

– Вам ответить честно, или как должен Наследник Престола и Ваш друг?

Сердце было близко к полной остановке. Кажется, она совершенно не представляла, на что шла: там, в Семёновском, все виделось куда как проще. Там не было этих глаз, в которых отражался шторм, охвативший её собственную душу. Там не было этих рук, с такой нежностью касающихся её, запуская миллионы иголок в каждую клеточку, до которой дотрагивались. Там не было этого тепла, которое было хуже патоки для глупой мухи – ловило в свое губительное нутро, обещая наслаждение, но даря лишь смерть.

Там не было ничего, кроме страха за жизни близких.

Здесь было все то, от чего она, зажмурившись до слепоты, отказалась.

И пока не столкнулась с этим вновь, была уверена – сделала правильно.

Сглотнув, постаралась с этим комом невысказанных просьб затолкать подальше все то, что сейчас не имело права существовать.

– Вы слишком бледны.

Она уклонилась от ответа, и цесаревич едва заметно усмехнулся: ожидаемо.

– О Вас могу сказать то же самое.

Вздохнув с укором, Катерина поджала губы.

– Прекратите геройствовать, Николай Александрович. Я прекрасно вижу, что Вас что-то мучает.

Но вместо требуемого ответа получила лишь внезапное ошеломляющее откровение. Они оба умели уклоняться от нежеланного разговора.

– Непреодолимое желание поцеловать Вас.

Все, что она намеревалась сказать, царапая до крови, осталось где-то в легких. Сжимающие грубую ткань мундира пальцы, казалось, парализовало – она совершенно их не чувствовала. Разум кричал о том, что именно этого от нее ждут, даже если никто не узнает, произошло ли что за закрытыми дверьми. Именно за этим она здесь. Пусть даже за иллюзией. Сердце, той своей частью, что давно оказалась так глупо отдана не тому, кому следовало, соглашалось. Меньшей, принесшей клятву верности другому, еще пыталось протестовать. Впитанные в молоком матери понятия чести напоминали о близящемся падении.

Но могли ли удержать?

Она уже готовилась замаливать грех.

Ноги дрогнули, когда она попыталась привстать на полупальцы – даже при том, что Николай как-то едва заметно ссутулился, между ними сохранялась существенная дистанция. Правая рука почти против её воли скользнула выше, несмело проводя по светлым волосам.

Цесаревич замер, в недоумении смотря в зеленые глаза: отчаяние почти выплескивалось наружу. Вряд ли его опрометчивое откровение стало виной этой безрассудной решительности – в обычной бы ситуации Катерина скорее бросила ответную шпильку. Но не сокращала расстояние меж их лицами настолько, что он вновь видел каждую прожилку в радужке напротив.

Тонкие девичьи пальцы на затылке, кажется, стали финальной точкой, отключая разум. Благородство вспыхнуло и обуглилось, долг растаял подобно снегу под жарким солнцем, «вчера» и «завтра» превратились в набор ничего не говорящих букв. Часы оплыли свечным воском, оставляя им безвременье.

Грозящее стать забвением после касания губ.

Резкая боль, раздробившая позвоночник, оказалась столь неожиданной и оглушающей, что Николай едва сдержал мучительный стон, невольно собирая под пальцами плотную ткань платья. Уткнувшись лбом в худощавое женское плечо, он не знал, может ли сделать вдох – стоило попробовать наполнить легкие воздухом, по спине тут же прокатилась новая волна огня.

Испуганная еще пуще прежнего Катерина вцепилась в его плечи, стараясь удержать от падения.

– Николай Александрович!.. – голос её охрип полностью, и без того гулко колотящееся в груди сердце теперь силилось пробить ребра. Забылось все, что имело значение ранее – только лихорадочное желание каким-то чудом сделать этот кошмар дурным сном.

Невольно вспомнилась зима – точной такой же приступ во время верховой прогулки. Точно такая же слабость и испарина на висках. Точно так же судорожно хватающаяся за нее рука, словно она сейчас была единственной опорой в охваченном хаосом и агонией мире.

Заставляя себя собрать крупицы самообладания и не дать им позорно разлететься – ей нужен трезвый рассудок, – Катерина, продолжая придерживать тяжело дышащего Николая за плечи, окинула взглядом кабинет: ни кушетки, ни диванчика. Двойные узкие двери, возле которых они стояли все это время – с момента, когда она дала знать о своем присутствии – вели в спальню. Вариантов больше не было, да и ей не привыкать.

В конце концов, для этого она здесь.

Даже при том, что цесаревич находился в сознании, сделать эту пару шагов до дверей, а потом чуть больше десятка – до постели, оказалось почти невыполнимой задачей. Каждое движение, казалось, усиливало вспышки боли в разы, и Катерина опасалась, что даже неверный вдох станет причиной еще большего ухудшения его состояния. Она и без того плохо понимала, что именно происходит, и чем она может помочь.

Если вообще может.

Помогая Николаю осторожно сесть на край постели и, придерживая его одной рукой, другой меняя положение подушек, чтобы создать хоть какое-то удобство для полусидячей позы, она вспоминала все молитвы, что когда-то заучивала под строгим надзором маменьки. Кажется, она безбожно путала слова в своих мыслях, но едва ли разум мог это осознать. Когда цесаревич, наконец, прилег, и ей открылось его побледневшее лицо, глаза её невольно расширились – эта мучительная гримаса, пусть и с явным усилием стертая, надолго отпечатается в её памяти.

– Не смотрите так, Катрин, – почти выдавливая из себя слова, сипло произнес Николай, одновременно пытаясь улыбнуться, как это делал всегда. Он не выносил демонстрации подобных ощущений, кто бы ни находился рядом. Даже матери старался не показывать собственных мучений.

Только Катерину обмануть не удавалось.

– Что я могу сделать для Вас? – спрашивать вновь о причинах такого его состояния было бессмысленно: не ответит. Но и просто уйти не могла. Все внутри сковал безотчетный страх.

Правой рукой поймав её левую, безвольно свисающую, холодную, он едва ощутимо потянул к себе: скорее как безвольную просьбу, нежели действие. Эгоистичную, идущую вразрез со всем, чего требовал разум.

– Просто побудьте со мной.

Вопреки ожиданию, Катерина покорно опустилась рядом, не сводя с него усталых глаз. В почти кромешном мраке, что не становился непроглядным лишь благодаря свечам в кабинете, дверь в который не была закрыта, и огрызку луны, висящему за окном, сложно было определить, почудилось ли ему, что до их встречи Катерина плакала. Сейчас черты её лица скорее угадывались, нежели ясно читались, и только какая-то печать тоски не скрывалась даже густыми ночными тенями.

Она же, сидя на постели и ощущая, как, будто по собственной воле, переплелись их пальцы, чувствовала абсолютную пустоту в голове. Где-то проскользнула мысль зажечь хоть одну свечу, но что-то шепнуло – оставь. Не стоит. Пусть хотя бы так остается иллюзия защищенности. Хотя к чему это, если намерения её, к которым подтолкнул князь Остроженский, при их осуществлении станут её могильным крестом?

Где-то за окном ухнул филин, внося в эту звенящую тишину еще одну тревожную ноту.

По позвоночнику прокатилась новая холодная волна.

Некуда отступать.

========== Глава пятая. Принять свой жребий до конца ==========

Германия, Карлсруэ, год 1864, сентябрь, 4.

Прошло без малого десять лет, но едва ли что здесь изменилось – и садик такой же уютный и небольшой, и двухэтажное строение главного дома, так напоминающее своей архитектурой их собственную усадьбу в Карабихе. Разве что теперь не было этого детского благоговения, и все не виделось таким большим, как раньше, когда ей было одиннадцать. Вынужденная по врачебному настоянию прожить в Европе около трех лет, как раз тех, что должна была носить кофейное* платье, она пребывала преимущественно здесь, в Карлсруэ, у Надежды Илларионовны, приходившейся сестрой супругу почившей Елизаветы Михайловны, сестры папеньки. Не сказать чтобы с едва знакомой тетушкой у нее были добрые отношения, но из сострадания та все же приютила болезненную племянницу. В конце концов, она сама потеряла первенца, и могла понять беспокойство княгини Голицыной за дочь.

С этим домом – да и с Германией в целом – у Катерины были связаны не лучшие воспоминания: все три года прошли в каком-то мареве бесконечных поездок на воды, сменяющихся лиц врачей, которых искал для нее папенька, и слез маменьки, которая верила, что уставшая за день девочка уже спит. А та боролась с бессонницей едва ли не каждую ночь, и неумело обращалась к Господу, не в силах видеть переживания родителей.

Оттого наносить визит в Карлсруэ она бы не решилась, если бы не острое желание свидеться с родными. Сейчас, когда все вновь пошло прахом, ей стало это жизненно необходимо. Быть может, если бы не обстоятельства, в которых она оказалась, вынужденная разлука не воспринималась бы так остро, ведь ей пришлось сначала прожить около пяти лет в России, пока вся семья пребывала в Германии, а после еще год не иметь возможности обнять их кроме как в праздник, из-за строгих правил Смольного.

Какое счастье, что цесаревич сейчас находился в Европе, и дядюшке это путешествие можно было объяснить именно стремлением исполнить его требования.

А то, что с ней отправились и Дмитрий, и Елизавета Христофоровна… так не пристало приличной барышне одной куда-либо выезжать, особенно за границу.

Надежда Илларионовна, которой дом оставил покойный брат (в браке с Елизаветой Михайловной детей у него не родилось), встретила гостей у главного входа, играя радушную хозяйку. Катерина слишком хорошо её знала, чтобы верить в это, но никак не выказала неудовлетворенности необходимостью остановиться здесь. Испросив разрешения на короткую прогулку по саду, она заверила Дмитрия, что не нуждается в его сопровождении, и медленно двинулась по песчаной дорожке вперед. Ей хотелось набраться смелости перед встречей с родными, и сделать это требовалось в одиночестве.

Однако у Всевышнего были иные планы.

Стоило Катерине завернуть за угол, как взгляду её открылась веранда с установленными на ней небольшим деревянным столиком и набором плетеных кресел, явно предполагавшимися для чаепитий в хорошую погоду. Точно такую, как сегодня, когда на небе не было ни облачка, и даже ветерок почти не трогал верхушки пышных зеленых кустов. Но тем, что заставило Катерину окаменеть, был отнюдь не мебельный гарнитур и не чайный сервиз, стоящий на нем. Силуэт матери, которую она не видела уже почти год, пожалуй, и спустя десять лет она бы узнала безошибочно. Эту идеально ровную спину, покатые плечи, темные с медным бликом волосы, забранные в строгую прическу, закрытое травянисто-зеленое платье и кофейного оттенка шаль – её любимую, привезенную папенькой из Парижа. И, как и всегда, маленький томик какого-то романа: маменька предпочитала за чаем наслаждаться чтением.

Ноги поднесли её ближе, не слушая команд мозга, что требовал скрыться: она была совсем не готова к этой встрече сейчас. Но тело едва ли подчинялось разуму. Не отрывая взгляда от матери, Катерина будто бы совсем не владела собой, не понимая, почему расстояние все сокращается, и пришла в себя, лишь когда споткнулась о каменную ступеньку, приглушенно охнув от внезапной боли.

В тишине, окутавшей веранду, этот звук был что выстрел.

– Катя? – ошеломленная княгиня побледнела, прижимая к губам ладонь и во все глаза смотря на дочь, словно не надеялась её живой узреть. Опираясь на подлокотник плетеного кресла, она с трудом поднялась на ноги и неуверенно сделала шаг вперед. Книга выпала из ослабевших пальцев.

Словно получившая сигнал к действию, Катерина сорвалась с места, отрицая все нормы этикета, что закладывали в нее с детства, чтобы парой секунд позднее ощутить родной запах, почувствовать, как напряжена мать, и как дрожат её собственные руки. Отчаянные, счастливые объятия совсем не хотелось размыкать, и когда на её затылок легла сухая ладонь, она против своей воли всхлипнула, утыкаясь лбом в мягкое плечо.

С губ бессвязным шепотом слетало повторение одного-единственного слова – «Маменька».

– Будет тебе, Катенька, – охрипшим от волнения голосом успокаивала её княгиня, одной рукой перебирая выпущенные из прически локоны, а другой легко поглаживая по спине. – Посмотри на меня, – так же тихо попросила она, слегка отстраняя дочь, чтобы вглядеться в покрасневшие зеленые глаза, увидеть, как резко проступили скулы, как появились болезненные тени, как пропал тот задорный живой румянец, что был у её маленькой Катеньки.

Впрочем, и сама она уже давно не видела в зеркале той красивой и счастливой женщины, которой была когда-то. Все осталось там, в России. Легло в могилу вместе с горячо любимым супругом.

И последнее по крупицам начал Господь отбирать здесь.

– Как ты здесь оказалась? – совладав со своим голосом, осведомилась княгиня, сжимая худые, тонкие кисти дочери в своих, будто опасаясь, что, стоит пропасть этому контакту, все станет чудесным видением. – Императрица отпустила тебя?

Тревога, переплетающаяся с искренней радостью; то вспыхивающие, то потухающие искры надежды; отголоски неверия. Каких только чувств не было в этих фразах и на родном лице, на которое Катерина не могла наглядеться. Осторожно заставив маменьку сесть обратно, она заняла свободный стул напротив, так и не отпуская теплой руки – поза была не самой удобной, но сейчас это мало её заботило.

– Я испросила разрешения повидаться с родными, – решив не упоминать о временном отсутствии при Дворе всвязи с готовившимся венчанием, мягко отозвалась Катерина. – Со мной прибыла Елизавета Христофоровна, она пожелала ехать в Баден. И Дмитрий, – добавила она, не зная, как объяснить присутствие жениха, не упоминая при этом свадьбу.

От княгини, как и ожидалось, не укрылось и то, что было оставлено за молчанием. Едва ощутимо сжав холодную руку дочери, она улыбнулась:

– Надеюсь, Елизавета Христофоровна не откажет погостить у нас пару дней? Я безмерно заскучала по нашим с ней чаепитиям.

– Думаю, она не меньше будет рада вашей встрече, – кивнула Катерина, чувствуя, как внутри что-то расходится трещинами. Губы дрогнули, складываясь в призрак прежней улыбки, разомкнулись, но тут же онемели – задать новый вопрос она не могла.

Не представляла, как подобрать слова, чтобы не вызвать новых слез.

– А что же Дмитрий Константинович? Все так и служит при Императоре? Помнится, ему жаловали звание личного адъютанта. Не ревнуешь жениха?

Вопросы, посыпавшиеся на Катерину, создавали иллюзию обыденного разговора, сродни тем, что протекали каждый вечер в поместье Голицыных. Все такие же искренние. Все такие же неспешные. Все за тем же чаем – спохватившись, княгиня кликнула служанку. Но только прежним не было уже ничто.

Тревожно вглядываясь в лицо матери, Катерина силилась понять, стоит ли поддерживать эту беседу, или лучше дать односложные ответы: даже если не принимать во внимание её вынужденную роль, которую, вероятно, можно было оставить ненадолго, каково должно быть княгине сейчас обсуждать венчание средней дочери, когда старшая навсегда потеряла эту возможность, будучи в шаге от статуса замужней барышни.

Пожалуй, мысли об Ирине не давали ей радоваться собственной устроенной судьбе сильнее всего, и в просьбе отложить свадьбу было куда больше переживаний за сестру, нежели мыслей о планах Бориса Петровича. Только об этом она Дмитрию бы ни за что не сказала. Хорошо, что спрашивать он больше не стал: просто принял её просьбу, согласившись даже точный день пока не обозначать – как только завершится вся история с князем Остроженским, поговорят. Раньше же, Катерина была уверена, она не сможет спокойно дать клятву. До той поры, пока существует угроза в лице «дядюшки», не в силах она думать о личном счастье.

Лишь бы все живы были.

– Скажите, маменька, как Ирина? – наконец, осмелилась она на терзающий сердце вопрос.

Лицо княгини, до того словно бы даже помолодевшей от радости, вызванной приездом дочери, помрачнело. Она явно не желала выдавать, сколько бессонных ночей прошло в рыданиях, сколько тяжелых дней и недель промелькнули в поисках хорошего медика, который бы дал хоть каплю надежды. Но все это запечатлелось в её уставших чертах, углубившихся морщинках, потерявших блеск глазах, впавших щеках. Какой разительный контраст между ней нынешней и той, чей образ остался в памяти. Будто бы минул не год, а все десять.

– Совсем не встает, – Марта Петровна покрепче запахнула шаль, испытав внезапный озноб, хотя сегодня погода была на редкость благодатной, особенно для начала сентября. – Первые дни она даже от пищи отказывалась, ни с кем не разговаривала. Такая трагедия прямо перед свадьбой… – голос её сорвался, и княгиня поспешила прижать ладонь к губам, чтобы сдержать подступающий к горлу ком слез.

– Я… Могу я увидеть её? – Катерина не была уверена, что сама сумеет не разрыдаться: одна лишь мысль о сестре, ставшей калекой, да еще и отчасти по её вине, вызывала дурноту. Но и делать вид, будто той вообще не существует, было бы бесчеловечно.

– Конечно, – почти прошелестела княгиня, кивнув, и шелковым платочком промокнула все же успевшую появиться слезинку. – Думаю, после обеда.

– Как это восприняла Ольга?

Младшая из княжон, которой едва исполнилось семнадцать, всегда воспитывалась в особой любви, её старались уберечь от всего дурного. В сущности, единственным потрясением за все семнадцать лет для нее стала ссылка из России, и Катерине было хотелось, чтобы на этом беды для нее окончились. Однако, теперь ей пришлось столкнуться еще с одной трагедией, пусть и затронувшей не её, а сестру. Сколь тяжелым ударом для нее это стало, Катерина могла лишь догадываться.

– Она сильнее, чем мы думали, – блекло улыбнулась Марта Петровна, снимая с тарелочки круглое безе и едва надкусывая с самого краю. – Даже при том, что Ирина первые дни только молчала, Ольга не покидала её комнаты. Ей удалось заставить Ирину на четвертый день немного поесть, а на седьмой даже заговорить со мной. Через неделю она вернулась спать в свою комнату, но с утра до вечера так же сидит у сестры, почти не отлучаясь.

– А что же барон? – хмурясь, осведомилась Катерина. Принесенный чай медленно остывал, но ей не было до этого дела.

Слова матери стали для нее шоком:

– Он порывался несколько раз увидеть Ирину.

Ошеломленно разомкнув губы, она несколько секунд молча взирала на мать, прежде чем попытаться выяснить чуть больше:

– Я полагала, он постарается забыть готовившееся венчание как страшный сон.

– Возможно, он действительно испытывает к ней искренние чувства, – тяжело вздохнула княгиня, вновь надкусывая безе. – Он наносил визит несколько раз, но Ирина отказалась с ним говорить и видеться. Быть может, он для нее сейчас – живое напоминание о несбыточном, и она просто не желает себя терзать. Она ничего не говорит мне, и все, что я знаю, рассказывает мне Ольга.

По всей видимости, старшая сестра предпочла замкнуться в себе, чтобы не сбрасывать груз собственных проблем на близких. Эта позиция, наверное, была какой-то наследственной чертой характера – так же себя вела их бабушка по отцу, и, если верить папеньке, в роду Голицыных это был не единственный пример. Отчасти в том был резон, но сейчас Марта Петровна куда сильнее страдала от замкнутости дочери, чем от её излитых переживаний и слез.

На миг Катерине даже подумалось, что Ирина откажется говорить и с ней: то, что она не отвернулась и от Ольги, было чудом, и вряд ли оно повторится. Но не отступать же теперь, когда она преодолела такое расстояние и теперь лишь в нескольких сотнях шагов от сестры.

А еще её поразил жених Ирины: она полагала, что эта свадьба со всех сторон продиктована лишь материальными и социальными соображениями, но, по всей видимости, она ошиблась. Если бы он желал выдвинуть претензии и потребовать компенсации за отмену свадьбы, он бы обсудил все с Мартой Петровной еще в первый приезд, и последующих визитов, непосредственно для встречи с (бывшей) невестой, не случилось бы. Какими мыслями он руководствовался? Для чего желал свидеться с Ириной? Оставил ли эти попытки? Может ли статься, что?..

Катерина качнула головой, отгоняя бессмысленные вопросы, и все же пригубила холодный чай, совсем не чувствуя вкуса.

– Ты надолго к нам? – новый вопрос прозвучал уже не тем сломленным голосом, словно бы княгиня нашла в себе силы забыть все тяжелые события прошлых дней.

– Если Вы не возражаете, я останусь на пару недель.

Мягко улыбнувшись, Марта Петровна коснулась теплой рукой напряженной кисти дочери.

– Я буду рада видеть тебя хоть всю жизнь рядом, но вы с Дмитрием Константиновичем же намеревались венчаться? Или же вы решили провести церемонию в Европе? – вдруг она нахмурилась. – Постой, или же вы и вовсе решили покинуть Россию? Но как же служба Дмитрия Константиновича? И твое место при Императрице?

– Мы приняли решение отложить свадьбу, – искренне надеясь, что до причин, поспособствовавших такому шагу, маменька дознаваться не будет, отозвалась Катерина.

Но, по всей видимости, несчастье, приключившееся с Ириной, ничуть не убавило желания Марты Петровны устроить судьбу всех своих детей. Недоуменно наморщив лоб, та чуть ближе придвинулась к дочери и уже тише продолжила беседу:

– Ты не испытываешь прежних чувств к Дмитрию Константиновичу?

Изумленная таким вопросом, Катерина замерла с протянутой к сахарнице рукой: отчего-то она ожидала совсем иного предположения. Полуобернувшись к матери, она не сдержалась от ответного:

– Почему всегда мне задают именно этот вопрос?

– Ты не походишь на счастливую невесту, – не помедлив ни секунды, произнесла княгиня, внимательно смотря на дочь; зеленые глаза расширились, будто слова попали точно в цель. – Я знаю, о вашем браке договаривались как о союзе между двумя влиятельными фамилиями. Но твой папенька никогда бы не пошел против твоей воли, тем более что с графом Шуваловым они были в приятельских отношениях. Катя, ты не сходила с ума от счастья в день обручения, но ты испытывала радость, и мы это видели. Сейчас же, – Марта Петровна поджала губы, подбирая верные слова, – ты будто выгорела изнутри.

Дыхание сбилось. Её будто прочли от первой до последней страницы, и разве что сокрытое за этими строками разгадать не успели. Неуверенной рукой поставив полупустую чашечку на блюдце, она постаралась сделать несколько размеренных вдохов и выдохов, чтобы голос её не дрожал так явно – молчать значило подтвердить все предположения маменьки.

Но даже пусть она бы думала, что в их союзе не осталось ничего, кроме договоренности – лишь бы не знала ничего о вмешательстве Бориса Петровича. Не поверит. А если и поверит, это станет для нее слишком болезненным ударом.

– Всего лишь усталость, – успокаивающе улыбнулась Катерина. – Как оказалось, должность фрейлины Её Величества не так легка. Да и о том, что меня ждет после венчания, я раньше не задумывалась. И теперь не знаю, готова ли я к этому.

По всей видимости, ей удалось достоверно объяснить причины собственного состояния: длинная складка на лбу Марты Петровны разгладилась, карие глаза перестали смотреть так испытующе-тревожно. Сердце укололо – не хотелось лгать маменьке, но все же это было наилучшим выходом. Ни к чему ей лишние волнения.

Они еще более часа беседовали о предстоящем венчании, хотя больше говорила княгиня, вспоминающая собственную свадьбу: ей едва минуло восемнадцать, когда она дала согласие очаровавшему её князю Голицыну, и о семейной жизни на тот момент она даже не грезила – все произошло так стремительно, что даже времени на испуг не оказалось. В полной мере осознание начало приходить, когда на руках у нее оказались первенцы: Ирина с Петром, и к едва начавшей осваиваться роли хозяйки поместья добавилась роль матери. Сейчас же ей хотелось, чтобы Катерина не так бездумно кинулась в тот омут, и потому она старалась как можно полнее описать все те трудности, что откроются перед новоиспеченной графиней. Особенно если принять во внимание высокое положение её будущего супруга.

Вероятно, этот разговор бы кончился затемно, но явившаяся служанка напомнила об обеде, к которому должны выйти и отдохнувшие гости, и потому продолжение беседы пришлось отсрочить. В какой-то мере Катерина была тому рада – она уже порядком утомилась и ощущала потребность хотя бы на полчаса закрыть глаза: количество эмоций, мыслей, известий, чувств оказалось слишком велико и теперь всем её существом завладело истощение. Она даже не помнила, как пережила получасовой обед, что отвечала жениху, подле которого сидела, и съела ли что-то из своей тарелки.