Текст книги "Руина, Мазепа, Мазепинцы"

Автор книги: Николай Костомаров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 67 (всего у книги 68 страниц)

и имевшей дочь от этого брака. Дочь эта по смерти матери

776

хотела захватить в свои руки все оставшееся после нее имение, устранив от наследства детей своей матери от второго брака с

Лазарем Горленком. Другой спор был с племянником Якимом

Горленком. Последний претендовал, что по смерти деда, Лазаря

Горленка, родитель его не получил следуемой ему наследственной

части. Дмитрий Горленко оба эти спора кончил взаимным

соглашением. Уже наступила весна 1715 года. Дмитрий Горленко

продолжал сидеть в Прилуках, отговариваясь болезнью. Скоро-

падский посылал к нему гонцов за гонцами, письма за

письмами, убеждал ехать скорее в Москву, чтоб иначе не навлечь

на себя царского гнева, тем более, что уже прочие товарищи

его изгнания, воротившиеся под царскую державу, уже уехали

в Москву. Наконец, уже не ранее июня, Горленко двинулся в

невольную дорогу вслед за своими товарищами. В Москве

объявили от имени государя возвратившимся из изгнания

малороссиянам, что все их преступления прощаются, но они должны

жить безвыездно в Москве и не ездить более в Украину. Таким

образом желанное и так щедро обещанное им царское прощение

оказалось на деле призрачным благополучием, особенно, когда

у них отобраны были маетности и на возвращение каких-нибудь

частиц от них, в виде милости, оставлялась слабая надежда.

Воротившись из чужой земли, им пришлось всетаки жить не

в своей земле, не посреди своего народа, не на местах, знакомых

из детства, а в Московщине, которую в те времена не любили

малороссияне, даже такие, которых верность к престолу всегда

была безукоризненна. Тем не мейее, в сентябре того же 1715

года, Горленко от имени своего и других товарищей подал

благодарственную челобитную, составленную в самом униженном

тоне и подписанную шестью лицами. Челобитчики называют

себя извергами, поношением человеков, прахом и пеплом. Они

просили постоянной выдачи определенных им кормовых

суточных денег.

Трудно было отказывать им после того, как у них отобрали их

маетности. Прежде сосланным в Москву из Украины

малороссиянам выдавались суточные в различном размере. В 1712 году

присланные в Москву <колодники> Кандыба с товарищами в числе

восьми человек подавали челобитную о прокормлении своем <для

своей всеконечной нищеты>, жаловались, что <они конечно тают от

голода и могут с голода помереть вскоре, если не получат что-либо

на пропитание>. По этой челобитной указано было давать Кандыбе

по десяти денег в день, сотникам короновскому Логиненку и кор-

сунскому Ждановичу – по шести денег, а прочим по четыре

деньги. Привезенным теперь малороссиянам назначен был различный

размер суточных: Горленку и Максимовичу по 10 копеек, прочим

по пяти. Впоследствии им прибавляли, так что Горленку в 1729 году

777

давали по 50 копеек, Максимовичу по 10, прочие оставались при

пяти. Горленку счастливилось паче других и просьбы его о

прибавке суточных ради <скудости и старости> имели успех. Сын его

Андрей прислал ему пособие из Украины, куда был отпущен из

Москвы с Кандыбою, Ждановичем, Гамалеею и Степаном Бутовичем

тотчас по прибытии из Турции малороссиян и в их числе брата

Бутовичева Ивана. Положение других было горькое. Сохранилась

слезная челобитная к царю двух жен Герциковых, писанная на

третий год после прибытия в Москву. Что положение их всех не

поправилось с годами заточения, показывает челобитная от имени

всех содержавшихся в Москве малороссиян, составленная Горлен-

ком по их общему желанию в 1729 году. В ней жаловались они, что

живут в крайней нищете и <многими долгами одолжали и никакого

ни откуда не имеют вспомогательства на пропитание и одеяние>.

Так колония малороссийских эмигрантов, проживавшая в

Турции и несколько лет сряду возбуждавшая эту державу к вражде

с Россиею, с постоянно проводимою задачею освобождения

Украины, рассыпалась совершенно. Горленко с товарищами

воротился в Россию. Немногие не пошли за этими господами, но уже

не оставались в Турции, убеждаясь, что уже там им нечего делать.

Орлик ранее всех пытался сблизиться с Россиею и примириться

с царем. С этою целью он посылал к миргородскому полковнику

Апостолу письмо вскоре после полтавского сражения и в этом

письме проклинал Мазепу. То была, кажется, только проба. Орлик

остался главным двигателем замысла восстановить против России

Турцию. Но когда Турция заключила с Россиею мир, а шведский

король должен был оставить Турцию, Орлик не пристал к тем, которые обратились к царю с просьбою о прощении: Орлик пошел

вслед за Карлом XII искать приюта и опоры в Шведском

государстве. Вместе с Орликом ушли из Турции за Карлом: Война-

ровский, племянник Мазепы, братья Герцики, Нахимовский, Федор Мирович, Клим Довгополенко, бывший дозорца

переволоченский Федор Третьяк и, вероятно, еще другие, которых

имена не сделались известными. Орлик сам уселся в Христиан-

штадте с женою и детьми. У него их было – один сын Григорий, взрослый, другой, неизвестный нам по имени, моложе Григория, третий Яков, малолетний, родившийся во время пребывания

родителя в Бендерах, крестник Карла XII; было у него две дочери: одна уже взрослая, лет за двадцать, другая, рожденная в Бендерах.

Пока жив был Карл XII, Орлик на себя и на своих товарищей

получал королевскую субсидию в 13.000 шведских талеров в год.

Но по кончине Карла XII малороссийские изгнанники перестали

получать это пособие, хотя им подтверждали прежние уверения

в покровительстве. Орлик из своего убежища заправлял

поступками своих товарищей.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Войнаровский. – Его показание и ссылка. – Григорий

Герцик. – Его показание и судьба. – Участь прочих

малороссиян, содержимых под караулом. – Ссылка в

Сибирь семейства Мировичей. – Их освобождение.

Число эмигрантов, упорно не хотевших мириться с царем, редело. Некоторые попались мимо собственной воли в руки

царского правосудия.

Такая судьба неожиданно постигла Андрея Войнаровского, племянника по сестре гетмана Мазепы и любимца последнего. Он был

арестован в Гамбурге по требованию русского резидента, получившего о том приказ от своего государя. Войнаровский был

отправлен в Россию. Его подвергли допросу, но он не объявил ничего

важного, тогда как особенно от него надеялись узнать многое: никто не

был так близок к Мазепе, как он. По показанию Войнаровского, умысел дяди его возник в 1705 году, когда он был с козацким

войском близ Дубна и виделся с княгинею Дольскою, матерью но

первому браку князей Вишневецких, сродницею Станислава Лещин-

ского. Она-то уговорила его дядю поступить снова в подданство

польского короля, прельщала его милостями от Станислава, обещала ему сама выйти за него замуж. С того времени стал Мазепа вести

с нею корреспонденцию, и Станислав к нему писывал: одно письмо

Станиславово нашел Войнаровский по смерти дяди в шкатулке, показывал его Орлику и другим, но не знает, куда оно делось.

Войнаровский отозвался, незнанием – кто из генеральных особ знал в

самом начале о замыслах его дяди, но сообщал, что за несколько дней

до того, как государь проезжал через Киев, следуя в Жолкву, у

Мазепы в собрании были полковники, и он, Войнаровский, слышал, как дядя его говорил: <когда б я за вас не стоял, то вас бы уже

солдатами сделали!> На то миргородский полковник отвечал: <мы

покойного Богдана Хмельницкого благодарим за то, что нас

освободил от ляхского ига, а вас будем проклинать, ежели вы за нас стоять

не будете и нас погубите!> Более ничего не слыхал он ни от дяди, 779

ни от кого другого, – не был он, Войнаровский, допущен в совет

их никогда, и не чает, чтоб кроме Орлика, его креатуры, кто о том

знал до самого последнего времени, как уже он переезжал из Коропа

за Десну в шведскую армию. Войнаровский уверял, что ему, Вой-

наровскому, неизвестно: объявлял ли его дядя о своем замысле

перейти на шведскую сторону заранее тем полковникам, которые с

ним перешли за Десну. Это произошло оттого, что Войнаровский

был тогда в отсутствии: дядя из Салтыковой Девицы посылал его с

<комплиментами> к князю Меншикову, когда Меншиков, после

победы, одержанной над Левенгауптом, маршировал с драгунскими

полками в Украину. Дядя поручил ему, Войнаровскому, сообщить

князю Меншикову, что видеться с ним не может, потому что сам

<гораздо болен>. Приехавши к князю Меншикову в Горек, Войнаровский послал к дяде известие, что князь желает с гетманом

видеться вскоре. Мазепа того же посланного к нему от Войнаровского

опять отправил с письмом к Меншикову и приказывал вручить

Войнаровскому для передачи князю письма, а изустно приказал, чтоб

Войнаровский поскорее уезжал к шведу, так как он получил верное

сведение, что Меншиков едет к гетману с тем намерением, чтоб

гетмана взять. Войнаровский, услышавши об этом, был в недоумении, на что решаться: отдавать ли князю письма, или немедленно

уходить: он сообразил, что дядя его и прежде, бывало, тревожился, как

только услышит, что к нему едет кто-нибудь от царского величества, опасаясь, что его возьмут: и на этот раз Войнаровский, как изъяснял

в своем показании, подумал, что дядя его напрасно тревожится, а

потому отдал письма Меншикову и, по отдаче писем, послал к дяде

человека известить, что Меншиков хочет с ним видеться в

воскресенье. Потом, сам не зная что делать, вздумал Войнаровский ехать

вслед за тем же посланным к дяде человеком, не простясь с князем.

Войнаровский тогда опасался, чтоб кто-нибудь из людей, бывших

с ним, узнавши, что он хочет отъезжать, не довел об этом до

сведения князя, и князь бы не задержал его безвинно. Войнаровский

догнал своего посланного за три мили и вместе с ним доехал до Бор-

зны, а дядя его переехал тогда в этот город. Войнаровский

остановился в предместье и послал к дяде о себе известие. У Мазепы

готов был обед, но Мазепа, получивши от племянника известие, что

Меншиков скоро приедет, не стал обедать и наскоро уехал в

Батурин, а Войнаровскому приказал ехать туда же, но стороною, так, чтоб никто его не видал и не заметил: к Меншикову же гетман

отправил полковника Анненкова с <экскузациею> за своего

племянника, чтоб князь не изволил сомневаться по поводу внезапного его

отъезда:, племянник испугался чего-то, сам не зная чего, и ушел.

Прибывши в Батурин, дядя его пробыл там только одну ночь и на

другой день утром, забравши свои пожитки, уехал в Короп, приказавши ехать вслед за собою всем старшинам и ему, Войнаровскому, 780

но чтоб идти к шведу, тогда не сказывал, да и всю дорогу до Коропа

Войнаровский, едучи с дядею, не слыхал от него об этом ни слова, а говорил ли дядя о том со старшинами и полковниками – ему, Войнаровскому, неизвестно. На следующий день переправились

через Десну. Тут прибыл к гетману Быстрицкий, которого Мазепа

посылал к шведскому королю, придавши ему капитана из

иноземцев в качестве толмача. Быстрицкий проводил гетмана до шведских

аванпостов. Там его приняли с почетом. Оттуда гетман поехал в

карете; перед каретою, по бокам ее и позади, следовало четыреста

человек шведской кавалерии, а в стороне стояло шведское войско, выстроенное в параде. Таким образом, переночевавши одну ночь на

шведских аванпостах, приехал гетман к шведскому королю и

король шведский принял <приятно дядю и всех бывших с дядею>.

Войнаровский отозвался незнанием: вел ли его дядя с кем

корреспонденцию в то время, как находился у шведского короля, с

лицами, оставшимися верными царскому величеству, потому что он, Войнаровский, к делам их не был допущен, но знает, что по приходе

своем к шведам дядя его неоднократно посылал к Оттоманской

Порте и к хану, возбуждая их против царского величества. После

Полтавской битвы, когда уже дядя был в Очакове и в Бендерах, имел

ли он корреспонденцию с кем-нибудь в Украине, того он не знает, <но чает, что не имел, потому что был тогда гораздо болен>, да и те, которые при нем тогда находились, отъезжали от него в Яссы.

Также Орлик и прочие имели ли с кем в Украине корреспонденцию -

того он, Войнаровский, не знает, а слыхал только от Орлика, что

все они считали опасным писать к своим свойственникам в

Украину, чтоб их тем не погубить. По смерти дяди, он, Войнаровский, никакими делами не интересовался и, когда его хотели избр’ать

гетманом, он того чина принять не захотел, от чего откупаясь, дал

Орлику триста, а кошевому двести червонных. Был он, Войнаровский, при шведском короле затем, что король шведский по смерти

дяди забрал остававшиеся после “дяди 240.000 талеров.

Войнаровский хотел их от короля получить и отдать их для хранения куда-

нибудь в банк, а сам думал просить милости, царского величества, и в этих видах не принимал у шведского короля службы. Других

денег у него нет. Будучи в Бендерах, он женился на вдове

Забелиной, которая теперь живет в Бреславле: при ней нет никакого по-

житка. С королем шведским пошли Орлик, Довгополенко, двое Гер-

циков, Мирович и Третьяк. Орлику и иным даны, как он слышал, маетности в Швеции. Сам он, Войнаровский, в Швеции не бывал

и, по выезде из Турции, проживал в Вене и Бреславле.

Вместе с допросом Войнаровского, в делах Архива

Министерства Иностранных Дел сохранилась на немецком языке челобитная

царю Войнаровского в таком смысле: <Я боялся обратиться к царю, страшась его гнева, но когда получил ордер, то добровольно явился

781

к царскому резиденту Беттигеру и отдался ему. Я никогда не был

допущен в совет с гетманом; дядя всегда удалял меня из той

комнаты, где сходились с ним его адгеренты; быть может, имея в виду

мою юность, он подозревал, что, памятуя царские милости, к ним

я не пристану. После кончины дяди я не принял гетманского чина

и тем навлек на себя нерасположение шведского короля, после того

как гетманское достоинство дано было Орлику. Я не чинил ничего

противного царскому величеству и оттого в службу шведскую не

вступал. При жизни дяди и после его смерти не мог я добиться от

шведского короля возвращения моих 240.000 талеров: от меня

отделывались только добрыми словами, а, между тем, это меня

удерживало от исполнения моего постоянного желания просить царского

милосердия. Много раз имел я мысль повергнуться к стопам

царевича, сына царского, но не представлялось удобного случая.

Надеюсь, что царь великий государь не станет наказывать меня

неповинного за грех моего дяди>. Царь указал сослать Войнаровского в

отдаленные места Сибири. Он был отправлен в Якутск, где и

прожил до старости, одичалый и забытый всеми.

В 1720 году достался в руки российского правительства другой

из эмигрантов, ушедших из Турции за шведским королем. То был

Григорий Герцик. Один из ревностнейших сторонников Станислава

Лещинского, Понятовский, неразлучный сопутник Карла XII в его

изгнании, вместе с ним прибывший в Швецию, по смерти Карла

XII перебрался в свое польское отечество и взял с собою туда

малороссийских эмигрантов Нахимовского и Мировича. За ними

вслед поехал туда же Григорий Герцик с поручениями от Орлика, остававшегося тогда еще в Швеции. Царский резидент в Варшаве, князь Григорий Федорович Долгорукий, приказал арестовать

Герцика и отправил его в Петербург. Его посадили в Петропавловскую

крепость, а 15-го марта 1721 года повезли в коллегию иностранных

дел и там, в <публичном аппартаменте>, перед полковником

Вельяминовым-Зерновым и пред асессорами, Герцик был подвергнут

допросу. О начале измены Мазепы этот соумышленник не мог

сообщить почти ничего, так как он пристал к Мазепе уже тогда, когда

Мазепа находился с шведским королем в Ромнах; о самом себе по

отношению к этому времени Герцик сказал только то, что, пребывая

с Мазепою и другими соумышленниками в Ромнах, он ради

насущных нужд занимался шинковым промыслом, несмотря на то, что

свойство его с Орликом (женатым на сестре Герцика) давало право

на лучшее место в обществе мазепинцев. После Полтавской битвы

Григорий Герцик, вместе с другими своими братьями, Иваном и

Афанасием, последовал за Карлом XII и Мазепою в турецкие

владения. Там, по поручению Войнаровского, Григорий Герцик отвозил

тело умершего гетмана Мазепы в Галац для погребения, потом

Орлик посылал его к запорожцам с девятью кесами (кошельками), из

782

которых в каждом было по 500 левков, всего 4.500 левков; потом

Герцик был отправлен вместе с Горленком в числе других в

посольство, снаряженное в Константинополь. Вспоминая об этом времени, Герцик в своем показании сообщает интересное известие, показывающее, что между мазепинцами, пребывавшими тогда в турецких

владениях, не было взаимного доверия. Отправляя посольство в

Константинополь, Орлик составил три инструкции: одну

представил он шведскому королю, и в ней старался сколько возможно

подделаться к нему; другая составлена была для Турции: там просили

Порту оказать протекцию, дать денег и провианта и, сколько

помнилось Герцику, посылалось обещание верности Порте. Третья

инструкция была секретная, известная только Орлику да

Максимовичу, бывшему тогда в звании генерального писаря/Ни Горленко, бывший во главе этого посольства, ни Герцик, пожалованный перед

тем от Орлика чином генерального асаула, никак не могли узнать, что заключалось в этой третьей инструкции, а только догадывались, что в ней было что-то такое, что укрывалось и от шведского короля.

Но потом Горленко, вместе с Максимовичем, таились от Герцика и

показывали к нему недоверие: турецкий визирь выдал на

содержание козацкого войска восемь <кес> денег, но не вручил их

посольству, а отправлял с агою при письме к Орлику. Горленко и

Максимович достали себе латинский перевод этого турецкого письма, но

не показали его Герцику. Когда шведский король уезжал из

Турции, Герцик, вслед за Орликом и другими, перебрался в Швецию.

Оттуда-то, уже по кончине Карла XII, Орлик, не без ведома

тогдашнего шведского короля, преемника Карлова, послал Герцика в

Польшу с намерением, при посредстве благосклонных польских

панов, заручиться ходатайством польского короля Августа перед

царем о прощении изгнанным малороссиянам или же высмотреть

возможность приютиться в Польше. Герцик по этому поводу рассказал

в своем показании о такой проделке Орлика: он составил письмо

будто бы от запорожцев к нему, призывающее его, Орлика, к себе

в войско, поручил Герцику найти в Бреславле какого-то

малороссиянина, по имени Костю, служившего когда-то у Войнаровского>

дать ему переписать это письмо, запечатать посланною Орликом

печатью и препроводить к нему, Орлику, через почту. Орлик

надеялся, показавши это письмо в шведской королевской канцелярии, получить из королевской казны денежное пособие и найти лучший

способ к своему отправлению из Швеции. Герцик получил от

Орлика письма к запорожцам и хану крымскому* но сам не поехал с

этими письмами, а с согласия пана Понятовского и с ведома

королевского министра Флемминга отправил туда Нахимовского с Ор-

ликовыми грамотами. Польский король, как сообщали Герцику

паны, был склонен ходатайствовать у царя о прощении Орлику и его

товарищам, советовал, однако, самому Орлику прекратить коррес-

783

понденции с турками, татарами и запорожцами, а написать о

ходатайстве перед царем к английскому королю.

Герцик содержался в Петропавловской крепости под строгим

караулом до 1724 года, а с этого времени в адмиралтействе под

таким же строгим караулом, получая посуточно сперва только по

три копейки, а потом по шести копеек на свое прокормление. По

кончине царя Петра Первого, уже в 1727 г., Герцик бил челом, чтоб

его перевели в Москву и отдали в ведомство коллегии иностранных

дел, дабы можно ему было жить в Москве, где находились его жена

и дети. Прошение его было исполнено в декабре 1727 же года. В

мае 1728 года он жил в Москве с семьею и был отдан под строгий

надзор капралу Быкову и солдату Лободину, которые должны были

находиться в его’помещении неотступно и смотреть, чтоб ни он, ни

семья его не съехали из Москвы. Жена его Анастасия Громыковна

(т. е. урожденная Громыка), привезенная в-Москву с тремя

сыновьями, в 1722 году подавала на царское имя челобитную, жалуясь, что князь Алексей Васильевич Долгорукий, приехавши из

Петербурга в Москву, нашел в своем доме поступившего туда на службу

ее сына Петра, запер его в бане, держал его таким образом шесть

недель, подвергая истязаниям, наконец, отправил в

Преображенский Приказ к розыску. Молодой Герцик сидел <в бедности> и был

помечен в ссылку в Сибирь. О его освобождении и о доставке из

Преображенского Приказа в Посольский, ведавший всех

малороссиян, била челом его мать. Неизвестно, что после того с ним

сталось; как равно неизвестно, в чем был он обвинен и за что послан

был в Преображенский Приказ. Но в 1728 году, когда Григорий

Герцик был водворен в Москве и жил вместе с семьею, в числе лиц, составлявших его семейство, мы встречаем жену его Анастасию

Васильевну, четырех детей: Василия, Семена, Павла и Параскевию, но о сыне Петре нет помина. При Григории Герцике значатся двое

лиц прислуги.

Еще до перевода своего мужа на жительство в Москву, в 1724

году била челом Анастасия Герцикова о дозволении воротиться

на родину, но не получила такой милости.

Вступление на престол государыни Анны Ивановны не

ознаменовалось никаким знаком милосердия к Герцику. В 1732 г. умерла

жена его, а сам он тогда находился в такой нищете, что не мог ее

похоронить на свой счет. Оставаясь в Москве вдовцом, Григорий

– Герцик в 1735 году был освобожден из-под постоянного караула и

стал получать по 25 копеек в сутки. Ему предоставили жить на

свободе, но в Москве, с обязательством не съезжать в Малороссию.

О другой Герциковой, жене Ивана, не возвратившегося в

Россию, в сенатских делах сохранилось сведение, что родитель ее, Лё-

венец, бывший в 1727 году правителем генеральной канцелярии, бил челом о возвращении к нему дочери и не получил желаемого.

784

Из всех сосланных малороссиян счастливее всех обошлось

сравнительно Дмитрию Горленку. Ему легче было переносить’

лишения, как мы уже указывали, а в 1731 году он получил свободу, <ради своей старости и дряхлости>. Ему дозволили жить на

родине, но запрещено было выбирать его в какую то ни было

должность. Ограничение в сущности неважное, так как престарелый

и истомленный невзгодами Горленко едва ли уже и был способен

к исправлению какой-либо должности. Он окончил дни свои при

нежно любимой жене Марье Голубовне и при сыне Андрее и был

погребен в Густынском монастыре.

Из фамилии Максимовичей, обвиненных за участие в измене

Мазепы, мы знаем, что Дмитрий Петрович Максимович, бывший

при Мазепе генеральным асаулом и отдавшийся на волю царя в

день Полтавской битвы, был сослан в Архангельск, где находился

у дел да 1726 года и умер в 1732 году. Брат его, Иван, воротившийся

из Турции разом с Горленком в 1722 г., был сделан справщиком

синодальной типографии; по приговору протектора Троицко-Сер-

гиевской лавры, архимандрита Гавриила (впоследствии рязанского

архиерея), поручено было ему наблюдать за библиотекою и

составлять каталог; Максимович исполнял это поручение

удовлетворительно, но в 1726 году, по доносу какого-то лица, был удален от

этих занятий в виду того, что был прежде прикосновен к измене

Мазепы. По освобождении его товарища Гор ленка Максимович не

был, подобно последнему, отпущен на родину, но оставался в

Москве, получая на свое содержание по 25 копеек в сутки. О сыновьях

умершего в Архангельске Дмитрия Максимовича, Федоре и Иване, известно, что они оба, находясь на царской службе, хлопотали о

возвращении себе отцовских маетностей, розданных разным лицам

и доставшихся, между прочим, частью и самому Скоропадскому.

Хлопоты их были безуспешны; они не могли обелить память своего

родителя, уверяя, что, будучи увлечен обманом в шведский стан, он принимал всякие меры, чтоб уйти оттуда и писал к разным

государственным сановникам, сообщая в своих письмах из

неприятельского стана известия, полезные для русского войска. На такое

заявление Федору и Ивану Максимовичам дан был такой

официальный ответ. В коллегии иностранных дел не сохранилось

сведении о том, чтоб отец их Дмитрий Максимович из шведского войска

к государственному канцлеру и к князю Меншикову и к прочим

бывшим тогда министрам писал о благопотребных тогда ведомостях

к российской стороне, а может быть что и писал* но во время

турецкого похода при реке Пруте бывшие при походной посольской

канцелярии все такие письма утрачены.

Более всех из опальных малороссийских семейств того

времени представляет-интереса богатством и оригинальностью

домашней жизни событий семейство Мировичей. Старуха Пелагея

785

Захарьевна, вдова переяславского полковника Ивана Ивановича, доставлена была, как выше сказано, с детьми и внуками на житье

в Москву и принуждена была посылать к сыну Федору, находившемуся за рубежом, увещательное письмо, которое не произвело

влияния. Федор Мирович хотя вначале и обращался вместе с Гор-

ленком к патриарху с просьбою о ходатайстве перед царем, но

потом не прибыл в Россию по ассекурации, выданной Горленку

с товарищами, а последовал за Карлом XII. Это воспрепятствовало

освобождению его матери и братьев из Москвы. Мировичи, удержанные в столице, были размещены по разным дворам под надзор

учрежденного над ними караула. Но вот 4 июля 1715 г. в

Посольском приказе одна женщина, иноземка, жена занимавшегося

парикмахерским ремеслом мастера, заявила, что ее знакомая, жена сосланного малороссиянина Василия Мировича, хочет объявить

о каком-то противогосударственном умысле своего мужа.

Доставили указанную особу в Посольский Приказ. Это была

дочь бывшего киевского полковника Мокиевского, Анна

Константиновна, жившая с мужем дурно. Она доносила, что муж ее, Василий Иванович Мирович, собирается убежать за границу и

посылал служившего у него шведа Ирика к своему брату Федору

сказать ему, чтоб он не ездил в Россию, и что сам Василий с

братьями будет искать способов убежать к нему.

Позвали к допросу Василия Мировича. Он отрицал все, что

показывала на него жена его, объяснял, что швед Ирик Витман служил

у него с год и по его желанию отпущен, потом он приходил в гости

к другим иноземцам, состоящим в прислуге у него и у брата его

Якова. Швед этот, вероятно, в Москве, так как он его недавно встретил

у Чистых прудов. Он, Василий, желал бы, чтоб этого шведа

поставили с ним на очную ставку. После этого показания Василий

Мирович заявил секретарю Павлу Шафирову и Михаилу Ларионову, что

он научал этого шведа нарочно сказать жене его и кухарке-иноземке, будто он отправляет его, Ирика, в шведскую землю отдать поклон

брату Федору, а это сделал он только затем, чтоб испытать жену -

станет ли она объявлять о том или нет.” Этим не кончились допра-

шивания Василия Мировича. Возникли подозрения по поводу

сношений его с пленными шведами. Отыскана была, при обыске, произведенном у него, переписка с каким-то лейтенантом, заметили в

письме Василия Мировича неясные выражения, возбуждавшие

двусмысленные толкования; при письме, кроме того, приложены были

записочки на “шведском языке, которые для перевода их на русский

язык нарочно посылались в Петербург. Тем временем отыскали

шведа Ирика Витмана. По распоряжению адмирала Апраксина, он был

взят в городе Або в Финляндии, где определился служить у

шведского офицера, надеясь с ним воротиться в отечество. По

требованию государственной посольской канцелярии его доставили в Сан-

786

ктпетербург. Там сняли с него показание: выяснилось, что он

служил в шведской армии рейтаром, был взят в плен под Полтавою и

отправлен на работы. Прапорщик Миронов отпустил его на свободу, заменив в списке другим пленным шведом. Он находился в

услужении сперва у одного шведского офицера, а потом пробыл целый год

у Василия Мировича. Живучи у последнего, узнал он, что у него есть

брат за границею, и сам Василий Мирович говорил, что если б ему

не жаль было матери и жены, то ушел бы за границу к брату. Когда

же Ирик отходил от Мировича, то последний поручил ему, если

увидит брата, передать от него, Василия, чтоб он не возвращался в

Россию, а оставался бы в чужом крае, потому что те, которые от шведа

воротились, содержатся под караулом.

29 января 1716 года Ирик Витман из государственной

посольской канцелярии прислан был в Москву в Посольский Приказ, а 21 февраля того же года поставлен на очную ставку с Василием

Миров ичем.

Швед уличал Василия Мировича в произнесении желания уйти

к брату за границу. Василий Мирович запирался. Василия

Мировича подвергли пытке, и не один раз, а два раза сряду. Он во всем

повинился, но утверждал, что его мать и братья ничего про то не

знали. О двусмысленных выражениях, которые находили в его

письме к пленному шведскому офицеру, он отзывался, что то

писано было только для забавы.

После всех вопросов и пыток Василий Мирович был закован

в кандалы и отослан в Сибирский Приказ для отправки в

дальние сибирские города на работу, а мать его Пелагея Захарьевна

с дочерью Мариною, с женатым сыном Семеном и его женою

Еленою, с их детьми Григорием и Ульяною, и, кроме того, с

холостыми сыновьями Яковом, и Дмитрием, и Иваном

последовала в Тобольск и там была водворена на вечное житье.

Доносчица, жена Василия, получила свободу и отпущена в

Украину, с письмом к гетману Скоропадскому, которому поручено

было пристроить ее у ее родственников.

Василий Мирович, сосланный неизвестно в какой дальний

сибирский город, вступил вторично в брак с сибирячкой

дворянкой Марьей Федоровной Фефиловой и умер в 1732 году, оставивши после себя сына от второго брака, Степана, который

не ранее как уже в 1747 году получил дозволение жительствовать

во всех местах Российской империи с обязательством не

выезжать за границу.

Пелагея Захарьевна Мирович пробыла в ссылке в Тобольске

двадцать восемь лет. Воцарялись одни за другими на русском

престоле: Екатерина I, Петр II, Анна Иоанновна, оказывались

разные милости, и никто не вспомнил об этих отверженных

малоросриянах; облегчал их судьбу только зять Пелагеи Захарь-

787

евны, Лизогуб, владевший маетностями Мировичей, порученными

ему в досмотр с обязательством содержать тещу и ее семейство

в ссылке. Не ранее как по воцарении Елисаветы, да и то не

тотчас, блеснула заря освобождения для этого опального

семейства. 21 января 1744 года состоялся сенатский указ об

освобождении, по силе всемилостивейшего манифеста 15 декабря

1741 года, Пелагеи Захарьевой Мировичевой с. сыном

Димитрием. Прочих сыновей уже не было на свете. 21 мая 1745 года

Пелагея Захарьевна, находясь уже в Москве, подала челобитную, чтоб ее за старостью и дряхлостью отпустить в Малую Россию

к свойственникам для пропитания и дать ей из

правительствующего сената паспорт. На эту челобитную последовало

разрешение. Опальные возвратились на родину, но с принятием мер, чтоб они не сносились с Федором Мировичем и ни с кем из