Текст книги "Коридоры кончаются стенкой"

Автор книги: Валентин Кухтин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 55 страниц)

72

Разговор с Малкиным оставил в душе Сербинова тяжелый осадок. Очень смутила информация о предательстве Люшкова. Не верилось, что человек, в свое время обласканный самим Сталиным, мог так легко добровольно оставить Союз. А может выкрали? А может заслали к япошкам, имитировав побег? А может действительно попал на крючок и другого выхода не нашел?.. Люшков, Каган – евреи. Как бы не началась травля нашего брата, а еще хуже – тотальное истребление.

Обескуражил запрет Малкина использовать агентуру для «выявления» контрреволюционных группировок. Ведь подспорье в массовых операциях незаменимое. Год или, точнее, около года назад Сербинов, движимый честолюбивыми побуждениями, предложил Малкину использовать ее для «валового разоблачения врагов».

– Что ты имеешь в виду? – подозрительно щурясь, спросил Малкин.

– Я имею в виду апробированный и хорошо зарекомендовавший себя метод. – Сербинов открыто посмотрел в глаза Малкина, выдержал его долгий испытующий взгляд, и когда тот, удовлетворенно крякнув, качнул головой, давай, мол, выкладывай, подробно изложил свой план. Суть метода сводилась к следующему: из числа имеющихся во 2-м отделе УГБ агентов отбираются наиболее опытные, обладающие незаурядными организаторскими способностями и артистическими талантами, умеющие быстро сближаться с людьми, снабжаются крупными суммами денег, инструктируются и командируются в хутора и станицы края, представляющие для УНКВД оперативный интерес. Там, согласно инструкции, завязывают знакомства среди пьянчуг, через них выходят на жителей, ранее служивших у белых, бывших кулаков, вернувшихся из ссылки, бывших коммунистов, изгнанных из партии во время чистки или за различные нарушения партийной дисциплины и потихоньку сбивают их в стаю, устраивая небольшие попойки. Когда они привыкнут друг к другу и созреют для откровения, под любым предлогом – поминки, крестины, день рождения – собирают всех под одной крышей, а точнее, за одним столом, и в изрядном подпитии заводят разговор о сложностях жизни, о прошлой казачьей вольнице, высказывают сожаление о том, что ушли те времена безвозвратно, охают, ахают, вздыхают, сочувствуют. После пьянки агент сочиняет донесение «о сборище контрреволюционной повстанческой организации, перечисляет всех участников дружеской попойки, которые затем «изымаются» и подробно допрашиваются. Арестованные щедро делятся воспоминаниями, нередко приукрашивая для достоверности, а следователи, придавая невинным высказываниям участников выпивки политическую окраску, объявляют их участниками контрреволюционного заговора, по своему усмотрению определяют для них вожака и дело готово. Состряпанные с помощью агентов-провокаторов «организации» насчитывали нередко до 50-ти участников.

– Одна такая пьянка сожрет все, что нам отпущено на месячное содержание агентуры, – засомневался Малкин.

– Я об этом думал, советовался с теми, у кого провокаторская деятельность агентуры поставлена на широкую ногу. Деньги валяются у нас под ногами.

– Интересно.

– Первое: конфискованное имущество.

– Не подходит. Эта статья дохода еле-еле закрывает другие дыры.

– Второе: деньги и ценности, изъятые у арестованных при личном обыске. Мелочь, но в целом по краю это сложится в крупную сумму. Для этого их надо сосредоточить в одних руках.

– Заманчиво. Хорошо, я подумаю.

Через неделю в полночь Малкин позвонил Сербинову:

– Предложенный тобой метод одобрен.

«Кем?» – чуть не спросил Сербинов, но сдержался.

– Дай команду в подразделения, чтобы изъятые при обысках деньги один раз в неделю доставляли в УНКВД. Для обеспечения сохранности. Не вздумай учитывать их в финотделе. Контроль за поступлением и расходованием возлагаю на тебя. Понял?

– Понял, – опешил Сербинов, а положив трубку, возмутился. «Мерзавец, – прошипел он злобно, растирая пальцами виски. – Захотел привязать меня? Хрен тебе!» – Пашальяна ко мне! – приказал он оперативному дежурному.

Заместитель начальника АХО вбежал к Сербинову в кабинет минут через двадцать, запыхавшийся, с выпученными глазами.

– Послушай-ка, Пашальян, – начал он грубо, не ответив на приветствие, – что это за счет на шестьсот двадцать пять рублей, якобы израсходованных на ремонт моей квартиры? По-моему, за эту сумму давно уже отчитались и забыли о ней… Жульничаешь?

Пашальян молча склонил повинную голову.

– Жульничаешь. Куда дел деньги?

– Малкин… дал команду… Оборудовали кабинет Ершова… Напольный ковер и так, по мелочи.

– Списал бы на Малкина. Почему на меня? Тоже Малкин приказал? Почему не согласовал со мной? Впутал в махинации и молчишь?

– Михаил Григорьевич! Вы простите меня, дурака. Я ж не для себя. Думал: раз Малкин приказал – значит вы в курсе.

– А на парашу за хищения с Малкиным пойдешь? Или в гордом одиночестве? Или меня за собой потащишь? – Сербинов взял Уголовный кодекс, нашел нужную статью. – Вот, сто девяносто три семнадцать «а». Читал? Срок небольшой, но из партии вышвырнут, из органов выгонят, на руководящую работу не пустят, а? Устраивает? Так я сейчас же выпишу ордер на арест.

Пашальян смотрел на шефа безумными глазами, безвольно шевеля пальцами, словно перебирал денежные купюры.

– Чего уставился? – Сербинов с презрением смотрел на подчиненного.

– Михаил Григорьевич! Товарищ капитан! – Пашальян неожиданно бухнул на колени и протянул к Сербинову умоляющие руки. – Прошу вас! В первый и в последний раз прошу! За добро добром… Клянусь! Буду вечным вашим рабом! Михаил Григорьевич! Хотел, как лучше… для Управления… ей-богу!

– Патриот нашелся! Русскому поверил бы, но ты ж армянин! Без выгоды для себя ничего не делаешь!

– Михаил Григорьевич… Честное слово!

Сербинов прошелся по кабинету, поправил стул у стены, сел за стол, подержал Пашальяна, дрожащего на коленях, в напряжении еще несколько минут, изображая крайнее негодование.

– Встань! – приказал.

Пашальян повиновался.

– Садись!

Пашальян сел.

– А теперь слушай…

73

От Сербинова Пашальян вышел радостно возбужденный. Слава богу, кажется нашли общий язык. И задание-то, господи, так, мелочь. Вернувшись в отдел, он, не откладывая в долгий ящик (поклялся же служить верой и правдой, даже вечным рабом пообещал быть, ха-ха!), сочинил указание начальникам горрайотделов НКВД. «Отныне, – написал он, – все денежные суммы, отбираемые у арестованных при личном обыске, безотлагательно пересылать в мое распоряжение». Перечитал несколько раз, пожевал губами, решительно боднул головой, зачеркнул слово «отныне» и написал: «В соответствии с устным распоряжением заместителя начальника УНКВД капитана государственной безопасности Сербинова М. Г., все денежные суммы…» и далее по тексту. «Так-то оно будет безопасней», – мысленно похвалил он себя.

Деньги пошли. Суммы, правда, не очень крупные, но в общем в месяц набиралось много. Их учет, хранение, по поручению Сербинова, осуществлял Пашальян, расходовал тоже он, но под строгим контролем начальства. Появилась возможность покупать автомашины для Управления и подразделений, осуществлять ремонт помещений УНКВД, поощрять отличившихся сотрудников, содержать футбольную команду Управления. Но прежде всего эти средства расходовались на провокаторскую деятельность агентуры – полторы-две тысячи на «мероприятие». Эффективность была чрезвычайно высокой.

Аппетит приходит во время еды. Так случилось и с Пашальяном. Посоветовавшись с руководством, он потребовал от руководителей горрайорганов не менее двух раз в месяц сдавать на склад АХО изъятые у арестованных охотничьи ружья и радиоприемники. Учет поступлений он постарался запустить до крайности и это позволяло ему распоряжаться вещами по своему усмотрению. Отдельные из них становились его собственностью. Сербинов закрывал на это глаза, потому что и сам нередко отбирал понравившиеся вещи в подарок руководителям служб НКВД и прочей московской публике, наезжавшей с проверками. Не обходил вниманием Ершова.

– Чем будем расплачиваться с теми, кого оправдает суд? А с теми, кто после отбытия срока вернется домой? – поинтересовался как-то Малкин.

– Деньги в наличии всегда есть, – ответил Сербинов. – Только вряд ли кто рискнет обратиться к нам за возмещением. До сих пор таких не было.

– Времена меняются. Репрессии то усиливаются, то стихают.

«Кажется, что-то учуял, – вспомнил Сербинов о запрете Малкина использовать агентуру для провокаций, – видно, и впрямь грядут перемены».

Дежурный по Управлению пригласил Сербинова на ВЧ.

– Кто там?

– Майор Малкин.

– Переключи на меня.

– Хорошо.

– Сербинов. Слушаю. Слушаю, Иван Павлович!

– Я тут поразмышлял… Я насчет запрета по использованию. Да… Вряд ли мы выкрутимся без нее. Три тысячи – это немало. Набрать можно, а обработать… Задействуй с десяток, пусть поработают.

– Час назад я пытал Пашальяна. Утверждает, что денег нет.

– Как это нет? Скажи, пусть родит. А вернусь – я ему за бесхозяйственность голову оторву и выброшу собакам. Так и передай.

– Так и передам, – рассмеялся Сербинов. – Да вы не беспокойтесь, Иван Павлович. На что другое – а на это деньги найдем.

74

Верховный Совет начал работу с раздельных заседаний палат. Заседание Совета Союза прошло на одном дыхании. Председательствующий Андреев объявил повестку дня, депутат Хрущев предложил ее утвердить. «За» проголосовали единодушно, без обсуждения. Первый вопрос – «Доклад Правительства о едином государственном бюджете СССР на 1938 год» – депутаты, по предложению замнаркома финансов Сидорова, «согласились» обсудить на вечернем совместном заседании палат. Дружно проголосовали и разошлись.

– Если так дело пойдет и дальше, то мы за пару дней порешаем все вопросы, – поделился Малкин впечатлением от первого заседания с Фриновским, с которым встретился у выхода из зала заседаний. Сказал первое, что пришло в голову, только бы не молчать.

– Главное впереди, – ответил Фриновский. – Повестка насыщена и я не уверен, что управимся в установленный срок. Ты сейчас куда?

– В гостиницу. Затем в наркомат.

– Ну хорошо. Возникнут вопросы – заходи. У меня тоже есть к тебе кое-что. Кстати, вызволил своего друга?

– Вызволил, Михаил Петрович! Спасибо вам огромное за помощь. Еще чуть-чуть и он загремел бы вместе с Люшковым.

– Не думаю. Брали тех, кто давно и прочно был связан с ним по вражеской работе.

– А сам, говорят, сбежал?

– Говорят.

Малкин понимающе улыбнулся: «Знаю, мол, таких перебежчиков». Фриновский перехватил лукавый взгляд собеседника, сказал строго:

– Не питай иллюзий, Иван. Он действительно враг. Есть копия стенограммы допроса, произведенного разведотделом Квантунской армии. Сногсшибательные показания.

– Обливает грязью советскую власть?

– Хуже. Клевещет на товарища Сталина, раскрывает методы работы НКВД, заявил, что на путь предательства стал после убийства Кирова, будучи вынужденным вместе с другими фабриковать дела против Зиновьева и иже с ним.

– Значит, УНКВД по Азово-Черноморскому краю он возглавлял, уже стоя на вражеской платформе?

– Выходит, что так.

– Ясно. Теперь все ясно, – сказал Малкин многозначительно.

– Что тебе ясно? – Фриновский резко остановился и в упор посмотрел на Малкина.

– Работая в крае, он несколько раз приезжал в Сочи и тщательно изучал организацию охраны дачи Сталина и ванного корпуса в Мацесте, где лечился Сталин. Особенно дотошно вникал в расстановку трассовой агентуры на маршрутах передвижения правительственных автомашин.

– И что?

– Думаю, что это неспроста.

– Думаешь… Почему молчал до сих пор? – в голосе Фриновского зазвучал металл.

– На собеседовании Ежов интересовался моим мнением о Люшкове. Я рассказал ему о своих наблюдениях…

– Ежов… С Дагиным надо было поделиться сомнениями!

– В том-то и дело, что сомнений не было. Такая фигура!

– Ладно, ладно! Не оправдывайся. Я тебя ни в чем не виню. Хорошо уж то, что обратил внимание и не выбросил из памяти… Значит, говоришь, ванный корпус? Туда есть доступ?

– Был. Через подземные коммуникации. Сейчас там червяк не проползет незамеченным. Все под контролем. Лично, своими руками все прощупал.

– Ага! Значит, сомнения все же закрались?

– Проверил на всякий случай. Вы полагаете, что не зря?

– Я полагаю, что Люшков постарается выслужиться перед новыми хозяевами. И японцы не замедлят этим воспользоваться: они давно охотятся за товарищем Сталиным.

– Значит…

– Значит, жди незваных гостей. Я доложу наркому. Сегодня же. Сам ничего не предпринимай – не осилишь. Это должна быть операция союзного масштаба.

75

– Ребята, – попросил Воронов конвоиров, когда вышли из здания крайкома, – не в службу, а в дружбу: заедем ко мне, я предупрежу домашних, сменю костюм на что-нибудь соответствующее. Новый и единственный – жаль, если испоганю в ваших подвалах.

– Зря беспокоишься, дядя, – отозвался один из конвоиров, – костюм тебе больше не понадобится. А домашних известят тогда, когда сочтут нужным. Так что не будем зря терять время.

– Но это же бесчеловечно, ребята!

– Бесчеловечно, дядя, нас подставлять. Твоя песня спета, а нам еще жить да жить.

– Да-да, – поспешно согласился Воронов и тяжело вздохнул. – Вероятно, вы правы. Ну что ж, поехали.

– В туалет можешь сходить, если хочешь, а то попадешь к Шашкину – не пустит. Он любит, когда арестованные в штаны оправляются.

– Да ладно уж, поехали.

Во двор въехали с тыльной стороны, в здание вошли, минуя дежурную часть Управления, поднялись на второй этаж к Шашкину.

– Ба-а, кого я вижу! – вскрикнул Шашкин, вскакивая с кресла. – А я уж думал, заблудился: нет и нет. Вздремнул, грешным делом, дожидаючись. Садись, дорогой! Садись, садись, покалякаем. – Воронов присел на предложенный стул. – Ну вот, Воронов, стало быть, ты и допрыгался. Значит, прав оказался Малкин, не там ты сидел, где тебе сидеть положено. Но теперь ошибка исправлена. Больно, конечно, падать с такой высоты, но что поделаешь! Жизнь – штука подлая. Мы за нее цепляемся, а она все норовит лягнуть, словно мачеха.

– Жизнь тут ни при чем.

– Ну как же ни при чем? Вот столкнулся ты с Сербиновым, она не выдержала напора и покатилась под уклон. Разве не так? И все, о чем ты мечтал – рухнуло. В один миг.

– Что вам от меня нужно?

– Немного. На основании показаний инженера «Лабзолото» Рожинова, некоторых других участников вредительской организации, осужденных по твоей инициативе, группа товарищей подготовила твои показания, то есть в будущем твои, когда ты их подпишешь.

– Показания о чем?

– О твоей троцкистской деятельности.

– Вы же знаете, что никакой троцкистской деятельностью я не занимался. Я честный большевик, до конца предан сталинскому руководству…

– Знаю, дорогой, знаю. Но об этом не знают и никогда не узнают твои судьи, будущие судьи. Для них ты будешь таким, каким тебя представят им Рожинов и иже с ним.

– И вы с Сербиновым?

– И я с Сербиновым. И как бы ты ни юлил, тебе уже не выкрутиться. Поэтому мой совет – немедленно подписать все, что я тебе предложу, и спокойно, с достоинством принять удары судьбы. Выдержишь – считай, что родился в рубашке.

– А если не подпишу?

– Я буду тебя медленно и мучительно убивать. Вот тогда ты уже точно не выдержишь.

– Оклеветать себя – значит предать партию. Я не подпишу показаний, сочиненных «группой товарищей». Я не дам повода для торжества беззакония.

– Ха-ха-ха! – радостно рассмеялся Шашкин. – Спасибо, Воронов, рассмешил. За это я тебя сегодня бить не буду. Проведу очную ставку с Рожиновым и пойдешь отдыхать. Не возражаешь? – он поднял телефонную трубку и кому-то на том конце провода приказал доставить Рожинова. – Башка трещит, – сказал он доверительно, – вчера маленько перебрал, хотел отдохнуть, а тут тебя черти принесли…

Привели Рожинова. Воронов не сразу узнал в угрюмом старике с потухшим взором и скорбными складками у беззубого рта некогда крепкого, энергичного инженера с большими веселыми глазами и широкой белозубой улыбкой.

– Ты знаешь этого человека? – спросил Шашкин у вошедшего.

Рожинов поднял глаза и они вдруг пыхнули на Воронова лютой ненавистью.

– Да, – произнес он хрипловато, – да! Это Воронов. По его заданию в тридцать шестом году я проводил контрреволюционную подрывную работу по свертыванию добычи золота в районе Лабы и других золотоносных участков Кавказа.

– Подробнее мы поговорим об этом несколько позднее. А сейчас объясните мне следующее: как случилось, что именно Воронов сдал вас органам НКВД. Чем вы ему не угодили?

– Организация была накануне провала и он, чтобы сохранить костяк, решил пожертвовать частью ее членов.

– Это клевета! – крикнул Воронов, но на него никто не обратил внимания.

– И вы подчинились его решению?

– Не сразу. Я сопротивлялся, но потом сдался, потому что возникла угроза над моей семьей.

– Значит, задание на укрытие от разработок золотых запасов Кавказа вы получили непосредственно от Воронова?

– Да.

– Воронов! Вы слышали показания Рожинова? Что скажете по этому поводу?

– Скажу, что это ложь и клевета! Скажу, что во всей этой истории очень счастливо для вас переплелись озлобленность против меня разоблаченного мной врага народа Рожинова, с одной стороны, и Малкина с Сербиновым – с другой. Теперь я вижу, что у вас есть материал для фабрикации против меня уголовного дела и оправдания моего ареста.

– Очень хорошо, Воронов, что ты все понимаешь. Приятно иметь дело с умными людьми. Значит никаких осложнений между нами не будет и ты пойдешь в суд здоровым и крепким, бодрым и веселым, в чистом, выглаженном костюме, так же ладно сидящем на тебе, как сейчас.

Сначала увели Рожинова, затем Воронова. По приказу Шашкина его поместили в ДПЗ-2.

76

После отъезда Малкина в Москву напряжение вокруг группы Осипова спало. Сам Осипов отлеживался в «одиночке» под наблюдением врача и был настолько слаб, что проводить с его участием какие-либо следственные действия было невозможно. Литвинова, Ильина, Галанова тоже пока не трогали. «Пусть дозревают в неведении, – решил Сербинов. – Никакой информации о ходе следствия им не давать. Пусть попсихуют. Неизвестность томит, расшатывает нервы, заставляет думать, а поскольку пищи для раздумий нет, все жевано-пережевано – в сознание вселяется неуверенность, раздражение и паника. Охваченный паникой человек неспособен критически мыслить, вот тут его и нужно брать тепленьким и беззащитным».

В самом начале, неизвестно с чьей подачи, утвердилось мнение, что раскрутка против Осипова должна начаться с признаний в проведении вражеской работы бывшего председателя Октябрьского райсовета Краснодара Фетисенко и помощника завотделом по кадрам горкома ВКП(б) Матюты. Обнадежило, видимо, то, что оба выступили на горпартконференции с резкой Критикой работы горкома, что вызвало неодобрение сторонников Осипова, и, вероятно, то, что у обоих в любой момент можно найти столько недостатков и упущений в работе, сколько потребуется, чтобы заставить их дать показания против Осипова.

К удивлению следователей, занятых в деле, оба активно воспротивились давать липовые показания. Удрученный Безруков расценил их действия как демонстрацию неуважения к органам государственной безопасности и счел для себя делом чести сломить их «нелепое» сопротивление. Поэтому, вопреки указаниям Малкина, с этими двумя он продолжил работу «в пределах прежней активности».

Все его старания оказались бесполезными. Уговоры не помогали. Многодневные стойки и конвейерный допрос они мужественно выдержали. Мордобой сначала воспринимали с возмущением, но постепенно привыкли и к нему. Выбившись из сил, Безруков привел Фетисенко к Сербинову.

– Михаил Григорьевич! Я думаю, что эту контру нужно расстрелять. Сколько можно издеваться над следствием? Не понимает ни по-хорошему, ни по-плохому. Уперся, паскуда, будто Осипов ему брат родной.

– Зачем столько слов? Нужно – так спусти в подвал, и дело с концом. Вернется Малкин – оформим решение «тройки» задним числом, только и всего.

– Кроме Малкина, в «тройке» Газов и прокурор, – напомнил Фетисенко.

– Я знаю. Но председательствует на ней Малкин. Газов и прокурор, особенно прокурор – это так, сбоку припека. Они одобрят любое решение Малкина. Так что иллюзий на их счет не питай. Будешь говорить?

– Нет.

– Тогда расстреляем. Веди его в подвал, – приказал Сербинов Безрукову, – я с удовольствием просверлю ему затылок. Но запомни, Фетисенко, ты не Иисус, не воскреснешь!

– И слава богу, – ответил Фетисенко равнодушно. – Избавите от мук, скажу спасибо. Идем, – обратился он к Безрукову.

– Стоп, стоп, – остановил Безрукова Сербинов. – Это и впрямь избавление. Не пойдет! У него от безделья мозги запаршивели. Веди его к себе и пригласи алхимика. Пусть ему мозги прочистит. Для начала. Не разоружится – устроим такую экзекуцию!..

Безруков подчинился. Уже из своего кабинета позвонил во внутреннюю тюрьму и приказал направить к нему двух пограничников «с пузырьками». Не прошло и двух минут, как в кабинете появились два дюжих практиканта из Новочеркасской пограншколы. Один из них стал сзади сидящего Фетисенко, умелым приемом завернул ему руки за спинку стула и, надев на запястья наручники, приковал к ней. Второй не менее ловко набросил на лицо марлевую повязку и крепко затянул на затылке. Безруков открыл пузырек и провел им перед носом жертвы. Фетисенко вздрогнул и напрягся.

– Ну что, продолжим или поговорим?

Фетисенко молчал, широко раскрыв глаза.

– Договоримся так, – предложил Безруков, – согласишься подписать – поднимай ногу, можешь обе. Но мой совет – не испытывай судьбу. Впереди у тебя немало испытаний, поэтому береги здоровье. Средство, которое я вынужден применить, очень жестокое. Будешь упрямиться – сожжешь носоглотку, угробишь легкие и тогда тебе даже признание не поможет. Сдохнешь в великих муках. Итак?

Фетисенко отрицательно качнул головой, все еще надеясь на милосердие. Зря надеялся. Безруков брызнул на повязку из пузырька. Фетисенко задержал дыхание, но изнемогая, вдохнул всей грудью, дернулся, словно через него пропустили электрический ток, и… поднял ногу.

Практикант торопливо сорвал с головы повязку.

– Повторим? – спросил Безруков, ласково улыбаясь.

– Не надо. Будьте вы трижды прокляты!

– Ну вот, ты уже и обиделся. А я предупреждал.

Фетисенко зашелся в кашле. Безруков позволил ему отдышаться, затем положил перед ним отпечатанный протокол:

– Подписывай.

Через неделю сломался Матюта. С облезлой кожей вокруг носа и рта, с воспаленной, покрытой волдырями слизистой на губах, он сидел за столом, старчески сгорбленный, и, тяжело дыша, давал собственноручные показания.

– Основной упор делай на Осипова и Литвинова, – поучал Сербинов, который присутствовал при допросе. – Проводя троцкистскую линию в кадровой работе, они засоряли руководящий состав чуждыми элементами – своими единомышленниками, исключали из партии преданных ей людей, ну и так далее, не мне тебя учить. Вы их вражеские установки выполняли неосознанно, так и пишите. Укажите, что обращались со своими сомнениями к Кравцову и Марчуку, которые, как оказалось, были с ними одного поля ягоды. Понимаешь? И держись этой позиции до конца. Начнешь вилять – плохо кончишь.