Текст книги "Руина, Мазепа, Мазепинцы"

Автор книги: Николай Костомаров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 68 страниц)

было ему теперь запираться. Но он стоял непоколебимо на том, что, сносясь с Дорошенком, не думал изменять законному

государю и поддаваться турскому султану. Под пыткою допрашивали

его, что значат слова: <двое за один кожух торгуются?> Демьян

сказал: <Это значит, что поляки хотят овладеть Киевом, а царь

не отдает его>.

224

Недовольство подданством Москве, в котором сознался

подсудимый, признано было явным признаком измены. Не вынимая из

хомута, его спрашивали:

Объяви: кто ведал твои мысли и кто был с тобою в совете?>

<Никто, отвечал Демко, не был со мною в совете. Мыслил я

один>.

Ему дали несколько ударов, думая вымучить у него иное

сознание, и спрашивали:

.<Был ли с тобою в совете Матвей Гвинтовка? Старшины

показывают, что это был твой задушевный друг и советник?>

<Гвинтовка в измене не был, – за ним ничего не знаю>, -

сказал Демьян.

Сняли Демьяна с пытки. Принялись за Гвинтовку. его

спрашивали:

<Как Демко забыл Господа Бога и великого государя к себе

милость и жалованье, учал мыслить об измене, ты о той изчмене

ведал. Для чего, к великому государю о том не написал и

старшинам не объявлял?>

Гвинтовка сказал:

<Никакой за Демком измены я не ведал и в совете с ним о

такой измене не .был>.

Повели Гвинтовку к пытке, раздели, руки заложили в хомут, стали бить кнутом, <крепко и с большим пристрастием

расспрашивали про Демкову измену>.

Гвинтовка на пытке говорил одно:

<За Демком измены не ведаю, сам изменять великому

государю не мыслил и служил его царскому величеству верно>.

Сняли Гвинтовку. Принялись допрашивать сына Гвинтовки.

<Я ни за своим отцом, ни за Демком измены не знаю; да и

ведать я не мог, в каких советах был мой отец с гетманом, потому

что я у отца жил мало, – учился в школе при монастыре>.

Молодого Гвинтовку не пытали. Но подвергли вторичной пытке

бедного Демьяна Игнатовича. Его спрашивали под кнутом: <Принеси свою вину великому государю безовсякие лжи, признайся во всем: как ты хотел изменить великому государю и

поддаться турскому султану, и как о том с Дорошенком ссылку

держал?>

Демьян под ударами кнута говорил одно:

“Не думал я изменять великому государю, не думал

поддаваться турку. Волен Бог и государь>.

Был обвиняем, как участник в недозволительных выводках

гетмана и в изменнических замыслах брат Демьяна* Василий

Многогрешный. В малороссийский Приказ досталось письмо, писанное к нему от митрополита Иосифа Тукальского. Митрополит

благодарил Василия Многогрешного за присланного коня и хвалил

8 Заказ 785 . 225

Василия за то, что желает, чтоб митрополит жил в соборе

киевских митрополитов.

Прежде спрошенный об этом письме Демьян отозвался, что

он о письме не ведает; но ему известно, что Василий, брат его, посылал митрополиту и архиепископу Лазарю Барановичу в

подарок по лошади, после того, как, по челобитью духовных властей, патриарх александрийский Паисий, проезжавший через

Малороссию в Москву и обратно, разрешил его от эпитимии, наложенной

за убийство жены, и Василию дозволено было в другой раз

жениться.

6-го мая подвергнут был допросу Василий Многогрешный, вместе с генеральным асаулом Грибовичем.

Судившие сказали Василию Многогрешному: *

<По доносу старшин, ты обвиняешься в том, что знал об

измене, затеваемой братом твоим, бывшим гетманом>.

Василий Многогрешный отвечал:

<Об измене брата моего ничего не знаю, и он мне о том не

говорил и не писал. Что он с Дорошенком ссылался – это я

знаю, но о чем ссылался – про то не знаю. Я спрашивал брата: зачем он ссылается с Дорошенком, а брат сказал, что то делается

по указу великого государя. Я, слыша такие речи от брата, писал

к митрополиту Тукальскому, чтоб он отводил Дорошенка от

польской стороны к великому государю>.

Ему показали семь писем, писанных, к черниговскому

наказному полковнику Леонтию Полуботку. В одном из них приказывал

он держать в тюрьме бесчинствовавших в Чернигове великорос-

сиян до гетманского указа, а потом, извещая, что гетман велел

выпустить их из тюрьмы, поручал одного из них, подьячего, перед

выпуском из тюрьмы пытать1, под тем предлогом, будто он хотел

уйти. Это, как оказывалось из письма, делалось над подьячим из

мести за то, что последний грозил козакам носить их кафтаны.

Василий Многогрешный сознался в этом.

В других письмах Василий не велел пропускать хлебных

запасов, которые черниговский воевода приказал возить для отсылки

польскому полковнику Пиво. Спрашивали его по этому поводу.

Василий Многогрешный объяснил: <я не приказал возить польским

людям хлебных запасов, потому что гетман, брат мой, запрещал

покупать в левобережной Украине приезжим с польской стороны

и увозить за Днепр хлеб, по причине возникшей дороговизны, а

когда гетман разрешил – и я велел пропускать. Делал я это не

с худым умыслом, не для измены>.

* <Подьячего, выняв из тюрьмы и дав вину нагнети животов, киями

не бей, чтобы не было синятвины, но так подержи в руках, чтоб не забыв

до века>.

226

<А если ты, – спросили судившие, – об измене брата твоего, Демка, не ведал и сам не хотел изменить, зачем же, оставивши

свое полковничество, убежал из Чернигова и надел на себя

чернеческое платье?>

Василий Многогрешный сказал:

<Черниговский воевода приказал на городовое строение лес

навозить и государевы люди стали от нас опаску иметь. Слух пошел, что начальные московские люди в замке пульки льют, а шляхтич

Половецкий, перешедший с правой стороны Днепра на нашу

сторону, говорил мне, будто государевы ратные люди для того пульки

льют, что хотят с нами биться. Я этого шляхтича послал к брату, а брат прислал его обратно ко мне, и вместе с ним прислал

<выростка> Ивана. Через него брат приказал мне не попускать чинить

задор с воеводою и государевыми людьми, пока не воротится из

Москвы протопоп Симеон с государевым указом. Тот Иван выросток

мне тайно сказал: приехал из Москвы в Батурин чернец и говорил, будто приказано Демка схватить и в Москву отослать и будто брат-

гетман сказал: <пусть будет воля Божия, а я ничего не опасаюсь>.

На другой день воевода прислал ко мне полуполковника звать к

себе. Полуполковник звал меня так сурово, что я начал

догадываться, – видно, как сказывал чернец, и впрямь брату что-то нездорово.

Оседлал я лошадь и поехал было в город к воеводе: вижу – из, города прямо против меня идут пешие москали с ружьями и

бердышами. Я, как увидел государевых ратных людей, испугался, убежал

в Елецкий монастырь и стал советоваться с архимандритом Голя-

товским: что мне делать? – бежать ли куда подалее, или к воеводе

ехать? Архимандрит сказал: как себе хочешь. Я из монастыря

поехал за Десну и приехал в Никольский монастырь; там у одного

старца – имени его не знаю – взял чернеческую ряску, а свое

платье и лошадь оставил в монастыре. Я хоронился по разным

местам, – наконец пришел в Максаковский монастырь к игумену

Ширкевичу; игумен дал мне старца и челядника и велел проводить

меня в лодке рекою Десною до Киева. Так я добрался до Братского

монастыря, пришел к отцу ректору и стал просить, чтоб он меня

прихоронил. Ректор обещал прихоронить, а вместо того пошел и

объявил киевскому воеводе; киевский воевода взял и меня, и старца, и служку, что провожали меня из Максаковского монастыря, да и

отправил всех в Москву>.

Его спрашивали: куда хотел ты бежать из Братского

монастыря? на которые города и места? К Дорошенку и Тукальскому?

Что думал у них делать?

Василий отвечал: -

– Я не хотел никуда бежать; ухоронившись в чернеческом

платье, хотел жить в Братском монастыре. У Дорошенка и Ту-

кальского мне делать было нечего, и я к ним не хотел бежать.

8* 227

– Зачем, – спрашивали его, – ты по письму брата своего

приказал отгородить большой город Чернигов от малого города, где жили” воевода и государевы ратные люди? Какое дурно хотел

ты учинить над воеводою и государевыми ратными людьми?

Василий Многогрешный отвечал:

– Не отгораживал я большого города Чернигова от малого, <е думал чинить никакого дурна воеводе и государевым ратным

людям, письма от брата о том мне не было и об измене брата

моего я не знал и не знаю. А в чем по своим письмам я великому

государю виноват, пусть в том будет его царская воля, только

изменять я не хотел и не мыслил.

Подвергнутый допросу старец Максаковского монастыря, который сопровождал Василия Многогрешного в Киево-братский

монастырь, показал, что Василий просил ректора отправить его к

митрополиту Тукальскому, надеясь, что Тукальский будет к нему

добр и вспомнит, как Василий, будучи в полковниках, присылал

ему в подарок лошадь и червонцы. Ректор обещал сделать все по

желанию Василия после Светлого праздника, но в великую

субботу доложил о нем воеводе.

– Как же, – сказали судившие, – ты, Василий, в своих

речах утаил про Тукальского и, значит, про свой побег правды

не сказал?

Василий Многогрешный, не допуская себя до пытки, сознался. – <Виноват, – сказал он, – хотел бежать к Тукальскому от

великого страха и просить, чтоб митрополит меня у себя ухоронил

и в сторону царского величества не отдал. А чтоб, собравшись с

кем-нибудь войну вести, такого вымысла у меня не было. Если

б я и хотел так поступать, то не мог бы: Дорошенков писарь

Воехович мне великий недруг. Да и до войны ли мне было, -

лишь бы от великих бед голову свою ухоронить! Я хотел, все

покинув, постричься. Всю вину свою пред государем я сказал и

больше того говорить мне нечего. Во всем пусть будет воля

великого государя.

Спрошенный асаул Павел Грибович не показал ничего

обличающего Демьяна Многогрешного в измене, и заявлял, что ничего

не знал и не ведал о непристойных речах гетмана.

Допрошенные дорошенковы посланцы, задержанные в

Батурине, объявили, что они – дорошенковы дворовые люди и

приезжали к Многогрешному просить дозволения продать лошадей, а

на вырученные деньги накупить материалов для церковного

строения. Их показания не представили ничего к обвинению

Многогрешного и его соучастников.

Государь, сохраняя права малороссийского народа, сперва

указал отправить бывшего гетмана с другими прикосновенными

к его делу лицами в Малороссию’и отдать местному войсковому

228

суду. Но 20-го мая прибыл в Москву посланец от временного

малороссийского правительства, сын генерального обозного Степан

Забела с батуринским сотником Григорием Карпенком, который

прежде ездил от Многогрешного к Дорошенку и теперь отправляем

был нарочно для того, чтоб уличать Многогрешного. С ними

старшины присылали челобитную от 13-го мая: объясняли, что как

только разнеслась весть о намерении государя прислать.Демка в

Малороссию на войсковой суд, то сделалось смятение, и они

теперь просят не посылать Демка в Украину, а совершить над ним

достойную казнь в Москве.

Гетман Демьян Многогрешный и брат его осуждены были на

смертную казнь. 28-го мая в Москве, на Болоте, за кузницами, назначено было исполнение приговора. Многочисленное было

стечение народа, обыкновенно склонного глазеть на подобные

зрелища. Вывели осужденных братьев, прочитали им роковой приговор.

В этом приговоре, обращенном к лицу <изменника и

клятвопреступника Демка Игнатова>, говорилось, что Демьян Игнатов забыл

Господа-Бога и прежнее государево к себе жалованье и умыслил

отдаться турскому султану, чтоб невинных христиан отдать в

вечную и нестерпимую бусурманскую неволю, ссылался об этом с

гетманом той стороны Днепра Дорошенком и на том учинил с

ним присягу. Ему ставили в осуждение еще и то, что он хотел

поссорить великого государя с братом его, польским королем, овладел неправильно некоторыми местами в поветах Мозырском и

Речицком и ложно сообщал царю, будто это сделалось по

приговору старшин. Сверх того, говорил он в Батурине московским

присланным людям – подьячему Михаилу Савину, стрелецкому

полуголове Александру Танееву и подьячему Щоголеву

непристойные речи о царском величестве, будто царь хочет Киев и всех

малороссийских жителей отдавать польскому королю, грозил

после Пасхи идти войною, на Московское государство в соединении

с турками и татарами, воровски уверял старшин, будто царь хочет

сослать их в Сибирь, приводил переяславского полковника Дмит-

рашку Райчу к присяге, чтобы царских ратных людей в

малороссийских городах побивать, объявлял старшинам^ что не хочет

быть у царя в подданстве и приказал не пропускать в Киев и

другие малороссийские города гонцов с вестовыми письмами.

–Старшины, не допуская до конечной измены, поймали его и

доставили в Москву, а он под пыткою <во всех своих изменных

словах винился>. По желанию старшин, полковников, всего

Войска Запорожского сей стороны Днепра со всем народом

малороссийским, великий государь указал ему учинить смертную казнь.

Василий Многогрешный, в прочитанном приговоре, осуждался

за участие в измене брата; уликами в таком участии признавалось

то, что он отгородил черниговский замок от города, приказывал

229

держать в тюрьме великороссийских ратных людей, не велел

пропускать запасов, закупленных черниговским воеводою, ссылался

с Тукальским и, узнавши о взятии под караул своего брата

гетмана, переоделся в чернеческое платье и ушел в Киево-братский

монастырь, намереваясь оттуда бежать за Днепр к митрополиту

Тукальскому.

Головы осужденных Демьяна и Василия уже положили на

плахи, вдруг прибежал царский гонец, стрелецкий сотник Федор

Меркулов. Он всенародно объявил, что <великий государь, по уп^-

рошению детей своих, царевичей Феодора и Иоанна Алексеевичей, пожаловал изменников и клятвопреступников Дёмку и Ваську, не

велел казнить смертию, а указал их сослать в Сибирь с их

семьями>.

Сняли с плахи осужденных и отвезли в Малороссийский

Приказ. – Кроме Демьяна и Василия Многогрешных определены

были для отправки в Сибирь: бывший войсковой асаул Павел Гри-

бович и бывший нежинский полковник Матвей Гвинтовка с

сыновьями своими Евфимом и Федором; хотя эти лица ни в чем

не были осуждены, но ссылались в Сибирь потому только, что

были друзьями Демьяна Многогрешного, и малороссийские

старшины не хотели их держать в отечестве.

На другой день объявлено было, что великий государь велел

дать на милостыню Демку 15 рублей, а Ваське 10 рублей, прочим

по пяти рублей и возвратить им бывшую с ними рухлядь. Эта

рухлядь у самого гетмана состояла из выбойчатой постели, подложенной кумачом, двух подушек, шелкового пояса, голубого

кафтана, лисьяго меха, жестяной кружки, деревянной посуды: стакана, чашки, блюда и солонки, склянки и муравленого горшочка, да рубахи с портками. Все имущество Многогрешного, которое

вообще было невелико, приказано было обратить на церковное

строение, так как бывший гетман обещал построить в Братском

монастыре церковь и устроить там школу, да сверх того начал

строить церкви в Нежине и в Батурине. О присылке семейств, осужденных для препровождения их в Сибирь, послан был указ

в Малороссию. К Демьяну присланы были: жена его Анастасия, сыновья Петр и Иван, дочь, называемая по одним Елена, по

другим Марина, племянник Михайло и две работницы. Их всех

отправили в Тобольск, где приказали держать скованными за

крепким караулом, а потом разослать по разным городам, поверставши

в козачью службу. Павел Грибович ушел с дороги, и это отягчило

участь остальны. .

Дорошенко, узнавши о несчастии, постигшем Многогрешного, писал киевскому воеводе, что гетман Демьян Игнатович сносился

с ним и находился с ьим в дружбе, <не для якои здрады, як

удают сами превратный головы, але для славы его царского

230

величества>; злые люди оклеветали пана Демьяна Игнатовича, доброжелательного его царскому величеству человека, и, внезапно

низложивши его с гетманского уряда, неизвестно куда дели. Если

в этом деле не будет рассмотрения царского величества, то я

уверен, что Бог на каждом взыщет за его невинность. Но такое

заступничество Дорошенка могло только расположить московские

власти к тому, чтобы смотреть на Демьяна, как на изменника: в

числе главнейших улик в измене поставлено было его

дружелюбное сношение с Дорошенком.

Каждый, прочитавши все производство суда над

Многогрешным, не может не придти к тому убеждению, что этот человек

потерпел совершенно безвинно, единственно только по

несдержанности своего характера, за произнесение в пьяном виде

резких, хотя, надобно правду сказать, и правдивых слов. Он своею

вспыльчивостью и раздражительностью вооружил против себя

старшин, и они решались поступить с ним с беспримерною

наглостью, надеясь, что выходки гетмана в присутствии, царских

гонцов достаточно вооружат против него московские власти. Они

не ошиблись.-Успех увенчал самое вопиющее дело. Подчиненные, без всякого следствия, суда и верховного указа, хватают

утвержденного царскою властью главу края, везут в столицу, предают

суду и получают за то высочайшую похвалу и одобрение. Нельзя

не поражаться странным бесправием, господствовавшим тогда в

московском правительстве, не говоря уже о том, что, по допросу, гетман и его сообщники не оказались виновными ни в каких

противозаконных делах; если бы даже они были виновны, то все-

таки самовольное взятие их под караул было преступление, достойное наказания. Что малороссийский народ не сочувствовал

такому беззаконному поступку, показывает отписка князя Ромо-

дановского, от 12-го июня 1672 года, о народном волнении, когда

генеральные старшины боялись, что их побьют.

О судьбе несчастного Многогрешного мы знаем, что он был

сослан в Селенгинск, поверстан в дети боярские и жил долго. В

1688 году вместе с сыном Петром Демьяновичем он содействовал

полномочному русскому послу Головину в усмирении табунутов

и в разбитии мунгалов. Дочь Многогрешного была в замужестве

за сибирским дворянином Иваном Бейтаном, была жива еще в

1726 году, а внучка была за священником селенгинской Спасской

церкви Игнатием Боршевским.

Гетманство Многогрешного не осталось без влияния на

историю Малороссии того времени. Принявши правление в такое

время, когда левобережная Украина распадалась, он с большим

усилием добился цо того, что соединил ее снова. Он потом начал

пытаться дружелюбным отношением с Дорошенком охранять ее

от грозивших ей ударов с правой стороны Днепра, и тут-то не-

231

избежно встретились ег попытки с пагубными следствиями Ан-

друсовского договора. По своему открытому нраву, Многогрешный

высказывал Москве прямо тог что чувствовал и думал: прямота и

смелость его Москве пришлись не по вкусу; тотчас

воспользовались этим домашние враги и погубили его.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Гетманство Самойловича

I

Предварительное совещание в Батурине старшин

козацкого сословия об избирательной раде. -

Челобитная их, посланная в Приказ с Лисенком. -

Серко схвачен в Полтавщине. – Распоряжения в

Москве о предстоящей раде. – Смятение в

Малороссии 26-го мая. – Ромодановский идет в

Малороссию. – Полки о месте отправления рады. -

Избирательная рада в Козачей Дуброве. – Известие о

рождении Петра Алексеевича. – Избрание в гетманы

Ивана Самойловича. – Отправка Серка в Москву. -

Выбор некоторых новых старшин.

В апреле 1672 года, по возвращении из Москвы Карпа Мок-

риевича, собрались в Батурине значные люди козацкого

сословия – генеральные старшины, полковники, полковые старшины, атаманы и войсковые товарищи. Они порешили просить государя, чтоб избирательная рада была устроена без участия простых ко-

заков и поспольства для того, как сказано было в челобитной, чтоб <от великого совокупления поспольства не повстало какое-

нибудь смятение>. С этой батуринской предварительной рады

отправился в Москву от всего Войска Запорожского бывший

черниговский полковник Иван Лисенко со статьями, имевшими

значение условий, на которых желали избрать нового гетмана. Не

мало было в этих статьях такого, что должно было показаться

угодным Москве. Старшины просили, чтоб без царской воли

гетман, не советуясь со старшинами, не писал к иностранным

владетелям и не вел с ними изустных сношений через пересылки.

До сих пор московское правительство всегда отказывало местной

малороссийской власти в праве сноситься с посторонними

державами, чего напрасно добивались малороссияне; теперь они сами

об этом просили и уж, конечно, без всякой необходимости, а

единственно из угодливости московским видам. Старшины в своей

233

челобитной изъявляли желание, чтобы будущий гетман не иначе

мог наказывать Козаков и посполитых, как по приговору

войскового суда: это становилось правилом для того, чтобы не

повторялось то, что дозволял себе делать самовольно отрешенный гетман.

Наконец, старшины просили: если бы даже и на той

избирательной раде, где заранее примутся меры к предупреждению смут

удалением козацкой черни и поспольства, возник бы какой-нибудь

беспорядок, то царские ратные люди, которые прибудут с

царскими боярами, обороняли бы старшин.

Вместе с челобитною Лисенко привез в Москву известие о

Серке. Служа, как видели мы, в последнее время польскому

королю и признавая гетманом поставленного от Речи-Посполитой

Ханенка, Серко между Днепром и Бугом на реке Куяльнике

разбил отряд белогородских татар, оставленных Дорошенком на

зимовке в Украине, взял в плен мурзу и вез в Курск для доставления

Ромодановскому. В местечке Новом-Санжарове Полтавского полка

задержал его полтавский полковник Федор Жученко, мурзу

отправил в Полтаву в тюрьму, а Серка окованного сам повез в

Батурин. Жученко показал, что сам слышал, как Серко при

многих товарищах в Новом-Санжарове говорил, что пришел на левый

берег Днепра с намерением склонить на сторону польского короля

и подчинить Ханенку города полков Полтавского и Гадяцкого, надеясь, что у него там найдутся благожелатели. Как показывают

многие черты последующей жизни Серка, он, услышавши, что в

левобережной Украине не стало гетмана, спешил туда с надеждою

быть выбранным в гетманы.

В первых числах мая начались в Москве распоряжения о

предстоявшей в Малороссии избирательной раде. По челобитью

малороссийских старшин, поручено присутствовать при выборе

нового гетмана боярину князю Ромодановскому и думному

дворянину Ивану Ивановичу Ржевскому с дьяком, восемью дворянами, переводчиком и четырьмя подьячими; указано было изготовить для

рады царский шатер и повозки под царскую казну для подарков

новоизбранному гетману и старшинам. 13-го мая Ромодановский

получил отпуск с надлежащим наказом: Ромодановский должен

был прежде всего объявить царскую похвалу старшинам за то, что не пристали к изменническим замыслам Демка, а затем

сообщить, что прежние статьи, постановленные в Глухове при

выборе Многогрешного, могут быть признаны и теперь

состоятельными. К архиепископу Лазарю Барановичу послана была царская

грамота, в которой указывалось ему участвовать на предстоящей

избирательной раде. 25-го мая Ромодановский двинулся в путь.

Между тем к Батурину 26-го мая приступила многолюдная

толпа малороссиян, как говорили, числом до 400. Они послали

из своей среды в город к обозному и судьям такое слово: 234

– Прежнего гетмана нашего вы неведомо куда дели, а ныне

у нас нет гетмана. Мы пришли к Батурину и стоим в поле для

гетманского обирания, выходите к нам на раду.

Обозный отвечал:

– Мы в поле к вам на раду выходить не смеем без царского

указа. Вот приедет из Москвы царский боярин, тогда соберется

рада и выберут нового гетмана.

Посланные в город малороссияне ходили к Григорию Неелову, как к начальнику московской ратной силы в Батурине и говорили

ему:

– Выходи к нам и веди с собою генеральных старшин; -пусть

и восковые клейноты несут.

Неелов дал им такой же уклончивый ответ, как и обозный, но, заметивши, что в Батурине стали появляться новые лица, приказал запереть батуринский замок и не пускать туда никого

из прохожих. Сами старшины послали к Ромодановскому просить, чтоб он поспешил с царскою ратью, иначе народ побьет их, рассердившись за то, что они не поехали в поле на раду. Ромода-

новский писал тогда в Москву, что между самими старшинами, как приходили к нему известия, <стало бессовестно>. В Москве

тогда получен был откуда-то слух, что в Малороссии есть желание

выбрать в гетманы Серка, что более всего хочет этого чернь, но

от такой мысли не прочь и некоторые старшины. Но выбор Серка

в гетманы вовсе не был желателен московскому правительству: Серка настолько не верили, чтоб допустить его сделаться главою

всех Козаков, подвластных московскому государю. В Москве знали

и понимали Серка: истинный запорожец, он не отличался

постоянством и легко мог идти за всяким увлечением, как это и

доказывал прежней жизнью; когда-то, наравне со всем

малороссийским народом, был он заклятым врагом поляков и верно служил

православному царю, когда у последнего шла война с Польшею, потом приставал к Дорошенку, отставал от него, держался Сухо-

веенка и Ханенка, потом вслед за Ханенком пристал к полякам, и теперь, рассчитывая на свою богатырскую славу в народе, начал

думать о гетманстве под царскою рукою.

Со стороны Москвы было бы непростительным

неблагоразумием мирволить честолюбивым желаниям такого ненадежного

человека, и 9-го июня послан был старшинам, управлявшим

временно Малороссиею, указ препроводить в Москву Серка за

караулом. .

Прибывши 9-го июня в Путивль, Ромодановский известил

старшин о своем вступлении в Малороссию через1 харьковского

полковника Захарьяшевича. Старшины 12-го июня выступили из

Батурина в Конотоп и оттуда послали к боярину киевского

полковника Солонину представить, что раде отправляться в Конотопе

235

затруднительно – потому что около города козацкое войско

вытравило всю степь, и царские ратные люди, не находя конского

корма кругом верст на десять, выпасут засеянные на нивах хлеба, отчего конотопским жителям станется великое разорение. Поэтому

лучше учинить раду где-нибудь между Конотопом и Путивлем.

На это Ромодановский дал такой ответ:

– Нам дан царский указ быть раде в Конотопе. Мы пойдем

к Конотопу.

Отпустивши Солонину, Ромодановский переправился через

Сейм-и остановился на пути между Конотопом и Путивлем близ

местечка Козачей-Дубровы, в 15 верстах от Конотопа на берегу

речки Красени в конце старого окопа. Здесь явился к нему при-

луцкий полковник Лазарь Горленко и сказал: – Вся генеральная старшина и полковники желают, чтоб раде

быть в Козачей-Дуброве; они сюда придут к тебе, боярину, <в

сход>.

Ромодановский отвечал:

– Мне по царскому указу велено раду чинить и нового

гетмана выбрать в Конотопе, но не в Козачей-Дуброве.

Видно, боярин хотел буквально держаться царского указа и, отпустивши Горленка, уже снова двинулся в дальнейший путь, как вдруг, когда он отошел три версты от Козачей-Дубровы, встретили его все генеральные старшины и стали бить челом боярину, чтоб он отправил раду здесь же, не ходя до Конотопа.

Боярин им сказал:

– Хотя царский указ велит учинить раду в Конотопе, пусть

будет по-вашему: учиним раду в Козачей-Дуброве.

Прежде выставленная причина, почему не желают

отправления рады в Конотопе, была только предлогом, но, кажется, старшины думали избежать многолюдства, которое в Конотопе было

неизбежно, как бы только народ из окрестностей услыхал о раде.

Старшинам хотелось совершить выбор нового гетмана как

возможно незаметнее дая народной громады. Они воспользовались

тем, что могли встретить боярина не на малороссийской земле и

там отправить выбор нового гетмана. Вероятно, и Ромодановский

склонился на такое соображение, чтоб избежать волнений, подобных тем, какие остались в памяти от нежинской черной рады, на которой избран был Бруховецкий. Старшинам так хотелось

поторопиться с выбором, что они упросили боярина открыть раду, не дожидаясь приезда архиепископа Лазаря Барановича.

Ромодановский согласился и на это их челобитье, потому что сперва

пришлось бы толковать о статьях, а потом уже, на другой день, совершался бы выбор, и к тому времени успел бы приехать

архиепископ. Ясно, что старшины сильно боялись народного

стечения и потому из кожи лезли, чтоб совершить свое дело поскорее.

236

Ромодановский приказал поставить государев шатер, пригласил туда старшин и полковников; полы шатра были отвернуты; за шатром стояли строем козаки, приехавшие со старшинами в

числе от трех до четырех тысяч: они могли видеть, что происходит

в шатре, и с дозволения боярина и старшин принимать участие

в выборе, насколько нужно.

Прежде всего боярин от царского имени спросил старшин и

все войско о здоровье. Старшины ударили челом за такую госу-

дарскую милость и с своей стороны спрашивали о здоровье

великого государя. Ромодановский произнес им речь по наказу и

окончил ее словами:

<Великий государь жалует вас по прежним глуховским

статьям; ваши права и вольности никогда нарушены не будут>, и вы

бы все прежние статьи подтвердили и новые, какие вам к

прежним будут надобны, станов или>.

По приказанию боярина прочтены были вслух прежние глу-

ховские и новосоставленные добавочные статьи. Тогда обозный

Забела сказал:

– Мы довольны статьями глуховскими, и все нам надобны, кроме 22-й статьи, где написано, чтоб учинить полковника и

при нем тысяча человек компании, чтоб унимать своевольцев, буде где проявятся и начнут измену и шатость. Но от таких

компаний чинятся жителям малороссийских городов, сел и

деревень разорения и обиды; и мы просим: пожаловал бы нас

великий государь, указал компаниям вперед не быть ни у

гетмана, ни у полковников.

Действительно, при Многогрешном, пользуясь разрешением

завести компанейский полк, малороссийские полковники позаво-

дили у себя в полках особые компании, и таким образом

Малороссии угрожало в будущем образование иного войска, кроме ко-

зацкого, хотя зависевшего от лиц, облеченных властью над

козачеством, но состоявшего большею частью из охотников и в

том числе иноземцев. В видах высшего правительства едва ли

могло быть желательным подобное явление в присоединенном к

государству крае.

– Будет по вашему челобитью, – произнес Ромодановский, и с своей стороны указал на требуемые изменения в Глуховском

договоре. Он говорил: в 17-й статье Глуховского договора указано, чтоб на съездах царских послов с послами польского короля быть

вашим посланцам для прислушивания ваших украинских дел. Но

когда в Москве съезжались польские королевские послы с боярами

царского величества, а от вас послан был Константин Солонина, то польские королевские послы объявили, что от их государя нет

им полномочья допускать вашего посланца на съезд. Вперед бы

вам своих посланцев на посольские съезды не посылать, чтоб не

237

было вам убытков и затруднений посольскому делу. Великий

государь пожалует вас, велит уведомлять письмами, когда на

посольских съездах о ваших делах вспомин будет или договор

состоится.

– Во всем полагаемся на волю великого государя, – ответили

старшины.

Тут неожиданно прискакал из Москвы гонец и подал боярину

царскую грамоту. Прочитавши ее, Ромодановский во