Текст книги "Жила-была девочка, и звали ее Алёшка (СИ)"
Автор книги: Таня Танич
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 64 страниц)
Перед тем, как за мной закрылись массивные входные двери, я оглянулась и увидела Вадима Робертовича, опершегося на открытую дверцу автомобиля и молча глядящего перед собой, несмотря на вопросы водителя такси:
– Ну что? А теперь куда? Ну, хорошо, подождем, ваши деньги за простой, вам не жалко, ну а мне чего?
Поднявшись наверх, я тихо, на цыпочках, прокралась к собственной кровати. Девочки-соседки уже спали, и я только порадовалась тому, что мне не придется сейчас болтать и делиться впечатлениями. Вся эта творческая тусовка, пестрая толпа прожигателей или "прожирателей" жизни, как назвал их Вадим Робертович, атмосфера обманутых надежд и упущенных побед целого поколения и одного, очень сильного, но не всемогущего человека, произвели на меня крайне гнетущее впечатление.
Наспех раздевшись, и нырнув под одеяло в надежде уснуть, я никак не могла успокоиться и все ворочалась с боку на бок в своей неудобной постели. Перед глазами проплывали почти забытые кадры из новостей, которые я смотрела еще ребенком в большой и пышной гостиной Виктора Игоревича: репортажи по центральным телеканалам о студенческой голодовке в Киеве, о забастовке всех учебных заведений столицы, о поддержке происходящего рабочими киевских предприятий, которые тоже вышли на улицы, не желая оставаться в стороне. Я вспоминала лица – красивые уверенностью в победе, полные решимости и убежденности в своей правоте. В глазах этих людей горел огонь одержимости своей идеей, единственно-важной целью. Одним из них был и молодой, немногим старше меня, Вадим Робертович. Как много надежд и радости было тогда в каждом его дне и будущее виделось светлым и ярким, без разочарований, без продажных друзей, без исписавшихся самодовольных псевдогениев.
И ничего из этого не сбылось.
Ну почему реальность всегда так далека от наших мечтаний? Ведь я тоже не раз представляла себе взрослую послешкольную жизнь – и она даже отдаленно не напоминала сегодняшний день. Нет, я не жалела ни об одном своем шаге, ни о своем выборе. Мне нравилась моя свобода, доставшаяся дорогой ценой, мой круг общения, те возможности, которые я получила. Но предугадать, что все будет именно так, я не могла, даже если бы у меня были аналитические способности Марка. Я не могла бы спрогнозировать свое будущее даже на четверть истины.
Жизнь была слишком непредсказуема – и преподносила нам слишком жестокие сюрпризы. Почему так?
Этот вопрос уже не в первый раз взволновал меня, поднимая внутри волну душного и мутного беспокойства. Я опять почувствовала себя безвольной игрушкой в руках судьбы, щепкой, которая несется в круговороте жизни, хаотически сталкиваясь с другими такими же щепками. Некоторые из них, слишком самонадеянные, все еще воображали, будто от них что-то зависит, будто они выбирают направление в этом сумасшедшем потоке. Некоторые пытались поудобнее пристроиться у бережка, некоторые несгибаемо упорствовали, плывя против течения, но исход был одинаковым. Бурный поток сносил их всех, невзирая на мнение и позицию, активную или пассивную. И самое страшное, что во всем происходящем не наблюдалось никакого смысла, никакой последовательности. Закон кармы – хорошие получают хорошее, плохие – несут заслуженное наказание – почему-то не работал. Жизнь походила на бушующую горную реку, а люди, талантливые и бездарные, благородные и беспринципные, были обычными щепками в хаотическом круговороте.
Внезапно я почувствовала, что задыхаюсь. Мной овладела настоящая паника – я боялась завтрашнего дня, всего, что он может мне принести, мне хотелось навсегда застыть в этом моменте времени в позе зародыша и не двигаться, не знать будущего, застрять в спасительной определенности, законсервироваться.
Из состояния ступора мне удалось выйти только с помощью проверенного способа. Почувствовав, что комната начинает давить на меня всеми четырьмя стенами и равномерным посапыванием соседок, я, едва находя в себе силы подняться, по привычке накинула пальто, и отправилась на курительный балкон, в его спасительную прохладу, к спасительным сигаретам. На это раз одним ожогом не обошлось, потому что глаза мне жгло сильнее, чем тело, я истерично рыдала, сидя на ледяном полу, на лбу выступил холодный пот, меня трясло.
Яростно вдавив третий окурок в запястье, я почувствовала, как паника понемногу отступает. На смену боли пришло обычное пьянящее чувство невесомости, а за ним и долгожданное умиротворение. Мир не стал проще, ответы на мучительные вопросы так и не появились, но боль воздействовала на меня подобно снотворному и успокоительному вместе взятым. С ее помощью я могла обо всем на некоторое время просто-напросто забыть.
На негнущихся ногах я вернулась в постель и, снова укутавшись в одеяло, затихла, перестав всхлипывать. Еще через несколько минут мне удалось, наконец, уснуть, подведя черту под этим странным и потрясающим днем.
Глава 8. Цель
Новый день встретил меня сюрпризами. Первым из них было неожиданно солнечное, не типичное для раннего ноября утро и лучи света, бойко пробивавшиеся сквозь наши ветхие занавески. Самый хмурый месяц года, непривычно развеселившись, будто пытался поддержать меня, показывая, что на смену черному отчаянию обязательно приходит спокойная радость рассвета. И мне действительно больше не хотелось ломать голову над слишком сложными проблемами. Высунувшись из окна в половину роста, я вдыхала новый день вперемешку с прохладным, чуть морозным воздухом и отогревалась, оттаивала после вчерашних приключений.
Вторым, не таким уж приятным сюрпризом, открывшимся при честном свете дня, стало осознание того, что мои руки начали выглядеть подозрительно. Следы от недавних заживших ожогов были свежи, и походили на небольшие, красновато-багровые ранки. Прибавить к этому последствия вчерашнего – несколько свежих волдырей – и получалась картина, которую уже нельзя было списать на случайность. Правдоподобных аргументов, объясняющих, как можно нечаянно обжечь одну и ту же руку около десятка раз, я подобрать не могла, да их, наверное, и не существовало вовсе.
Ни мысли о том, что пора прекратить эту "терапию", пока дело не зашло слишком далеко, не возникло на тот момент в моем сознании. Наоборот, проявив своеобразную практичность, я решила отныне носить одежду только с длинными, едва ли не до кончиков пальцев рукавами и чередовать руки, когда придется снова успокаиваться.
Чрезвычайно довольная своей «находчивостью» и тем, что ситуация снова под контролем, к третьему, финальному сюрпризу, который преподнесли мне вернувшиеся из душевой девчонки, я оказалась не готова. Шумно влетев в комнату и бросив на кровати полотенца и футляры с зубными щетками, они окружили меня, выразительными взглядами намекая на то, что отвертеться от рассказа о вчерашнем вечере у меня никак не выйдет.
Я смотрела в их поблескивавшие весельем глаза в полной растерянности и не знала, что рассказать, с чего начать, да и вообще, стоит ли это делать.
– Ну? – наконец, не выдержала Анечка, нетерпеливо топнув ногой и упираясь руками в бока. – Ну, что молчишь?
Эта ее фраза будто прорвала плотную пелену молчания и вопросы от Яси и Соломии посыпались на меня один за другим:
– Как сходили?
– И что было?
– А кого ты видела? Всяких звезд или певцов видела?
– Автографы раздавали?
Понимая, что просто так они от меня не отстанут, я старалась быстро и без лишних подробностей отвечать, параллельно понимая, что самое худшее только начинается. По лицам соседок было видно, что мои лаконичные реплики их только раззадоривают.
– Нет, ну я все понимаю, стихи-поэты там… певцы-артисты. Это ладно! Ну, а как же он? Как он себя вел? Что говорил? – жадная до подробностей Яся даже немножко пыхтела от волнения.
– Кто, Вадим Робертович? – больше для того, чтобы протянуть время и собраться с мыслями, переспросила я.
– Нет, Пушкин! – шутливо передразнила меня Анечка, поражаясь подобному тугодумию и явно сомневаясь в том, что я заслуживала такой чести – провести вечер в крутой звездной тусовке. – Конечно же, Вадим Робертович, или может, у тебя завелся еще один важный покровитель?
– Да как обычно, – пропуская мимо ушей шпильку насчет покровительства ответила я, стараясь побыстрее завершить разговор. – Что вы его – не знаете разве? Издевался над всеми, вот что.
На этом месте девчонки дружно засмеялись.
– Робертович молодец, побольше бы таких преподов! Да что там преподов – людей вообще! С таким точно никогда не соскучишься! – подытожила наша звезда потока. – Ну, ладно, Алешка, теперь действительно – хватит шифроваться и скрытничать, мы уже и так все поняли. О самом главном ты нам собираешься рассказывать? Мы из-за тебя и так на пары опаздываем! Так что давай-ка побыстрее, не тяни, у тебя, вообще, совесть перед друзьями есть?
Здесь я действительно растерялась – да что же им еще нужно? Неужели их интересуют те самые вопросы, на которые не смог дать ответов Вадим Робертович и над которыми я вчера ломала голову, рыдая от безысходности?
Да вряд ли. Бросив в поисках подсказки вопросительный взгляд на Анечку и наткнувшись на ее страдальческое лицо, я тут же поняла, что планка моей значимости неуклонно ползет вниз, и теперь в общей иерархии я нахожусь даже ниже сознательной Соломии. Та хоть умела сплетничать, а я, похоже, нет.
– О чем – о главном? – все-таки переспросила я, чем вызвала настоящий взрыв возмущения со стороны соседок:
– Да боже мой!
– Она что – издевается?
– Нет, ну это уже ни в какие ворота!
– Алешка, ну хватит! – не выдержала Анечка. – Мы понимаем – ты бы хотела все сохранить в тайне. Но мы же твои подруги! Мы все и сохраним, – очень доверительным тоном намекнула она.
– Да-да! – одобрительно закивала головой Соломия, совершенно позабывшая о своих феминистических взглядах и претензиях к мужскому полу. – Выкладывай! Что было после? Он тебя провожал до общежития?
– Провожа-а-ал! По глазам вижу, провожал! – совершенно увлекшись своей ролью оратора и забыв, что допрашиваемый здесь я, объявила Анечка. – Я, между прочим, не спала вчера и видела, во сколько она пришла и как уснуть не могла, и как на балкон покурить бегала, и до утра вертелась в кровати! Алешка! Ну, Алешка! – она даже подпрыгнула на месте. – Ну колись, давай! Он к тебе приставал? Приставал все-таки?
Это было уже слишком. Такого поворота я не могла представить даже в самых абсурдных фантазиях, и это так развеселило меня, что страх и опасения сболтнуть что-нибудь лишнее (все же учитель вчера был со мной более чем откровенен) тут же позабылись.
– Что делал? Приставал? Ко мне? Вадим Робертович – приставал ко мне? – и закинув голову, я от души расхохоталась, совсем как учитель, когда с языка у меня срывалась очередная оглушительная глупость. – Да вы что, девчонки! Вы хоть понимаете – о ком вы говорите? Где он и где я? Нет, тут совсем, совсем другое! А вам, между прочим, поменьше про любовь до гроба надо читать, совсем помешались на своих мелодрамах. Соля, не надо тут лицо непонимающее делать, я прекрасно вижу, кто у нас тут главный поставщик книжек про "дерзкую развратницу" или как там ее?
– Ой-ой, ну и что такого? Где ты, а где он? Между вами что – разница в пятьдесят лет? – явно обидевшись из-за раскрытия тайного пристрастия к книжной романтике, фыркнула Соломия. – Ну, подумаешь – препод и студентка, вечная тема, между прочим! Во многих моих книжках про любовь до гроба так и написано!
– Девочки, девочки, не ссорьтесь! – величественно-гуманно остановила готовую разгореться перепалку Анечка. – Мы не ради этого на первую пару уже все опоздали. Тихонько. Успокоились. Алеша, – дипломатично обратилась она ко мне. – Я тебя не понимаю совершенно. Почему ты так сразу реагируешь на эту тему? Соля правильно сказала – между вами не в пятьдесят лет разница, да и вообще… Неужели ты думаешь, что он тебе просто так столько внимания уделяет? Проснись! Это же мужики! Ни один из них не станет так тесно общаться с девушкой под каким угодно предлогом, хоть там творчество, хоть собирание марок, если не заинтересован в чем-то еще!
– Погодите-ка, – больше для порядка, чтобы подтвердить собственные догадки, уточнила я. – То есть, вы хотите сказать, что Вадим Робертович, наш преподаватель, человек, который много чего повидал и явно не страдает от однообразия жизни, и круг общения у него такой, что многим из нас даже не снилось и не приснится, я надеюсь… И вот он, значит, возится со мной не потому, что хочет чему-то научить, или передать какой-то опыт, или, может потому, что ему интересно со мной, а я вроде как неплохо с ним сработалась… А просто потому, что ему охота затащить меня в постель? И все? Других причин для общения у двух взрослых людей быть не может?
– Могут и быть, наверное. Но на самом деле все это лишь прикрытие для главного, – назидательно-терпеливым тоном, будто разговаривая с младенцем, заверила меня Анечка. – Так что я на твоем месте ворон бы не считала. И использовала бы ситуацию в своих целях. Ну, ты же понимаешь, о чем я, да?
Я совершенно ничего не понимала, и это было написано на моем лице.
– Алешка! Жени его на себе! – неожиданно резким и драматическим голосом выкрикнула Яся, и причину такого бурного проявления чувств я поняла уже спустя пару секунд. – Он же киевлянин! У него даже квартира есть! Большая! И в очень хорошем районе, я узнавала!
Тут мне реально стало не до смеха. Я внезапно осознала, что лучшее из того, что могу сейчас сделать – это выразить бурное согласие с девочками, помешанными на охоте на женихов, и пообещать непременно охмурить Вадима Робертовича, который своим неженатым статусом, как оказалось, вызывал серьезный ажиотаж среди барышень университета. А заодно при первой же возможности предупредить его о возможных кривотолках, которые может вызывать наша подозрительно неформальная дружба.
Однако донести до него это специфическое предостережение мне удалось далеко не сразу. Тема для разговора была очень щекотливой, и я не могла вот так сходу, открыв дверь на кафедру заявить при всех: "Вадим Робертович, тут по универу уже сплетни начинают ходить, но я вас не собираюсь женить на себе и в то, что вам "только одного надо" тоже не верю!" Мне хотелось выбрать правильный момент – без свидетелей и, желательно, сопровождающийся мирным или хотя бы веселым настроением учителя. Зная его взрывной характер, я не могла ручаться, чем закончится наш разговор – насмешками над моей мнительностью или поиском сплетников и жесточайшей расправой над ними.
Такой случай представился мне только спустя три недели.
Несмотря на то, что с момента нашей первой неформальной встречи прошло не так уж и много времени, Вадим Робертович успел вытащить меня еще на несколько мероприятий, которые оставили после себя впечатления более светлые, нежели незабвенная тусовка "прожирателей" жизни.
Сдержав свое обещание, после унылой и праздной толпы, он показал и обратную сторону медали – компанию не столь именитую, зато неформальную, веселую и напористую. Там не было никаких заслуженных и знаменитых деятелей искусств, собиралась эта публика в небольших полуподвальных прокуренных клубах, по возрасту была ближе к моему или немногим старше. Откровенно насмехаясь над дремучестью и чопорностью заслуженных работников культуры, которых здесь называли презрительно сокращенным "засракуль", эта творческая тусовка принимала в расчет единственное правило – в искусстве нет и не может быть никаких правил.
Конечно же, я была в восторге от таких необычных и чудаковатых бунтарей, высмеивавших все общепринятое и писавших вызывающе ярко. Каждый их литературный вечер походил на маленькие представления с необычной музыкой, костюмами и непредсказуемым финалом. Мне даже казалось, что вот же он – ответ тем самым пресыщенным и исписавшимся звездным тусовщикам, и что именно за этой молодежью будущее, которое в моих мечтах сияло исключительно радужными красками.
Правда, учитель не был бы учителем, если бы не поспешил обломать мое идиллическое парение в облаках и светлые мечты о скором культурном расцвете.
– Культурное возрождение, говоришь? Птичка, ты перепила, что ли? Или тебе рифмы с музами так ударили в мозг, что совсем повредили думалку? – в своем обычном тоне поинтересовался он после того, как я, не в силах сжержаться, обрадовала его оптимистическими прогнозами.
Мы возвращались с литературного вечера альтернативной поэзии, в которой я почти ничего не понимала, что не мешало мне радоваться отсутствию рифм, равному ритму и местами нецензурным, но очень цветастым эпитетам, которыми пестрили творения многообещающих гениев.
– Ну что вы, Вадим Робертович, за человек такой? Ну что вам опять не так? Да, возрождение культуры, повышение ее общего, так сказать, уровня. Ведь когда-то эта молодежь прославится, а она обязательно прославится, и станет известной, и выпустит много-много хороших книг и поэтических сборников! И люди опять потянутся читать, начнут думать, потому что эти молодые писатели и поэты будут говорить с ними напрямую, как с лучшими друзьями, без всего этого заумного пафоса, без цензуры и указки сверху, что писать и как писать, и… Да прекратите вы, наконец, смеяться! Ну что я такого сказала-то!
– Послушай, Алексия! – как всегда, не обращая внимания на мои слишком громкие возмущения, Вадим Робертович, все еще посмеиваясь, резко свернул разговор в другое русло. – А давай-ка на "ты" уже перейдем, давно хотел предложить. Вот смотрю и понимаю, как много добрых слов о том, какой я циничный упырь, тебе хочется сказать, а не можешь, субординация сдерживает! А так – будешь называть меня упырем с чистой совестью, даже садистом и козлом изредка. Потому что поводов у тебя будет предостаточно, можешь не сомневаться, – доверительно сообщил он, весело подмигнув.
Этим неожиданным предложением учитель так озадачил меня, что я даже забыла о своем негодовании из-за того, что он снова зарубил мой возвышенный разговор о грядущем культурном расцвете.
Называть Вадима Робертовича вот так просто на "ты" казалось мне кощунством. Все же, уважительное "вы" только подчеркивало разницу между нами, что, на мой взгляд, было очень и очень уместно. Не стоило так резко срезать дистанцию и давать дополнительный повод сплетникам почесать языки. Все это, пользуясь тем самым долгожданным моментом, мне нужно было сообщить ему прямо сейчас. Я уже открыла было рот, но неожиданно накатившая робость сковала меня по рукам и ногам, а голос предательски задрожал.
– Ну… я не знаю… – пробормотала я заплетающимся языком. – Я вовсе не хотела называть вас упырем… вообще-то… и не за что вас так называть… Вам просто показалось, да и не стоит… вот так, сразу на "ты", не надо, я не смогу… да и нельзя все это… неправильно как-то…
– Бе-бе-бе, ме-ме-ме, нет, это категорически невозможно слушать! – резко перебил меня Вадим Робертович, с заметными нотками раздражения в голосе. – Алексия! Я не понимаю, что происходит? Ты мне что, будешь тут морали-нотации читать? Что значит "нельзя и вообще", что это за трусливое блеяние? А ну, давай, возьми себя в руки и отвечай мне нормально! И быстро!
Я была смущена и возмущена одновременно – собственная гуманистическая инициатива по спасению репутации учителя вышла боком мне же. А вот так и надо! Нечего быть кисейной барышней, нужно говорить все как Вадим Робертович – прямо, резко и не переживать из-за возможной реакции собеседника. Правда есть правда и нечего ее прятать за ширмой благопристойно-вежливых фраз.
– Ах, отвечать! Ну, хорошо, я отвечу! Да только вы..
– Я сказал "ты"!
– Ты! Вряд ли будете… этому ра…ды! Потому что вы…
– Ты!
– Вообще ничего не понимаешь…те! Пока ты… вы, короче, Вадим Робертович, пока вы тут меня просвещаете да нагуливаете впечатления, потому что на голом месте писательское настроение же не возникает, вокруг нас… вас… меня и вас… уже начинают слухи ходить! И мне-то, знаете ли, ничего, мне все равно! А вот вам они могут конкретно повредить в университете! Потому что это вы такой смелый и прогрессивный, а ректорат, я уверена, не придерживается таких уж либеральных взглядов! И я совсем не хочу, чтобы вас из-за меня с работы выгнали, вот! А вы мне еще и на "ты" предлагаете перейти, чтобы совсем ухудшить и без того опасную ситуацию! А я вас, между прочим, очень уважаю и ценю этот ваш шаг, да только вы совсем не знаете, какие люди вокруг злые и завистливые, и как они могут расценить все это! Я, вообще, может, защитить вас хочу, а вы тут… Орете на меня! Как всегда! – и я демонстративно отвернулась, дав понять, что обида моя непритворна, а возмущение – неизмеримо.
– Так вот оно что, птичка, – хоть я и не могла видеть лица моего учителя-мучителя, по голосу чувствовалось, что он улыбается. – Это я-то, по-твоему, не знаю, какие люди вокруг злые и завистливые? А ты, значит мой юный и боевитый защитник? Храбрый портняжка? Одним махом семерых побивахом? – до моих ушей донесся его тихий и рокочущий смех. – А ну-ка, повернись ко мне, хватит дуться! И валяй, рассказывай, что там за слухи ходят? Хотя, нет. Лучше я сам тебе расскажу, блесну проницательностью, так сказать. Значит, слушай – я, коварный мудак, пользуясь служебным положением, намерен тебя особо циничным образом растлить, после чего не менее цинично бросить. А ты, значит, если не совсем идиотка, должна охомутать меня, выжать из ситуации максимум и выдоить себе сессию автоматом, а еще лучше – красный диплом авансом. Потому что мы же, мужики, народ примитивный, нам только одного надо. Так что, пользуясь случаем и нежданно привалившим счастьем, надо ковать железо, не отходя от кассы. Да, птичка? Этим женским премудростям учат тебя твои практичные подружки?
– Не только этому, – удивленная тем, что моя "ужасная" новость не стала для Вадима Робертовича чем-то ужасным и, тем более, новостью, добавила я. – Я еще женить вас на себе должна. Потому что у вас квартира хорошая.
От громогласного хохота учителя, казалось, содрогнулась вся улица, и даже стайка нахохлившихся воробьев испуганно спорхнула с куста, сбивая с ветвей большие и пушистые хлопья первого декабрьского снега.
– Да ты что? – отсмеявшись, уточнил Вадим Робертович. – Даже так Алексия? Даже так? Ну, молодежь не устает поражать практичностью! Каюсь, мое поколение было полным профаном в этих вопросах!
– Так и что, Вадим Робертович? Что теперь? Наверное, стоит прекратить все это, да? Ну, наши встречи, занятия… В принципе, мне и на семинарах хватает того, что вы… Что вы можете дать, – с чувством неожиданно жгучей досады предложила я, прекрасно понимая, что вру. И что мне будет ужасно не хватать наших веселых вылазок в свет, колких, часто неудобных разговоров, поздних возвращений домой и насмешливого шушуканья соседок всякий раз, когда я, стараясь быстрее нырнуть под одеяло, спотыкалась о мебель и шумела, чем только дополнительно привлекала их внимание.
Мне действительно нравился тот своеобразный союз, который так неожиданно сложился у нас с Вадимом Робертовичем. И пусть он относился ко мне с категоричной безжалостностью творца, своенравного скульптора, который точно знает, что хочет слепить из бесформенного сырья, я чувствовала себя замечательно, будучи всего лишь глиной в его руках. Мне нравилось тянуться к нему, словно подсолнух к солнцу, я понимала, что расту – расту так быстро, как никогда не смогла бы сама, со своими наивными убеждениями и мечтами. И вот теперь все должно было закончиться только из-за каких-то глупых сплетен и слухов, распространяемых то ли из зависти, то ли из-за банальной глупости.
– Прекратить, говоришь? Что я вижу, Алексия? Проблески трусости? – ввернув одну из своих любимых фразочек, Вадим Робертович выдернул меня из омута мучительных размышлений. – С какого перепугу мы должны все прекратить? Только потому, что стайка малолетних клуш раскудахталась по поводу моих якобы развратнических намерений? Так привыкай! В любом курятнике это всегда тема номер один: кто с кем живет, спит, ест, кто кого бросает и на кого меняет. Об этом судачили и будут судачить, такова уж человеческая природа. А особенно, если это компания девиц на выданье! С одной стороны я тебе ох как не завидую, все эти ваши милые посиделки за чайком да сплетенками – тот еще гадюшник. Но привыкай плевать с высокой горы на все это шушуканье. Другого выхода нет – для них ты всегда будешь не такая. Всегда. Что бы ни сделала. Поэтому у тебя есть два пути – либо существовать себе спокойно и тихо, так, чтобы за спиной не трепались, быть своей среди кумушек, трещать с ними о разводах и обоях в цветочек или… Хотя, стоп. Лучше ты мне скажи, как видишь свое будущее? Что хочешь делать? Что для тебя, Алексия, будет главным? Главным не на завтра, не к концу семестра, а вообще? Не буду употреблять затасканное понятие "смысл жизни", остановимся просто на "главном вопросе". Ну, так что? К чему будешь стремиться, что и кому доказывать?
– Ой… я еще не знаю… еще как-то не думала об этом, – даже зная, что учителя жутко раздражает моя манера растерянно бубнить, я все же не смогла собраться и дать ему четкий ответ.
– Вот как? А очень даже зря. Время не стоит на месте, а тебе давно пора определиться, а не нести мне тут околесицу о скором культурном расцвете.
– Вадим Робертович, ну что вы опять начинаете. Вы меня, может, врасплох застали. Это ведь такой вопрос… На него так сразу и не ответишь, тут еще подумать и подготовиться надо…
Многозначительно покашливание стало очередным сигналом того, что я опять свернула не в ту степь.
– Так, птичка, давай-ка я напомню тебе по-быстрому, чтобы мы закрыли эту тему и больше к ней не возвращались. Во-первых, я от своих слов никогда не отказываюсь, или если предложил общаться на "ты", то придется тебе не выкручиваться и принять мои правила. А во-вторых, хватит заговаривать мне зубы. Не забывай – я жду. Жду ответ на вопрос, который задал. Ну?
– Да не пытаюсь я вам ничего заговаривать, – понимая, что еще один мой невнятный ответ приведет к непредсказуемым последствиям, я все-таки собралась с мыслями и, как можно более тщательно подбирая слова, выдала: – Свою жизнь… свой жизненный путь я вижу… в служении искусству.
– Чему? – по тону Вадима Робертовича я поняла, что мои возвышенные стремления почему-то не вызвали в нем ничего, кроме недоумения.
– В служении искусству! В творческих поисках! В том, чтобы способствовать подъему культуры в нашей стране, оставить после себя след, сказать новое слово! Как-то потрясти этот мир, открыть людям глаза на то, что нельзя жить, как вы сказали, сплетничая о разводах и обсуждая обои в цветочек! Вот я и хочу посвятить себя, всю жизнь единственной цели – самовыражению! – чрезвычайно гордым тоном завершила я, тихо радуясь тому, что без подготовки смогла отгрохать такую проникновенную речь.
Правда, на Вадима Робертовича она произвела впечатление совсем не такое, как я ожидала.
– О как это у вас называется! Служение искусству! – издевательски передразнил меня он. – Это так у будущих спасителей культуры принято выражаться, когда по сути сказать нечего?
Я смотрела на него удивленными глазами и никак не могла понять, где же в процессе своего одухотворенного монолога допустила очередной ляп.
– Знаешь, Алексия, я в жизни столько наслушался про новые рассветы и возрождение искусства, что у меня форменная аллергия на этот бред. Форменная. И тебе я его прощаю, потому что ты хоть не дура, и красиво так щебечешь, восторженно. Главное, только в смысл твоих трелей не вслушиваться, а то и озвереть недолго. Пойми, я совсем не против ваших пубертатных игр в крутых писателей. И даже попытки устроить литературную революцию меня все еще умиляют. Но давай по-честному – если убрать всю эту шелуху, что останется? А ничего! Ноль, пустое место! Да хоть бы вы писали так же круто, как выпендриваетесь!
На пару минут между нами повисла напряженная пауза, прерываемая лишь тихим поскрипыванием снега под ногами. Я не решалась заговорить первой, чувствуя, что не совсем понимаю обвинения учителя, а он молчал, как тогда, после нашего первого выхода в свет – напряженно, глядя перед собой тяжелым взглядом из-под нахмуренных бровей.
– Я тебе вот что скажу, – наконец прервал неуютное молчание Вадим Робертович. – Думать, что все так просто и весело – это ловушка, Алексия. Каждое новое поколение считает, что уж оно-то точно особенное, а те, кто были до них – просто дурачки, которые профукали все свои шансы. И начинает, упиваясь молодостью, носиться со своей исключительностью, выкрикивая пафосные лозунги. А на деле… На деле наступает на те же грабли, по которым до них прошлись тысячи таких же смелых да горячих. Можешь мне поверить – уже лет через пять-десять от твоего непуганного цензурой поколения останутся одни объедки. Кто обломается о быт, кто залезет в кредиты-алименты, а кто банально сопьется. А немногие из тех, кто не забудет, как выглядит ручка с блокнотом, будут строчить такую же абсурдную графомань, как и мои многообещающие ровесники. Зато сейчас вы активно трубите на всех тусовках – я напишу! Я потрясу!
– А я вот не забуду! И не сломаюсь! И не сопьюсь! – моему возмущению от подобных агрессивно-негативных прогнозов не было предела.
– Не знаю, Алексия, не знаю. Я много повидал таких же как ты, талантливых и самоуверенных – и все они в итоге сдулись. Сначала учеба и смелые планы, потом прибыльная непыльная работенка, потом – замужество за каким-нибудь идиотом понаглее, куча орущих розовозадых карапузов, семейные пикнички, и борщи, борщи. Изредка – помидоры.
– Какие еще… помидоры? – голосом, полным ужаса переспросила я, представив себе подобную картину.
– Собственноручно засоленные! Что смотришь? Да-да, это она, реальная жизнь! Сегодня мы грезим о музах, а завтра – солим помидоры. Думаешь, ты особенная? Черта с два! Запомни, Алексия, особенным человека делает не судьба, не случай и даже не талант. Особенным его делает фанатизм. Преданность любимому делу. Жестокая, бескомпромиссная преданность. Когда отметается все, что мешает – все, без сожаления. Поэтому подумай, чем придется пожертвовать, ступив на эту дорожку. У хороших писателей ведь редко бывает спокойная устроенная жизнь. Потому что все они – чокнутые фанатики. Больные люди, что с них взять! И если ты решила считать себя таковой – то обязана понимать, что на первом месте всегда, при любых условиях должно стоять это твое культурное служение, то бишь, творчество. Оно же – на втором. И оно же на третьем, пятом, десятом! А потом – всё остальное, если, конечно, останутся силы. Усекла? И если ты готова к такой жизни, то пора бы уже прекращать сопли на кулак наматывать! Надо переходить к чему-то более серьезному, чем пустой треп о светлом будущем. Понимаешь, о чем я?
