Текст книги "Коридоры кончаются стенкой"

Автор книги: Валентин Кухтин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 45 (всего у книги 55 страниц)

16

Сербинов обиделся. Больно стегнуло по сердцу напоминание следователя о его еврейском происхождении. Какой-то вонючий лапотник, рязанский замухрышка, а поди ж ты, попер в антисемиты. Как портит власть людей, особенно, если достается таким вот…

– Ну что же вы молчите, Сербинов? Повторить вопрос?

– Не надо, – выдавил из себя Сербинов. – Вы требуете говорить покороче, вот я и собираюсь с мыслями.

– Ну-ну!

«Что бы ты гад, делал без евреев? До сих пор ползал бы на четвереньках перед царем батюшкой» – кипело внутри.

– Лично моя вражеская работа заключалась в том, что я не мешал Лаврушину и Ковалеву «не находить» в крае антисоветских формирований правых, несмотря на то, что сигналов о них было предостаточно. Незначительные удары по ним, конечно, наносились, но только по тем, которые не имели связи с действовавшими в органах и не могли привести к провалу Евдокимова. Чаще правыми оказывались арестованные, которые таковыми не являлись.

– Даже здесь не обошлись без фальсификации.

– Должны ж они были как-то сохранять свои кадры. Вот и вертелись.

– Вы говорите так, будто сами к этой своре не принадлежите.

– Я же говорил, что организационно я к ним не примыкал, никаких поручений не выполнял, единственное, что делал – это закрывал глаза на то, что они творили. В противном случае они стерли бы меня в порошок.

– Свежо предание, да верится с трудом. А точнее сказать – совсем не верится. Расскажите подробно о своей связи с Курским как участником антисоветской организации.

– В середине ноября тридцать шестого года меня вызвали в Москву на стажировку и до января тридцать седьмого держали на следствии. Неожиданно, как я потом узнал – по инициативе Курского, меня назначили начальником отделения СПО НКВД СССР…

– С чем вы связываете это назначение? Показывали образцовую работу или были другие причины?

– Я терялся в догадках. Было и такое предположение, о каком вы говорите. Я действительно проявлял сноровку, особенно по делу Зиновьева и его группы. Но тревожила другая мысль: не есть ли это умышленное удаление меня от периферии как не проявлявшего активности в антисоветской деятельности. Ведь основная вражеская работа проводилась там. Основания так думать были, потому что Курский, как и Лаврушин, был питомцем Евдокимова.

– А Лаврушин не говорил о нем, как об участнике организации?

– Нет. Не говорил. Я попытался провести разведку через близких к нему людей – не получилось. Как-то, зайдя к нему в кабинет, я решил воспользоваться редким случаем, когда он был один, и откровенно переговорить с ним по этому вопросу. Я рассказал ему, что от Лаврушина мне известно о существовании антисоветской организации, блокирующейся с правыми, участниками которой являются многие чекисты Северного Кавказа. Курский не дал мне договорить, в очень резкой форме обвинил в том, что я собираю вражеские сплетни. Тогда я пошел дальше и сказал, что, по словам того же Лаврушина, эту организацию возглавляет Евдокимов, но он слушать не захотел. Когда порешали основные дела, с которыми я к нему зашел, он вдруг вернулся к прерванному разговору и стал хвалить Евдокимова как человека, преданного советской власти. Рассказал о том, как они в тридцать третьем вскрыли контрреволюционную антипартийную группу в Таганроге, как поднимали шахтинское дело. Словом, сказал, что знает его лучше других и даже мысли не допускает, чтобы Евдокимов являлся участником антисоветской организации.

– Следствию известно, что Курский был активным участником антисоветской организации, поэтому после того, как вы ему фактически открылись как единомышленник, он вряд ли удержался бы от соблазна использовать вас в антисоветской работе. Вы неискренни и лжете.

– Он, вероятно, воспринял мой рассказ как донос на Лаврушина и Евдокимова, поэтому так повел себя.

– Больше вы не пытались связаться с ним?

– Нет. Но хотел бы обратить внимание на следующее: после моего разговора с ним в СПО начались торопливые розыски каких-то протоколов и докладных записок, поступивших из УНКВД по Московской области. Я спросил у приближенного Курского Саламова, что происходит. Он ответил, что по одному из протоколов якобы косвенно проходит Евдокимов как участник организации правых. Позже я узнал, что протоколы были обнаружены в одном из отделений, но куда их дели – не знаю. Я убежден, что таким образом Курский отреагировал на мою откровенность.

«Зачем я ему про это рассказываю? – удивился Сербинов собственной болтливости. – Кроме меня об этом никто не знает. Курский давно покойник, а покойники, как известно, умеют молчать. Кому нужно мое саморазоблачение? Не для того же, чтобы намотать себе «вышку». Пытаюсь размагнитить следователя? Расположить к себе, вызвать если не жалость, то хотя бы сочувствие? Или это стремление перевести стрелки на центр, показать, что рыба гниет с головы? Неужели мое подсознательное мудрее того, что дает мне осознанное восприятие действительности?»

– Какую вражескую работу вы проводили в Секретно-политическом отделе НКВД?

– В НКВД я проработал всего шесть месяцев. Все это время я был до отказа загружен следственными делами центра и периферии, которые готовил к рассмотрению на Военной коллегии, и потому предпринять что-то заговорщик не мог. В сентябре я был назначен заместителем начальника УНКВД по Краснодарскому краю и уехал из Москвы.

– Странные метаморфозы! То к вам намереваются применить крайние меры, то возвышают. Заместитель начальника УНКВД края – это не малая должность!

– Собачья должность. Упаси вас бог от такой должности.

– Это еще почему?

– Тянешь воз свой и начальника, а бьют одного.

– Ну это как себя поставишь… Вы связались с Малкиным как заговорщик?

– Нет. Он был против моего назначения и с первых дней совместной работы устроил такую обструкцию, что мне стало тошно. Я сделал несколько попыток перевестись в Другой орган, но в НКВД меня не поддержали. После Первой сессии Верховного Совета СССР, в работе которой Малкин принимал участие как депутат, он вернулся несколько подобревшим, и я решил, что в Москве над ним поработали.

– Кто это мог быть?

– Возможно, Лаврушин. Я думаю, что он не терял надежды привлечь меня к активной антисоветской работе, и мог замолвить словечко перед Малкиным.

– Почему вы уверены, что Малкин участник организации?

– Я знал его тесную связь с Евдокимовым и Попашенко и потому, думаю, имел полное основание подозревать его в соучастии.

– Тогда почему не связались с ним? Предупреждаю, Сербинов, что следствие располагает неопровержимыми доказательствами, подтверждающими вашу тесную связь с Малкиным по вражеской работе.

– Я ожидал, что, изменив свое отношение, он свяжется со мной организационно, но этого не произошло. Что касается совместной вражеской работы, то о ней можно говорить лишь имея в виду недозволенные методы следствия. Здесь у нас было полное взаимопонимание. И еще один момент, на который я хотел бы обратить внимание следствия: Малкин усиленно штурмовал крайком партии. Он очень много бывал на периферии по своим депутатским делам, по крайней мере, ссылался на них, но в то время, когда находился в Краснодаре, он больше времени проводил в крайкоме, чем в Управлении. После ареста Марчука он быстро подмял под себя второго секретаря Ершова – отпетого алкоголика, и когда появился Газов – оба дружно ополчились против него. Что он замышлял, я наверное не знаю, но не исключаю, что кресло первого секретаря крайкома было его голубой мечтой.

– Что вы можете рассказать следствию о террористической деятельности Малкина?

– О террористической деятельности? – удивление Сербинова было таким естественным, что следователь понял: время для такого разговора еще не подошло. – Я не знаю… Мне совершенно ничего неизвестно по этому поводу!

– Что же вас тогда наводит на мысль о его принадлежности к правым?

– Приведу конкретный пример: в период подбора кандидатур в депутаты Верховного Совета РСФСР Малкин предложил к рассмотрению кандидатуру профессора Нестерова – директора Сочинского института имени Сталина. Я узнал об этом через пару недель и сообщил ему, что у меня на Нестерова есть данные, которые не только не позволяют выставлять его кандидатуру в Верховный Совет, но дают основания вообще убрать его из Сочи.

– Что это были за данные?

– Имелись материалы о том, что он служил у белых на ДВК, ездил в заграничную командировку в Германию, находился в близких отношениях с Раковским, Каминским и другими.

– Вы сказали ему об этом?

– Да.

– Что он вам ответил?

– Что с моей стороны это пустые хлопоты. В крайкоме о Нестерове все известно, с ним проведена беседа и его кандидатура уже утверждена в Москве.

– Вы доложили свое мнение в крайком?

– Да. Газов отослал меня к Ершову, а тот почти дословно повторил сказанное Малкиным.

– Ершов – это что за личность? Он пользовался авторитетом среди коммунистов?

– Кажется да.

– Из чего вы это заключаете?

– Когда на Краснодарской городской отчетно-выборной партконференции обсуждалась моя кандидатура на включение в списки делегатов на первую краевую партконференцию, я рассказал, что имею родственников в Польше – и что, в двадцатом году находился в, одену. Меня внимательно выслушали и… провалили, – Сербинов тяжело вздохнул, вспомнилась тяжкая обида, которая ему была нанесена. – Ершов инициативно добился того, что меня заочно избрали делегатом конференции на адыгейской партконференции. Думаю, что без авторитета это сделать было бы невозможно. Далее: именно Ершов выдвигал мою кандидатуру для утверждения и баллотировки в депутаты Верховного Совета РСФСР.

– Ершов действовал как участник организации правых?

– О его принадлежности к этой организации я знаю столько же, сколько о принадлежности к ней Малкина. Прочных оснований для утверждения, что они являлись заговорщиками, у меня нет. Но факты, которые я назвал, наводили меня на размышления, аналогичные вашим.

– Следствию не нравится ваше поведение, Сербинов. Совсем недавно вы нам писали, что поняли бессмысленность запирательства, и обещали говорить правду, и ничего, кроме правды.

– Вы задаете мне вопросы, и я честно на них отвечаю. Что я могу сказать еще кроме того, что мне известно?

– Вы говорите только то, что в определенной мере оправдывает вас, точнее – смягчает вину. За время допроса вы не дали ни одной четкой формулировки, не назвали ни одного конкретного факта, характеризующего вашу вражескую работу. Вы юлите. Я вынужден поставить вопрос таким образом: вы будете давать показания или мне прекратить допрос и спустить вас в «тяжелую камеру»?

– Конечно, я буду давать показания. Я ничего не скрываю от следствия и говорю все, что мне известно по делу.

– Посмотрим. Так на чем мы остановились?

– На вопросе о принадлежности Малкина и Ершова к контрреволюционной организации правых.

– Вы по-прежнему не находите оснований считать их участниками этой организации?

– Я подозреваю их, но мои подозрения основаны только на логических выводах. Оба они, а Ершов особенно, отступали от норм партийной жизни и в своей деятельности руководствовались чаще эмоциями, а не советскими законами и партийным уставом.

– Ладно. Отложим пока обсуждение этого вопроса. Одним из первых сотрудников УНКВД, арестованных после Малкина за контрреволюционную деятельность, был бывший секретарь Управления Стерблич. По должности он имел доступ к любой информации, стало быть, личность, с точки зрения бывшего руководства УНКВД, безупречная. Был ли он таковым на самом деле?

– Я лично никаким компроматом против него не располагал.

– Врете! Не только располагали, но и использовали его в своей вражеской работе. Об этом он, прижатый к стенке неопровержимыми доказательствами, собственноручно написал в протоколе допроса.

– Я не знаком с его протоколом.

– А вы что, не доверяете следствию?

– Следствию доверяю, а ему…

– Вам известно, что Стерблич служил в белой армии и вел провокаторскую работу?

– Нет.

– А где же ваш чекистский нюх? Как же вы подбирали кадры? По принципу чем хуже, тем лучше? Или умышленно засоряли, чтобы в грязной воде прятать свои грехи?

– Это протеже Малкина. Я им не занимался. Даже не Малкина, а скорее всего Попашенко.

– Вы никак не хотите признать свое поражение и продолжаете бессмысленную борьбу со следствием. Даже если это протеже Попашенко – вы должны были убедиться, что доверяете оперативную информацию порядочному человеку? Вы чекист или хрен собачий? Вы мне не верите? Хорошо, я зачитаю вам часть его допроса от двадцатого февраля тридцать девятого года. Итак, вопрос – ответ:

«Вопрос: Следствию известно, что вы, будучи в белой армии, вели провокаторскую работу. Верно ли это?

Ответ: Да. Это верно. Должен признать, что, работая ротным писарем белой армии в Ставрополе, я действительно вел провокаторскую работу.

Вопрос: В чем выражалась ваша провокаторская работа?

Ответ: Я выдавал командованию большевистски настроенных людей. Сам лично арестовал Зингера за то, что он дезертировал с фронта и не хотел служить в белой армии…»

– Ну как? – следователь победным взглядом окинул Сербинова. – Достаточно? Или вы еще сомневаетесь?

– Показания Стерблича меня интересуют лишь в той мере, в какой они затрагивают мои интересы.

– Ваши интересы? Ваши интересы затрагиваются каждой строкой его показаний. Поэтому я предлагаю вам самому рассказать о вражеской связи с этим выродком.

– По вражеской работе я со Стербличем связан не был.

– А он утверждает обратное. Зачитать? – Сербинов пожал плечами. – Зачитываю, – следователь перевернул несколько страниц протокола: – «В УНКВД Краснодарского края я был вовлечен в антисоветскую заговорщицкую работу Сербиновым».

– Это ложь! – воскликнул Сербинов. – Это гнусная троцкистская ложь! Я уже показывал, что активной заговор… вражеской деятельностью не занимался. Как же я мог вербовать, перевербовывать, вовлекать?

– У нас с вами, Сербинов, разные цели, потому я и терплю ваши выкаблуки. Терплю потому, что понимаю: не так просто раскрыться, если знаешь, что впереди бесславный конец. Я заинтересован в полном вашем разоблачении, разоблачении вас как врага народа. Вы, наоборот, стремитесь всеми доступными вам средствами ввести следствие в заблуждение, уйти от справедливой кары. Но вот перед вами показания Стерблича. Вот он, этот Стерблич, разоблачает вас как одного из руководителей заговорщической организации, действовавшей в органах НКВД на территории Краснодарского края, чьи указания по вражеской работе он выполнял беспрекословно.

– Повторяю: это неправда. Возможно, до Краснодара он где-то вел грязную предательскую работу, возможно, он был специально направлен к нам для ее продолжения, но если он ее и проводил, а это видно из его показаний, в этом нет сомнений, то вне связи со мной. Я с ним не работал.

– Сербинов, вы мне стали надоедать. Я не против, чтобы в пределах здравого смысла вы опровергали предъявляемые вам обвинения, но вы же, вопреки логике, бросаетесь в драку во имя драки. Ну скажите, какой смысл Стербличу наговаривать на вас? Вы что, у него поперек горла стали?

– Раз он занимался вражеской деятельностью, значит, был не один, значит, умышленно переводит стрелки на меня, чтобы сохранить от разгрома те кадры, с которыми работал, чьи задания выполнял.

Следователь внимательно слушал доводы Сербинова, в душе соглашаясь, что они не лишены здравого смысла. В самом деле: почему бы Стербличу не воспользоваться подобной уловкой?

– Чем еще подтверждается предательская сущность Стерблича? – спросил Сербинов.

– Он назвал массу фамилий сотрудников НКВД и дал перечень их преступных деяний. Осведомленность исключительная. Сразу скажу: все названные лица подтвердили его информацию и перекрыли ее плотно и многократно. Так что вам не остается ничего другого, как последовать их примеру.

– Разрешите мне ознакомиться с показаниями Стерблича в полном объеме.

– Зачем? В этом нет необходимости. Тем более что в них немало информации, о которой вам знать необязательно.

– Я вас понимаю. Но у меня колоссальный опыт оперативной работы и следственной тоже. Если я буду владеть этой информацией, то нам удастся избежать множества недоразумений и ускорить следствие по делу. И потом, во мне она, эта информация, как в могиле. Я же изолирован от всего живого.

– Уговорили. Читайте. Авось и вправду пойдет на пользу.

Волнуясь, Сербинов углубился в чтение протокола.

«Вопрос: Вы в белой армии служили?

Ответ: Да, служил. В июне 1919 года я был мобилизован в ряды белой армии в г. Новороссийске и служил в 3-м армейском запасном батальоне в городе Ставрополе 2,5 месяца. После я добровольно служил 3,5 года в Красной Армии в 22-й стрелковой дивизии.

Вопрос: Когда и при чьем содействии вы поступили на работу в органы ОГПУ?

Ответ: На работу в органы ОГПУ я был направлен Черноморским окружным комитетом ВКП(б) в Новороссийске в 1923 году.

Вопрос: При поступлении в органы ОГПУ вы сообщили о вашей службе в белой армии?

Ответ: Да, сообщил. Но об этом я не указал при Всесоюзной партпереписи, которая проводилась в 1926 году, за что был исключен из рядов ВКП(б) в 1929 году. Это произошло потому, что в анкетной графе «Служба в армиях (старой, белой, красной)» требовалось указать о службе в той или иной армии не менее года, а я служил у белых 2,5 месяца.

Вопрос: Когда и при чьем содействии вы были восстановлены в рядах ВКП(б)?

Ответ: В рядах ВКП(б) я был восстановлен в 1930 году при помощи быв. нач. КРО ПП ОГПУ Курского Владимира Михайловича, который меня знал по работе в Новороссийске. Им же в конце 1929 года из Новороссийска я был переведен в краевой аппарат ПП ОГПУ СКК в Ростов-на-Дону.

Вопрос: В качестве кого вы были назначены Курским на работу в ПП ОГПУ?

Ответ: Курским я был назначен на должность уполномоченного 1-го отделения, на которой я находился до разделения Северо-Кавказского края.

Вопрос: При каких обстоятельствах вы оказались в Краснодарском крае?

Ответ: В Краснодарский край я попал в сентябре 1937 года при образовании УНКВД по Краснодарскому краю. По прибытии я был назначен на должность начальника отделения 3-го отдела.

Вопрос: Расскажите об известных вам фактах предательской работы бывшего руководства УНКВД по Краснодарскому краю и вашем участии в ней.

Ответ: С первых дней функционирования в УНКВД была взята линия на «широкий разворот» борьбы с польской контрреволюционной организацией, так называемой «ПОВ», которой в действительности, на мой взгляд, в крае не существовало. Путем сплошной фальсификации с ведома и молчаливого согласия Малкина и Сербинова она была «создана» сотрудниками УНКВД. Не прошло и месяца, а в крае уже было арестовано свыше 800 человек, в том числе много русских. Одновременно была создана следственная группа по белогвардейско-казачьей контрреволюции, которую возглавлял близкий Малкину человек – Захарченко. Он притащил его с собой из Сочи при назначении на должность. В результате фальсификации следственных дел этой группе удалось «создать» крупную военно-офицерскую организацию. Об этой липе, как о большой победе было немедленно отрапортовано НКВД СССР.

А несколько позже такими же методами была «создана» крупная «греческая националистическая организация», по которой было арестовано в крае около 6000 человек.

Нужно сказать, что значительная часть «участников» этих и других «националистических организаций» арестовывалась на основании списков, составленных по данным адресного стола.

Лично мне на этом поприще долго работать не пришлось. По моей преступной халатности один из «польских шпионов», которого я допрашивал, выбросился из окна. Я очень испугался ответственности, сильно переживал и заболел психическим расстройством. Меня отправили на лечение, а по выздоровлении перевели на должность инспектора при начальнике УНКВД, где я проработал до мая 1938 года.

Вопрос: А затем?

Ответ: В мае я был назначен на должность секретаря Управления. На этой работе я близко соприкасался со многими руководящими работниками, которые откровенничали со мной, и мне стало известно о ряде фактов предательской работы Сербинова, Малкина и других.

Вопрос: Расскажите об этом подробно.

Ответ: Мне достоверно известно, что в период массовых операций Сербинов требовал от работников следственной группы представления ему ежедневно 40–50 признаний арестованных. В связи с этим в Управлении творился содом, неразбериха, в одной и той же комнате одновременно допрашивали от 5 до 10 человек. Признания выбивались путем применения самых разных методов устрашения. Широко использовался метод фальсификации, изобретенный, или внедренный, любимцем Малкина – Шашкиным. Суть этого метода заключалась в том, что исполнение приговоров в отношении осужденных в особом порядке на время откладывалось, их протоколы заменялись новыми, куда включались десятки лиц, не проходивших ранее по делу, отказавшихся от дачи показаний или вообще не допрошенных, но уже арестованных. Эти протоколы затем использовались как основание для привлечения проходящих по ним лиц к суду. Этот опыт был распространен на все крупные города края.

Особого внимания в этом плане заслуживает следователь Бродский, в прошлом троцкист, который, будучи тесно связан с Сербиновым, являлся главным фальсификатором следственных дел. Именно он высосал из пальца такие дела, как «Лабзолото», в отношении бывшего помполита Бочарова, инженера Рожинова и других. Аналогичную работу, но по промышленной группе, проводил Коваленко.

Показания наиболее важных арестованных брались, как правило, с применением физмер. Отличались на этом поприще бывший секретарь Сербинова Самойлов и бывший комендант УНКВД Валухин. Они «работали» под непосредственным руководством Сербинова и четко выполняли все его указания. Но выбивались показания не только с применением физмер. В Белореченском РО НКВД, например, бывший начальник отдела Индюков в два-три часа ночи приводил к арестованному 10–12-летних его детей, якобы, тоже арестованных, и под страхом применения к ним репрессий добивался подписания нужного протокола.

Несмотря на то, что арестовывалась масса людей, а камеры были забиты до отказа, Сербинов одну за другой посылал на места телефонограммы с требованием посылать больше «черного товара», имея в виду представителей национальных меньшинств, точнее, этнических групп, но чаще всего – греков.

Вопрос: В чем выражалась лично ваша подрывная работа в органах НКВД?

Ответ: Зная о предательской деятельности многих руководителей Управления, в том числе Малкина и Сербинова, я не сигнализировал в вышестоящие органы и фактически являлся пособником организованной вражеской деятельности».

– Ну как, Сербинов? – спросил следователь, не дав обвиняемому осмыслить прочитанное. – Есть вопросы или все ясно?

– Есть вопросы. Масса вопросов.

– Тогда прочтите дополнительный протокол, может быть, в нем найдете ответы. Читайте выборочно, не тратьте зря время. Там перепевы предыдущего протокола, но есть и новые моменты, которые прямо или косвенно касаются лично вас.

Несколько страниц с описанием «революционного» прошлого Стерблича Сербинов перевернул, не читая. Ничего ведь особенного, выдающегося: в годы гражданской войны колебались миллионы, служили то белым, то красным, то серо-буро-малиновым, а чаще тем, кто насильно загонял их в строй и приказывал убивать. Последующие страницы представляли интерес.

«Ответ: …Активным участником контрреволюционной группы я стал в более поздний период – это относится к концу 1932 – началу 1933 годов. Курский тогда работал начальником КРО ПП ОГПУ по Северо-Кавказскому краю. Помню, в 1932 году, после объезда Кубани, он, выступая на оперативном совещании, сделал такой контрреволюционный вывод: «Кубань, в основном, вся контрреволюционная!» Исходя из этого, УНКВД были развернуты массовые операции с крупнейшими перегибами.

Вопрос: Вы тоже выполняли вражеские установки Курского?

Ответ: Да. А как иначе? Будучи следователем, я помогал в станице быв. Полтавской «создавать» мнимые казачьи контрреволюционные организации».

«Так вот оно с чего началось, – вспомнил Сербинов рассказы Малкина о выселении станиц, – с выводов незабвенного товарища Курского! Странно, что я об этом не знал. Хотя, чему удивляться? Нагрузка была столь колоссальной, что едва успевал на своей кухне».

«Вопрос: Когда и при каких обстоятельствах вы были вовлечены в антисоветскую заговорщицкую организацию?»

«Почему антисоветскую? – возмутился Сербинов. – Что за идиотский ярлык! Почему заговорщицкую? Разве была организация? Чушь! Было массовое злоупотребление властью, стремление выслужиться, угодить, продвинуться, занять место под солнышком, место поудобнее, и, наверное, страх, боязнь попасть в мясорубку…»

Ответ Стерблича снова завертелся вокруг Курского, Листенгурта, Люшкова с Каганом, Рудя… А вот то, что касается Сербинова непосредственно.

«Вопрос: Теперь вам необходимо уточнить факты вашей вражеской работы в УНКВД Краснодарского края. Скажите, кто там вовлек вас в антисоветскую деятельность?

Ответ: В УНКВД Краснодарского края я был вовлечен в антисоветскую заговорщицкую работу Сербиновым. Вовлекая меня во вражескую работу, Сербинов сказал, что знает о моем прошлом. Признался, что у него тоже живут родственники в Польше, и назвал мне несколько сотрудников «с пятнами». В целях сохранения самих себя от разоблачения, говорил он мне, нужно форсировать темпы массовых операций и следствия, чтобы внешне показать себя честными советскими людьми. Я с такими доводами согласился и снова стал на путь вредительства.

Вопрос: Вы от Сербинова получали задания по вредительской работе?

Ответ: Да, получал. По его заданию я сфальсифицировал показания некоего Бондаря, сотворив из него польского шпиона. В протокол допроса ввел целый раздел о его связи с Краснодарской группой «ПОВ», в то время как Бондарь прибыл на жительство в Краснодар за несколько месяцев до ареста. Кроме того, Сербинов предложил мне беспрекословно выполнять вражеские установки Шашкина, работавшего тогда начальником 3-го отдела.

Вопрос: Какие задания вражеского характера давал вам Шашкин?

Ответ: По указанию Шашкина и его зама Полетаева я добывал из различных анкет и данных адресного стола «материалы» на граждан для ареста их как участников «ПОВ». Эти материалы передавались затем следователям и включались ими в протоколы допросов ранее арестованных, монтировалась их связь «по вражеской работе», хотя они никогда знакомы не были, и, таким образом, рождалось новое дело с двумя-тремя десятками обвиняемых. Как бывший работник 3-го отдела я с полной ответственностью утверждаю, что вся система следствия в этот период была построена на сплошной фальсификации. Общее руководство следствием по делу «ПОВ» осуществлялось Шашкиным и Полетаевым. Монтаж следственных дел выполняли Полетаев, Березкин и Мухин. Лично мною такая работа была проведена по делу Бондаря.

Практическую вражескую деятельность Сербинова характеризует и такой факт: в 1937 году в Ростове н/Д за контрабанду был арестован бывший комендант Туапсинской погранкомендатуры Оссовский. В связи с разделением Азово-Черноморского края Оссовский был переведен для продолжения следствия в тюрьму Краснодара. После шести-семимесячного содержания под стражей его делом заинтересовался Сербинов. По неизвестным мне мотивам он освободил Оссовского из-под стражи и назначил начальником Краснодарской тюрьмы, где тот и работал до моего ареста.

И еще один момент: в период массовой операции, проводившейся в крае в 1937–1938 годах, с периферии в УНКВД посылались деньги, принадлежавшие преимущественно осужденным и арестованным. Сербинов вместо того, чтобы направлять эти деньги в финотдел для оприходования и учета, передавал их непосредственно заместителю начальника АХО Пашальяну. Как-то я получил из Армавира письмо вр.и.о. начальника ГО НКВД, в котором тот сообщал, что отослал в УНКВД 14 тысяч рублей, но подтверждения о их получении до сих пор не получил. Я доложил об этом Сербинову. Он заметно взволновался и тут же запретил мне заниматься этим вопросом, сославшись на то, что подтверждение в Армавир направит Пашальян.

Вскоре в УНКВД прибыла комиссия финотдела НКВД СССР и каким-то образом напала на след. Была выявлена растрата денежных средств арестованных в размере 50 тысяч рублей. После этого Пашальян заходил ко мне и сетовал на то, что, видно, придется отвечать за чужие грехи. Как мне стало известно, Сербинову и Пашальяну все же удалось выкрутиться из этого положения благодаря тому, что бывший комендант Валухин, работавший в это время начальником 2-го спецотделения, задним числом изготовил для комиссии «оправдательные документы»…»

Закончив читать, Сербинов отодвинул от себя протокол, тяжело вздохнул и, низко опустив голову, стал усердно изучать выпуклости и впадины, бороздящие ладони обеих рук, беспомощно лежащих на коленях.

– Изучаете линии жизни? – сострил следователь. – Этим надо было заниматься раньше, а заодно и контролировать линию ума. Сейчас у вас один выход…

– Да-да! – согласился Сербинов. – Одного этого протокола достаточно, чтобы линия моей жизни резко оборвалась. И скорее всего, так оно и будет. Здорово вы с ним поработали, – Сербинов уперся неподвижным взглядом в крышку стола.

– Я вас не знакомил еще с показаниями Шалавина, Валухина, Захарченко и других. Они полностью перекрывают показания Стерблича.

– И не надо. Мавр сделал свое дело, мавра надо «уходить». У вас готов протокол?

– Да, конечно. Вы оставили нам свой богатый опыт.

– Используйте его, только с оглядкой. Вы, как и мы, хуже мавры, которым рано или поздно прикажут уйти.

– Вы так думаете?

– За дни пребывания в Лефортово я много думал, и мне стала понятна глубинная сущность наших вождей… это не для протокола, это для вас. Они строят свое благополучие на крови масс и нашей… с вами. Это ужасно. Ужасно, что нас с вами они делают по образу своему, такими же подлыми и кровожадными. Давайте протокол. Я подпишу.

Следователь пристально и строго посмотрел в глаза Сербинову.

– Я этого, обвиняемый Сербинов, не слышал и вы мне об этом ничего не говорили. И прекратите ваши провокации, они вам не помогут. Что касается вашего согласия подписать показания – пожалуйста, я не возражаю, подписывайте, если находите нужным.

– Вероятно, будут еще очные ставки?

– Посмотрим. Думаю, нет.

– Неужели в показаниях всех арестованных нет противоречий?

– Все показания, Сербинов, пишутся одной рукой. Только убеждать подписывать их приходится по-разному. Но не это главное.

– Главное – конечный результат.

– Вот именно.