Текст книги "Руина, Мазепа, Мазепинцы"

Автор книги: Николай Костомаров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 52 (всего у книги 68 страниц)

склонился. И об этом Мазепа тотчас сам известил Головкина, признавал

такое письмо произведением <адгерентов> шведских, которые друг

с другом ссорятся и его, невиновного, в свои дрязги мешают. Мазепа

горько жаловался, что клеветники не дают ему покойно окончить в

старости дней своих, и уверял, что гетманское звание доставляет

ему только муку1. Головкин, успокаивая <доброго> старика, писал

к нему: <Много таких рассеянных безделиц бывает не на одного вас, но и на иных многих верных слуг царского величества; нечего тому

верить, ибо неприятели всегда для своей пользы ложь на верных

сплетают, дабы тем своих единомысленников увеселить>.

* <…Благодарю Бога моего, что грех ради моих наказует мя отовсюду

скорбями, напастями и клеветами, бедами и неудобоносимыми печалями, которые в крайней моей немочи и ослабелой старости превосходят мои

силы и не дают мне спокойно сего уже короткого жития докончить, но

прежде времени в гроб женут! Богдай бы того никогда уряду гетманского

не знал, на котором от начала его не живу, а мучусь, стражду и

непрестанные напасти и внутрь от своих знаемых и лжебратий и извне от

чужестранных терплю. Прошу вашей вельм-сти, сотвори милость с

ближним своим горее нежели в разбойники впавшим и милосердствуя о мне, подаждь в тяжких печалех желаемую отраду, да не скончаюся

безвременно>. (Архив иностранных дел 1708 г., май. Подлинники.) 600

Сенявский, долго домогавшийся всей Правобережной Украины, в мае отнесся к русскому правительству с готовностью взять одну

Белую Церковь с ее уездом. Головкин по этому поводу писал к

гетману Мазепе, что это дело оставляется на его собственное

усмотрение: если гетман надеется, что отдача Белой Церкви не произведет

волнения во всем малороссийском народе, то может исполнить

требование Сенявского, а в противном случае может подождать. Таким

образом, Мазепа успел-таки поставить дело с поляками так, как ему

было нужно до поры до времени. Он держал царя в подозрении

относительно поляков, не шел сам в Польшу на помощь

противникам Станислава, не посылал уже туда более Козаков, не отдавал и

Белой Церкви Сенявскому, а стоял обозом у Белой Церкви, куда

перенесся из Хвастова еще 27 марта по причине скудости в конских

кормах. Стоя под Белою Церковью, как будто дожидаясь

дальнейшего царского указа, Мазепа отправлял по царской воле козацкие

отряды на другую сторону.

На Запорожье появился предводитель донцов и украинных

удальцов Московского государства Кондратий Булавин. Сначала он

заложил свой стан в урочище Кленкове, на реке Калмиусе; к нему

набралось там до 9000 всякого рода <гультаев>; донцов было с ним

до тысячи человек. Оттуда Булавин прибыл в Сечу, принес письмо

от донского козацкого войска к низовому запорожскому и стал

возбуждать запорожцев идти вместе с донцами на Русь -? бить бояр, прибыльщиков, дворян и подьячих. Три раза собиралась в

Запорожье рада. <Молодята> (т. е. недолго еще жившие в Сече) вошли

в задор и подняли обычный крик: идти бить арендарей и панов за

то, что Украиною завладели. Старики удерживали их и

представляли, что в то время никак нельзя было начинать такого похода: первое, оттого, что зима была теплая и реки не совсем замерзли; второе, в Москву посланы были их товарищи и могли там пропасть, если Запорожье пристанет к мятежу. Дозволили Булавину жить в

Кодаке, но не дозволяли приглашать татарскую орду. Это

происходило в средине зимы. Мазепа отправил в Сечь батуринского сотника

с приказанием выдать Булавина. Сначала рада решила исполнить

требование гетмана, но на другой день пьяницы и <гультаи> взяли

верх над стариками и закричали, что Булавина выдать невозможно, потому что издавна в Сечу волен всякому приход и Сечь никогда

? никого не выдавала. Булавину, однако, послали в Кодак приказание

жить смирно, распустить всякое <гультайство> и не затевать ничего

противного государю. Но вслед за тем в Сече произошел переворот: сменили кошевого, избрали Костю Гордеенка, <древнего вора и

бунтовщика>, как его называл в своих донесениях Мазепа. Напрасно

от гетмана приходили одно за другим требования выдать или, по

крайней мере, прогнать Булавина. Он продолжал сидеть в Кодаке

и оттуда разослал 260 агентов в украинные страны Московского

601

государства и на Дон с возмутительными грамотами. Он возбуждал

донцов тем, что <деды и отцы положили старое поле и то старое поле

держалось крепко, а ныне злые бояре и немцы Козаков ругают и

оскорбляют, жгут и казнят жестоко и старое поле переводится ни

во что>. Он, Булавин, восстает за это старое поле и с ним заодно

все запорожские козаки и белогородская орда. Он дает такой приказ

Войску Донскому и всем городам украинным: со всех станиц

половина жителей пусть идет к нему, а половина остается дома. Всех

начальных и простых черных людей посадских и волостных, в

селах и деревнях украинных городов возбуждал он истреблять дворян, прибыльщиков, немцев, но уговаривал между собой отнюдь не

заводить вражды, никого безвинно не оскорблять под страхом

смертной казни, всех заключенных в тюрьмах освободить и всем везде

устроиться по козацкому обычаю в десятки, выбрав атаманов и аса-

улов. При новом кошевом уже не только не запрещали Булавину

приглашать татар, но решали, что, когда Булавину пристанут бе-

логородские^татары, горские черкесы и калмыки, тогда и

запорожцы не задумаются идти на великорусские города. Булавин

переправился через Днепр, стал на урочище Вороное и оттуда кликнул

клич: <Атаманы молодцы, дорожные охотники, вольные всяких

чинов люди, воры и разбойники! Кто похочет с походным военным

атаманом Кондратием Булавиным погулять, по чисту полю красно

походить, сладко поесть да попить, на добрых конях поездить -

приезжайте к нему в вершины самарские!>

Мазепа с своей стоянки под Белою Церковью отправил против

Булавина полтавского полковника Левенца и охотного полковника

Кожуховского; но в то же время писал Головкину, что не слишком-

то доверяет искренности и верности посланных Козаков1. Без

сомнения, посылая войско против Булавина, Мазепа и здесь

принужден был поступать наперекор своим истинным тайным намерениям.

Естественно, ставши сторонником Карла и Станислава и врагом

Петра, он должен был для целей своих тайных союзников находить

подходящими всякие смуты и беспорядки в царской державе.

Однако посылка козацких полковников сделала свое дело.

Булавин ушел2 и перебрался в украинные страны Московского

государства. Он установился с своею вольницею в Пристанном городке на

1 <…Если пристали к Булавину своевольные запорожцы, то как ворон

ворону глаза не выклюнет, так и козак на козака силно наступать не

будет, а чтоб к оным козакам приданы были великороссийские войска, понеже при них лучше будут козаки служить>. (Государственный архив.

Кабинетские дела. Отделение II. Кн. № 8. Донесение Мазепы 9 мая.) 2 <…Для промыслу над ним ординовалем полк Полтавский и полк

компанейский, о которых сближенюся к Самаре он бунтовщик уведав, снать

перестороженный от пасечникон увойшел, оставя курене токмо и неведомо

куды з гультайством своим удалилися>. (Там же.) 602

Хопре, взволновал городки по рекам: Хопру, Битюгу, Медведице, Гайдаре и Северному Донцу. Весь этот край, не с давнего времени

населенный беглою вольницею, стал тянуть к Донскому Войску. Бу-

лавин из Пристанного грянул на Черкасск, убил атамана Лукьяна

Максимова и был провозглашен атаманом всего козачества.

Немалую надежду полагал он на Запорожье, а главное – на множество

<гультаев>, скоплявшихся там из Гетманщины и Слободской

Украины, только того и алкавших, чтобы ворваться <в городы> и

расправляться там с зажиточными людьми, владельцами дворов и

земельных угодий. В конце мая Булавин, овладевши Черкасском, с

несколькими тысячами удальцов прибыл в Бахмут и оттуда послал

в Сечь свой новый <прелестный> универсал. Он извещал, что князь

Василий Долгорукий с московскими ратными людьми пришел

истреблять все козачество, побить старых и малых и сжечь все козачьи

городки. Он извещал, что в ожидании такой беды для всего

козачества Войско Донское призывает всех обитателей берегов Дона, Медведицы, Хопра, Гайдара, Северного Донца, Днепра и всех его

<запольных> (впадающих в Днепр) речек, где только обретается

козачий присуд, подниматься и идти противу грозящего всем врага, <чтобы все козачьи реки оставались по-прежнему, как было там

козачество, и чтобы между всеми козаками было побратимство>.

Сборное место назначено под Ямполем. Воззвания Булавина наделали

более крика и шума, чем оказали ему помощи на деле. В Сече, в Кодаке

и разных степных притонах кричали, что надобно идти разорять и

убивать всех значных и богатых людей. В самой Запорожской Сече

13 мая была шумная рада. Удалые и горячие головы сперва взяли

верх. Но приехавшие из Киева монахи вынесли из сечевой церкви

крест и евангелие и успели уговорить часть Козаков..После того хотя

запорожцы и приставали к Булавину, но отдельными ватагами, человек в несколько сот в каждой. Так, например, 30 мая пошло к нему

300 удальцов с красными кумачными знаменами, а 9 июня

отправилась к нему другая партия – 500 пеших человек. Но сам Булавин

повредил себе тем, что разделил свои силы. Он отправил один отряд

своих Козаков в 5000 человек к Азову, а другие два, под начальством

единомышленных своих атаманов, Драного и Голого, на запад, для

привлечения к себе жителей и умножения сил своих. Голый, в

отряде которого было тысячи полторы запорожцев, удачно

расправился с слободским Сумским полком. Булавинцы напали на него

врасплох на берегу реки Уразовой1, убили всех старшин и самого

полковника Андрея Герасименка, взяли весь обоз. Другие

предводители – Семен Драный и Беспалый – двинулись к Ямполю, где

назначено было сборное место, но их не допустили бригадир Шидлов-

ский и полковник Кропотов: с этими последними действовали

*

Воронежской губернии Валуйского уезда

посланные гетманом полковники полтавский и компанейский, которых после ухода Булавина с урочища Вороное гетман

прикомандировал к майору гвардии князю Долгорукому. Полтавский полковник

приказал заранее вывести из городков Тора и Маяков все козацкие

семьи в Изюм, чтобы не допустить торских и маяцких Козаков

пристать к мятежу. У Кривой Луки, недалеко от Тора, встретил он

идущего Драного, с которым было до пяти тысяч донцов и 1500

запорожцев. Бой был жестокий, продолжался пять часов – три часа дня

и два часа ночи – и кончился совершенным поражением

мятежников. Драный пал в битве. Многие потонули в Северском Донце.

Запорожцы ушли в Бахмут. Шидловский там их осадил. Запорожцы

сдавались, прося пощады, но их не слушали и истребили; Бахмут

был сожжен. Между тем прошел слух, что Булавин сам стоит при

урочище Деркуле. Против него пошли полковники полтавский и

компанейский и вступили в бой с <чатою> (высланным передовым

отрядом) в 800 человек. Мятежники были разбиты. Булавин

поспешно ушел к тому отряду Козаков, который он еще прежде из Чер-

касска отправил к Азову, но там пришел ему конец. Он покусился

ворваться в Матросскую и Плотничью слободы, прилегавшие к

городу Азову; три часа была жестокая битва против четырех рот

солдат; из крепостей Азовской и Петровской гремели пушечные

выстрелы. Козаки держались упорно; наконец были прогнаны; 423 из них

пало в битве, 400 утонуло во время бегства, 60 попалось в плен.

Солдаты овладели одним знаменем, побрали лошадей, достали много

панцирей с убитых. Булавин со срамом привел в Черкасск остатки

разбитых. Там поднял против него бурю атаман Зерщиков, его

единомышленник и вместе соперник. По наущению этого человека

козаки стали кричать, что Булавина следует убить за то, что он

погубил войско. Булавин, с небольшим кружком верных его советников, убежал в свой курень. Козаки принялись доставать его из куреня.

Булавин, защищаясь, успел застрелить двоих из своих врагов, но

увидел, что ему никак нельзя отбиться… Его воображению

предстали страшные муки казни, которая его ожидала, если бы козаки его

взяли и выдали, и он пустил себе в левый висок пулю из пистолета.”

Козаки переловили его советников, в числе которых был брат

Булавина и сын Драного. Их всех посадили на цепь, потом выдали

азовскому губернатору Толстому. Тело Булавина отправлено было в

Азов: голову отсекли и отдали врачам сохранить ее напоказ, а

туловище, уже смердящее, было повешено за ноги на том месте, где

происходило нападение на Азов.

Восстание в украинных городах продолжалось еще до конца

1708 года и было угашено князем Долгоруким посредством самых

жестоких, бесчеловечных мер. Левенец, Кожуховский и сотники их

полков, числом 21, получили в награждение по паре соболей и по

объяринному кафтану за победу при Деркуле, подготовившую пол-

604

ное поражение мятежника. Но Мазепа не совсем одобрительно

отозвался о полтавском полковнике1.

В конце мая гетман получил от Ленчинского, польского

коронного подскарбия, уведомление, что ему незачем будет идти внутрь

Польши. Мазепа сообщал, что, по его соображениям, следует

воротиться в Украину и беречься, с одной стороны, внутренних

смятений в крае, а с другой – помощи врагам из Турции. Посол

гетманский Згура ездил в Бендеры к сераскиру <с комплиментом> и там

подлинно узнал, что сторонник Станислава Лещинского* пан Тар-

ло, домогался в Бендерах через сераскира получить от Порты в

помощь хотя немного орды. Этот Згура, родом грек, близкий советник

Мазепы, впоследствии явился одним из участников измены

гетмана, а потому, вероятно, доставляя пугливые реляции, на самом деле

ездил к сераскиру вовсе не с такими полезными для царя видами, как о нем показывал гетман в своих донесениях Головкину. Пан

Тарло от 9 июня писал гетману письмо, убеждал пристать на

сторону шведского короля и Станислава и уверял именем обоих

королей, что войско запорожское и весь украинский народ будут

оставаться при своих старинных правах и вольностях с

приумножением новых, лишь бы только гетман, освободившись от тиран-

ской власти, возвратился к своему наследственному государю и к

общей матери – Речи Посполитой.

Мазепа это письмо препроводил к Головкину и испрашивал

приказания государя, как ему поступить. Царь приказал гетману

дать ответ Тарлу по своему усмотрению. Тогда Мазепа от 23 июля

отвечал Тарлу в таком смысле, что невозможно отклонить его, гетмана, от верности своему государю, и притом украинский народ

никогда не захочет соединяться с поляками, испытавши от них

много несчастий2. Мазепа припоминал пану Тарлу, как еще в недавние

времена киевский воевода Потоцкий расправлялся с восставшим

1 <…А полковник полтавский издревле есть непостоянен и в

ближайшем с запорожцами соседстве пребывая, всегда одним духом с

запорожцами дышет>. (Архив иностранных дел, май 30. Подлинники. Донесение

Мазепы.)

2 <…не могут мене никогда ни стрелы, ни огонь розлучить от любви

пресветлейшего всемилостивейшего государя моего, которого святобливым

предкам пресветлейшим царем московским и его царскому величеству

одиножды во все со всем Войском Запорожским и народом

малороссийским веру присягл и оную свято содержати должен есмь по праву

совести… напрасный ваш труд, непотребные заводы, ненадежные надежды и

ожидания суть; понеже в тих своих вертоглавных действах напрасно чрез

толь многие годы трудитеся, ибо первее на земле звезды будут, небо же

сохою орано, нежели Украина мела бы когда возвратитися к Короне

Польской и народ козацкий, от веков к польскому имеющий ненависть, с Речею Посполитою соединен имел быть; покамест свет стоит светом, не будет козак поляку братом, ожегшися на воде побратимся лядского>.

(Архив иностранных дел, июль. Подлинники.) 605

народом: жолнеры отнимали от матерней груди невинных малюток

и втыкали на копья, бросали их в ямы и душили огнем, загоняли в

избы женщин и сожигали1. Мазепа вспомнил, как принуждали

народ к унии, как отдавали жидам-арендаторам право распоряжаться

христианскими таинствами2. Мазепа говорил, что <золотая

вольность>, которою так хвастались поляки, превращается у них в

<железное самовольство>. Мазепа обличал суетность обещаний

вольностей малороссийскому народу, когда Станислав, которого поляки

называют своим королем, сам не более, как невольник шведского

короля. Мазепа объявлял польскому пану, что Украине под царским

скипетром вовсе не худо3, и потому никакие обещания благ, никакие ласкательства не в силах ни теперь, ни впредь отвести

малороссийский народ от русского царя и его наследников4. В

заключение на просьбу Тарла об отпуске Вольского, присланного к

Мазепе от Станислава еще в 1705 г., Мазепа отвечал, что этого

человека он не отпустит, потому что он достоин виселицы.

Поступок с письмом Тарла и ответ последнему, присланный

копии Головкину, конечно, должны были показаться московскому

правительству новым доказательством непоколебимой верности

гетмана и лживости всяких на него доносов. Заметим, только что для

нас нет доказательства, что именно такой ответ был на самом деле

послан Мазепою, но, во всяком случае, правительство другого не

знало. Между тем тогда уже возник и разбирался донос, самый

крупный в ряду всех’ доносов, которые в продолжение гетманства

Мазепы сыпались на него так обильно. То было дело Кочубея, окон-

1 <…Без всякой пощады обоего пола и веку пролитая кровь чрез

Потоцкого воеводу киевского, который по Украине невинных детей от грудей

отнимая жолнерам велел на копья втыкать и в яму побросав огнем

душить, женщин в избы загнав жечь>. (Там же.) 2 <…Вольный народ к проклятой унии принуждаете, которая не

соединяет, а разлучает, вольное отправление веры запрещаете, святыми

тайнами, крещением, супружеством жидам волно располагать допущаете и

оные тому народу на аренду запродаете, и они, имея в своем управлении

тайны, потамест крестить детей и венчать священникам не дозволяли, покамест арендари не удовольствовано, и часто прилучалося, что тот

ехидник з прирождаемой ку христианам ненависти для вящих своих прихотей

венчание и детей крещение продолжал, отчего многие дети умерли без

крещения…> (Там же.)

3 <…Вольные есмы от всех податей, обогачены довольными маетностя-

ми, вера святая нас с храбрым народом московским соединяет и церкви

Божий повсядневно прибавляются: какой еще вольному народу больше

надобно вольности…> (Там же.)

4 <…Хотя бы оному землю плывущую млеком и медом давали, не

прельстят его никакие ласкательства и не отведут не токмо ныне, но и

впредь от неосиленного защищения пресветлейшего царского величества

всемилостивейшего государя и непобедимых наследников его, в котором

себе лучшую часть избра… Того ради не належит того желать, чего

получить невозможно…> (Там же.)

606

чившееся в то самое время, когда Мазепа вел приведенную нами

переписку с Тарлом.

Мазепа и Кочубей, как уже видели мы прежде, были издавна

близкими приятелями. Некогда они служили вместе у Дорошенка, потом у Самойловича и вместе выкапывали яму, в которую

удалось им свалить Самойловича. После того как Мазепа стал

гетманом, несколько лет господствовало между ними согласие; по

крайней мере, можно это заключить из того, что гетман сочетал

своего племянника Обидовского с дочерью Кочубея Анною и

самому Кочубею исходатайствовал у царя жалованные грамоты на

маетности. Кочубей был долго в чине генерального писаря, потом

сделан был генеральным судьею, что составляло повышение в ко-

зацком уряде. Есть отрывочные известия, что между ними бывали

временные неудовольствия; сам гетман, после того как уже

рассорился с Кочубеем, вспоминал в письме к нему, что в течение

16 лет прощал ему какие-то проступки. Но событие, положившее

между ними роковую вражду, наступило в 1704 году.

Мазепа от молодости до глубокой старости был большой

женолюбец. Его супруга скончалась в 1702 году. У Кочубея была

красивая дочь по имени <Мотря> (Матрена), крестница гетманская.

Существуют свидетельства, что Мазепа делал ее родителям

предложение, но получил отказ, так как брак между ним и Мотрею

был невозможен по уставам церкви. Тот же Мазепа <подговаривал>

Мотрю через своего служителя Демьяна, но нам неизвестно -

прежде ли таких <подговоров> было сватовство его или же после, и сватать

ее он начал только после того, как не успел соблазнить без брака.

Как отец Мотри смотрел на сватовство гетмана, показывает то

негодование, с каким он относился об этом в своем донесении государю1.

Как бы то ни было, но, по известию Кочубея, 2 декабря 1704

года Мазепа, находясь в Бахмаче, послал своего служителя Демьяна

в Батурин к Кочубею со свежею рыбой на гостинец и дал Демьяну

тайное поручение предложить Мотре сначала три, потом десять

тысяч червонцев с тем, чтоб она пришла к гетману. Мотря не

соглашалась. Тогда Демьян от имени своего пана просил у нее прядь ее

волос. Через два дня, в день св. Николая, тот же Демьян явился

снова и стал подговаривать Мотрю на свидание с гетманом. В

огороде ее отцовского двора была дыра в частоколе: туда звали Мотрю

1 <…Егда же предаст гробу жену свою, тогда новую изобретает на мя

вражду, прельщая мя, устрашая, моля и смертию прещаше, дабы вторую

дщерь мою девицу ему же восприемлемую от св. крещения духовную

дщерь взяти могл в супружество. Какую диавольским действом возбудити

мне печаль, дабы аз явлен бых всея вселенные законопреступный отец и

маловерный христианин, како бы желание свое исполнити зело о том

мне насилствуя и много шатаяся яве не возмогх>. (Чтения… 1859 г. Т.

I. С. 125.)

607

для разговора с гетманом… Несколько раз были к ней подобные

подсылки. Старый греховодник просил ее прислать ему то рубашку

с тела, то монисто с шеи, посылал ей на гостинец какую-то

книжечку и бриллиантовый перстень.

Между тем положение Мотри в родительском доме стало

несносным: ее мать, как из многого видно, была женщина крутого

и сурового нрава. Уклоняясь от родительских преследований, Мот-

ря убежала к Мазепе. Родители стали бить тревогу. Мазепа не

стерпел укоров Кочубея и отослал Мотрю к родителям с

полковником великороссийского полка Анненковым, находившимся при

гетманской особе. Впоследствии, в письме к Мотри, просил не

гневаться на него за то, что так поступил с ней, иначе ее родители

бесславили бы его; сверх того, и он и она не могли бы

воздержаться и стали бы жить по-супружески, а за это постигло бы

их неблагословение от церкви, и потом она сама бы на него

роптала1. Мазепа сносился с Мотрею через какую-то девку Мелашку2, писал к Мотре разные нежности, уверял, что никого так не любил, как ее, скорбел о злобе ее родителей и просил не изменяться к

нему в любви, сообразно данному ею слову в то время, когда от

него выходила, а он вручал ей такой дорогой перстень, которому

подобного другого у него не было3. Старого гетмана беспокоило, что Мотря, как он узнал, терпела от своей матери, которую он

по этому поводу называл мучительницею. В другом письме он, сожалея, что не может подробно поговорить с нею, дает ей совет

идти в монастырь. Он порывался даже мстить своим врагам, ко-

1 <…Мое серденько! Зажурилемся почувши от девки такое слово же в.

м. за зле на мене маешь и же в. м. при собе не задержалем але одослал

до дому. Уважь сама щоб з того выросло. Першая: щоб твои родичи по

всем свете розголосили, же взяв у нас дочку у ночи кгвалтом и держит

у себе место подложнице. Другая причина же державши в. м. у себе, я

бым не могл жадною мерою витримати да и в. м. так же: муселибисьмо

из собою жити як малженство кажет, а потом пришло бы неблагословение

од церкви и клятва жебы нам с собою не жити. Где ж бы я на тот час

подел. И мне б же чрез тое в. м. жаль, щоб есь на-потом на мене не

плакала>. (Чтения… 1858 г. Т. I. С. 127.) 2 <…Посылаю теперь до в. м. Мелашку, щоб о всем розмовилася с в.

м.; не стережыся ее не в чем, бо есть верная в. м. и мене во всем”. (Там

же.)

3 <…Сама знаешь як я сердечне шалене люблю в. м.; еще некого на

свете не любил так. Мое б то счастье и радость, щоб нехай ехала да

жила у мене, тилко ж я уважав який конец с того может бути, а звлаща

при такой злости и заедлости твоих родичов. Прошу, моя любенко, не

одменяйси не в чом, яко юж не поеднокрот слово свое и рученку дала

есь, а я взаемне поки живу буду, тебе незабуду… Припомни тилко слова

свои под клятвою мне дание, коли выходила з покою мурованого од мене, коли далем тобе перстень диаментовий, над которий найлепшого найдо-

рогшого у себе не маю, же хочь, сяк хочь так будет, а любовь межи

нами не одменится>. (Там же.)

608

торые его с нею разлучали, и только связывает ему руки не кто

иной, как она сама; впрочем, он не станет больше терпеть и

учинит своим врагам такое мщение, какое она сама увидит1. Но

видно, что старик замечал уже в Мотре охлаждение к себе, как

показывают его письма, в которых он делает ей укоры и

припоминает обещания вечной любви.

Мотря, находясь под строгим надзором родителей, тайком

переписывалась с гетманом и в это время доходила до безумия -

металась, плевала на отца и мать, а родители приписывали такие

выходки влиянию чар2. Кочубей писал к гетману, не обличал его

прямо, а только жаловался на судьбу свою. <Делалось ли подобное

с кем-нибудь из тех, которые живали при своих региментарях чи-

новно и не чиновно! – выражался он. – Горе мне мизерному и

всеми заплеванному! Обратилась в грусть надежда моя найти себе

в дочери будущую утеху! Омрачился свет очей моих; обошел меня

кругом мерзостный студ3; не могу прямо смотреть людям в лицо; срам и поношение окрывают меня перед ближними и домашними!

Всегда с бедною супругою своею пяачу от сокрушения>. Мазепа

отвечал ему, что причиною его неприятностей – велеречивая жена

его, на которую надобно бы наложить мундштук, как на лошадь4.

Он припоминает Варвару великомученицу, убегавшую от злого от-

ца^, советует Кочубею воздержаться от мятежнического духа, угрожает, что чрез его и жены его высокомерие он доживет до какой-

нибудь беды^. Кочубей в своем письме к гетману намекнул о блуде; * <…Бодай того Бог з душею розлучить, хто нас разлучает! Знав бы я

як над ворогами помститися, -тилко ти мине руки звязала…. Прошу и

велце мое серденько, яким колвек способом обачься зо мною що маю з

в. м. далей чинити, бо юж болш не буду ворогам своим терпети, конечне

одомщенке учиню, а якое: сама обачиш!..> (Там же.) 2 <…Егда не возмог лестию преклонися к обаянию и чародеянию и

сотвори действом и обаянием еже дщери моей возбеситися и бегати, на

отца и матерь плевати>. (Там же. С. 126.) 3 Т. е. стыд.

4 <…Рачий бы належало скаржитися на свою гордую велеречивую

жену, которую як вижу не вмееш, чи не можеш повстягнути и предложити

тое, же ровний мунштук як на коне так и на кобылы кладут>. (Чтения…

1859 г. Т. I. Дело Кочубея.)

* <Утекала св. в-м-ца Варвара пред отцом своим Диоскором не в дом

гетманский але в подлейшее местце межи овчари и розселины камеыния

страха ради смертного>. (Там же.)

6 <И если же з Бозского презрения теды и всему дому твоему зготу-

валася якая пагуба, то не на кого иншого нарекати и плакати тилко на

свою и женскую проклятую циху>. (Чтения… 1859 г. Т. I. Дело Кочубея.) 20 Заказ 785 609

гетман прикинулся, как будто не понимает этого, и отвечал, что

блудит, вероятно, сам он, слушая жены своей, сообразно пословице

<Где хвост всем заправляет, там голова блудит>1.

Неизвестно, эта переписка между гетманом и Кочубеем, сохранившаяся в деле о Кочубее, происходила ли тогда, когда Мотря

убежала к гетману и находилась в его доме, или уже после того, как

гетман возвратил ее в родительский дом. История с Мотрею

происходила в 1704-1705 годах. Дошедшие до нас черты достаточно

показывают, с одной стороны, старого развратника, прибегавшего к

самым пошлым мерам соблазна, с другой стороны – очень

ограниченное женское существо. Впрочем, все семейство Кочубея не

переставало пребывать как бы в дружелюбных отношениях к Мазепе

и несколько времени после приключения с Мотрею. Кочубей, как

генеральный судья, постоянно находился в приближении у гетмана, участвовал с ним в пирушках, происходивших в гетманских

дворцах то в Бахмаче, то в Гончаровке. Сам гетман посещал

по-приятельски Кочубея, пировал у него и вел с ним и с его женою

интимные разговоры, которые потом послужили в числе материалов

для доноса. Когда гетман выступал в поход, то оставлял Кочубея, как генерального судью, в Батурине вместо себя наказным

гетманом, следовательно, временным хозяином и правителем всей

Украины. Так было в 1706 и 1707 годах.

В одно из таких наказных гетмакств Кочубея, в августе 1707

года, проходили через Батурин монахи Севского Спасского

монастыря, возвращавшиеся из Киево-Печерской лавры, куда ходили на

богомолье. Они сели отдыхать на скамье близ шинка, построенного

на базаре, который располагался тогда за земляным валом батурин-

ского замка. Какой-то козак сказал им, что наказной гетман

Кочубей очень милостив к странникам и щедр на подаяние. Монахи

пошли в церковь к вечерне и встретили там жену Кочубея; они

подошли, поклонились ей и получили любезное приглашение

ночевать во дворе у Кочубея. Это было накануне воскресного дня. В этот

день гостеприимный хозяин оставил их у себя обедать; после обеда, по стариковскому обычаю, Кочубей лег спать, а монахи часа два

погуляли в роще, находившейся близ двора, потом пришли в дом.

Кочубей и жена его обдарили их холстом, полотенцами, деньгами

и дали пирог на дорогу. Но когда монахи, собираясь уже в путь, стали прощаться с хозяевами, Кочубей упросил их остаться еще

одну ночь ночевать. Наутро, в понедельник, они вместе с Кочубеем

и его семьею отстояли заутреню и обедню, потом один из монахов, 1 <…А що взменкуешь в том своем пашквильном письме, того я не

знаю и не розумею, хиба сам блудишь, коли жинки слухаешь, бо поспо-

лите мовят: . (Чтения… 1859

г. Т. I. С. 131.)

610

по имени Никанор, был приглашен в сад, где застал Кочубея с

женою, но без детей. В саду был разбит шатер. Туда ввел хозяин

монаха. Там находился в черных рамах образ Пресвятой Богородицы, писанный на полотне. <Можно ли тебе верить? – сказал

Кочубей. – Хотим с тобой говорить тайное, – не разнесешь ли?> Монах, глядя на образ, перекрестился и уверял, что никому не объявит

поверенной ему тайны. Тогда Кочубей и жена его стали бранить

Мазепу, говорили, что он беззаконник, хотел жениться на их дочери -

своей крестнице, но когда она на то не согласилась, то зазвал ее к

себе и насильно осквернил блудом.

В это самое время позвали Кочубея слушать челобитчиков, приходивших к нему, как к исправляющему обязанность гетмана.

Жена его, прогуливаясь с монахом по саду, рассказала ему еще кое-что

про гетмана. Кочубей, кончив свои дела с челобитчиками, позвал в

дом монаха, отдал ему дары и поручил просить приехать к нему