Текст книги "Руина, Мазепа, Мазепинцы"

Автор книги: Николай Костомаров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 68 страниц)

киевским воеводою Шереметевым через отправленного последним

старца Киево-Кирилловского монастыря Иезекииля, обличал перед

ним коварство епископа Мефодия и расточал уверения, что все

правобережное козачество желает поступить под державную руку

великого государя. В это время, будучи с монахом Иезекиилем

наедине в шатре своем, Дорошенко вынул из ножен саблю и говорил: <не зарекаюсь этою саблею перевернуть весь Крым вверх ногами, как дед мой с четырьмя тысячами весь Крым в ничто обернул, а

Калга еще у меня в руках!> Произнося эти слова, Дорошенко

скрежетал зубами и продолжал: <я пойду за Днепр войною, только не

против царских ратных людей, а против своего нового недруга

Суховеенка, поставленного ханом в гетманы. У него печать от

крымского хана не такая, какая всегда была в Запорожском Войске -

человек с мушкетом: у него на печати – лук да стрелы. Вот я и

пойду на сокрушение этого лука и этих стрел, не все запорожцы за

Суховеенком, а только одна половина их, другая – за мною!

Писали ко мне те запорожцы, что не хотят Суховеенка в гетманы: просят, чтобы я шел к Днепру, где соберется чернецкая рада, а они Сухо-

веенковы стрелы и лук его изломают!> Отцу Иезекиилю передавали

. козаки, будто Дорошенко так разозлился на крымского хана за

ласку к Суховеенку, что приходившего к нему посланца от салтана

Калги бил по щекам и говорил: <ск$жи своему салтану или

шайтану – ему то же будет, что тебе>. К Дорошенку приходили тогда

очень не милые для него вести: говорили, будто Суховеенко, по

своем избрании, посылал к турецкому падишаху просить

подтверждения в своем достоинстве; говорили даже, что Суховеенко сам

принял ислам. Но эти слухи ничем пока не подтверждались.

Левобережная Украина, тотчас после удаления Дорошенка, опять начала склоняться к примирению с Москвою. Ромоданов-

133

скнй, как только узнал, что с Дорошенком биться ему более не

приходится, двинулся к Нежину. Враждебные московской власти

козаки в то время добывали нежинский замок, где, запершись, сидел воевода Ржевский, и убежали, когда увидали за собою силы

Ромодановского, а за козаками вслед разбежались и нежинские

жители, и оставили <место> пустым. Ратные люди сожгли <место>.

Ромодановский двинулся к Чернигову, преследуя Многогрешного, оставленного от Дорошенка наказным гетманом. Наказный гетман

с часу на час ждал, к себе обещанной Дорошенком помощи, посылал к нему гонца за гонцом и, наконец, как он сам после

говорил, получил, уже дошедши до Чернигова, от Дорошенка

ответ: <обороняйтесь сами>.

Ромодановский с войском пришел к Чернигову; государевы

ратные люди уже зажгли крайнюю часть Чернигова, так

называемое <нове место>, и беспокоили гранатами средину, носившую

название <етаре место>. Тут Демьян Многогрешный послал Ромо-

дановскому сказать, что не будет биться и сдает Чернигов.

Ромодановский отнесся к предложению дружелюбно, выпустил

Многогрешного с его козаками, а сам вошел в Чернигов и соединился

с Толстым, освобожденным таким образом от долгой осады.

Демьян Многогрешный ушел в Седнево; там свиделся он со

стародубским полковником Рославцем или Рославченком. Между

ними был брошен первый зародыш примирения с Москвою. Оно

развилось вслед затем таким путем. В Гадяче между

малороссиянами, которых Бруховецкий держал в заточении, был родной

брат Демьяна Многогрешного, Василий; его держали в тюрьме в

Гадяче за то, что он вогнал в гроб побоями жену свою, а за

Неделю до своей смерти Бруховецкий отправил его в местечко

Веприк. Начальствовавший в Гадяче после Бруховецкого Андрей

Дорошенко призвал Василия Многогрешного к себе и велел ехать

к гетману Дорошенку, который тогда, тотчас после убийства

Бруховецкого, . шел в поход под Котельву. Но Василий Многогрешный

сообразил, что заднепровский гетман ополчается против Москвы, а с Москвою не сладит, и тогда нехороша станется с теми, о

которых откроется, что они враждовали с Москвою. Вместо того, чтоб ехать к гетману Дорошенку, Василий поехал в Никольский

монастырь, находившийся между Коропом и Сосницей, и на пути

своем в Короле съехался с Матвеем Гвинтовкою, который, по

приказанию Бруховецкого, сидел в тюрьме в Нежине, а после

убийства Бруховецкого освободился и уезжал в Короп. Оба, Василий

Многогрешный и Матвей Гвинтовка, посоветовались между собою

и нашли, что всего лучше и безопаснее вернуться на прежний

путь и помириться с Москвою. Они отправились к Демьяну в

Седнево и узнали, что Демьян так же думал, как и они. Поехали

в Новгород-Северский вместе с Демьяном; туда съехались и не-

134

которые другие старшины левобережной Украины. В том же

городе жил архиепископ Лазарь Баранович, человек очень

уважаемый не только в Малороссии, но и во всей России.

Демьян Игнатович собрал раду и говорил на ней: <Дорошенко

нас всех покинул, не присылает обещанной помощи и едва ли

следует нам на него полагать какие-нибудь надежды. Остается

обратиться к милосердию царского величества, а иначе москали

разорят весь малороссийский край и оборонять нас никто не

станет. Прежде же надобно выбрать между нами старшего, наказного

гетмана, чтоб он от всех завел сношения с Москвою>.

По известию украинского летописца, это совещание

происходило в запертом дворе, который охраняла наемная компания охот-

никоВ; служивших у Демьяна, одна из таких, которые в это время

начали держать козацкие полковники на свой счет мимо Козаков

тех полков, которых полковниками они считались. Это

обстоятельство, по известию летописца, способствовало тому, что

бывшие на раде старшины угождали самому Демьяну. Они стали

просить ?го принять на себя звание старшого. Демко

отговаривался и отказывался, по замечанию того же летописца, точно так, как старая девка отказывается от хорошего жениха. Демьян

согласился, как будто уступая воле других, хотя никто, как он же

сам, направил тогда всех по своему желанию.

Новый нареченный гетман начал носить звание гетмана Се-

верского; первым шагом его было обратиться к архиепископу

Лазарю Барановичу и просить взять на себя посредничество между

виновною, но кающеюся Малороссиею и московскою властью.

26-го сентября из Седнева Демьян Игнатович писал к

архиепископу Лазарю, что если государь изволит простить все, что

за подущением Бруховецкого случилось, и прикажет вывесть

своих ратных людей из Переяслава, Нежина и Чернигова, то козаки

со всею Малороссиею левой стороны Днепра готовы поклониться

царю-государю и служить по его указу. По этому письму Демьяна

Лазарь Баранович послал к государю Алексею Михайловичу

грамоту, сочиненную с чрезвычайно цветистою риторикою, какою

отличались все писания этого духовного мудреца своего века.

Смысл его послания к царю был таков: он просил пощады и

прощения козачеству и замечал, что <род сей (козаки) хотя

строптив, но с усердием работает, не щадя живота своего, если кому

служить захочет>. Это такой <род>, который более всего дорожит

свободою и <по нужде не воинствует>. Представляют тому пример

ляхи: пока им работали козаки, то ляхи под Хотином и в других

местах совершали славные дела, а когда ляхов оставило Войско

Запорожское, тогда ляхи в нищету пришли.

На это прошение последовала тотчас милостивая царская

грамота. Изъявлялось согласие государя принять в прежнюю милость

135

кающихся. Демьян Многогрешный, получивши через Лазаря Ба-

рановича в таком смысле ответ, писал архиепископу снова, что

козацкое войско благодарит за милость, но всетаки объявляет, что хочет быть в подданстве у московского государя не иначе, как на основании статей, составленных при Богдане

Хмельницком, и с тем, чтоб государь велел вывести своих ратных людей

из малороссийских городов. При этих условиях Демьян давал обет

щание сманить в подданство царю не только левую сторону

Днепра, но и правую. Затем отправлены были в Москву посланцами

брат Демьяна, Василий, и Матвей Гвинтовка. Выбрали, как видно, нарочно таких, которые терпели гонение от Бруховецкого.

После объяснений, которые имели эти лица в Москве, была

прислана от государя грамота к Лазарю Барановичу, от 9-го

ноября. Царь, видя обращение наказного гетмана Демьяна

Многогрешного и стародубского полковника Петра Рославченка, жаловал

Козаков и все поспольство левой стороны Днепра и отпускал им

вины, содеянные по наваждению клятвопреступника и изменника-

Бруховецкого, если только они принесут <царской богохранимой

державе покорение истинное, а не превратное>.

Между тем Дорошенко, отправивши за Днепр своего брата

Григория, остановился идти туда сам, когда до него дошло

известие, что Демьян, которого он оставил своим наказным гетманом, переходит с козаками на царскую сторону. Приходилось Доро-

шенку таким образом бороться разом и против Суховеенка, подставленного запорожцами и нашедшего себе опору в Крыму, и

против Демьяна и всех его сторонников, покорявшихся

московскому государю. Приходилось Дорошенку вывертываться между

Москвою, Польшею и Крымом. Дорошенко стал льстить

московской стороне, уверять, что -желает поступить под царскую руку.

Он писал боярину Шереметеву, что, видя дружбу и союз между

московским государем и польским королем, хочет он жить с ве-

ликороссиянами в любви и братской дружбе наипаче прежнего, уверял, что он уже отлучился от татар и их побивает, и что если

он ходил за Днепр, то поступал так по просьбе полковников для

избавления их от изменника Бруховецкого, а под Котельву ходил

он потому, что боярин Ромодановский стал теснить этот город: он, Дорошенко, только освободил Котельву, но не преследовал

царской рати; если же народ на левой стороне Днепра, свергнувши изменника Бруховецкого, признал его гетманом, так это

надобно приписать воле Божией. Дорошенко, в заключение, просил боярина не посылать ратных людей на малороссийские города

и оставаться с ним, гетманом, в дружбе и согласии. Шереметев

отписывал Дорошенку двусмысленно: отчасти притворялся, будто

верит ему, отчасти же доказывал ему неосновательность его

уловок. Посланный Дорошенком брат его, Григорий, избрал себе ме-

136

стопребыванием Козелец. Шереметев отправил к нему ротмистра

Рославлева убеждать Григория принести присягу царю на

верность, так как сам Григорий первый о таком желании написал

боярину. На убеждения Рославлева Григорий сказал: <с какой

неволи мне присягать? Я вольный человек, летаю как орел сизый>.

– Да ты же писал к боярину, – заметил Рославлев.

– Писал, – отвечал Григорий, чтоб он с нами задоров не

начинал. За что у нас не ладится? За наши козацкие вольности, за

то, что нас в подданство привести трудно! Мы за свои вольности

все до последнего человека помрем, а вот, коли великий государь

изволит своих воевод и ратных людей из малороссийских городов

вывесть, тогда – иное дело. Мы в послушании великому государю

быть рады, и Войско Запорожское Московскому Государству -

каменная стена.

На переписываясь с Дорошенками, Шереметев сносился также

и с поляками, враждебно относившимися к гетману Дорошенку, пригласил польской службы полковника Пиво-Запольского и

послал его вместе с отрядом царских ратных людей на городки, признававшие Дорошенка; посылал Шереметев письма и к бело-

церковскому коменданту, которые попадали в руки козакам

Дорошенка, и по этим письмам Дорошенко упрекал боярина, что

он ищет пагубы Дорошенку и его козакам. Таким образом, с

обеих сторон Дорошенко и Шереметев делали друг другу пакости

при сохранении видимого дружелюбия в своей переписке.

Митрополит Иосиф Тукальский играл тогда роль посредника, уверял

Шереметева, что Дорошенко поступил как истинный раб обоих

монархов, <освобождая христиан от пагубы, а царских ратных от

великих орд соблюдая>, и давал московскому боярину советы

отдать Киев не ляхам, гонителям православной веры, а Войску

Запорожскому. На э*то боярин отвечал: <мы не отдадим Киева никому

и не выступим из него, пока душа наша в теле>.

Дорошенко препроводил Шереметеву перехваченное письмо

Мефодия к Бруховецкому, обличавшее недоброжелательство

епископа к Москве и стачку с изменником гетманом. Любопытное

это письмо, послужившее главнейшею уликою против Мефодия, гласило так:

<Для Бога не плошайся, милость твоя. Вижу, идет дело не о

ремешке, а о целой коже нашей. Чаять, тот честный Нащокин к

тому привел и приводит, чтоб вас, купно же и нас с вами вместе, взяв за шею, выдать ляхам. Почему ведать: не на том ли и присягал

себе? Якож и много знаков таких, что о нас торгуются, – лучше-б

нас не манили, нежели так с нами лестно поступать. И впрямь в

великом остерегательстве живи, да и запорожцы всячески удовляй, а буде сколько запорожцев вышло, ими укрепляйся, а сверх того, и

те городы, порубежные, людьми своими досмотри (т. е. людей своих

137

там расположи), чтоб больши Москва (великороссияне) их не

засели. И’сей мой таков совет занеже утопающий за бритву емлется>.

Далее Мефодий в письме своем советует Бруховецкому послать

Дворецкого под предлогом какого-нибудь войскового дела

посланцем к царскому величеству, чтоб он там проведал о замыслах

Нащокина и московских бояр. <И то не добрый знак, – продолжает

Мефодий, – что Шереметев самых бездельных ляхов любовно

приемлет и их потчивает, бедных людей мучит, а ляхов удовольствова-

ет, из пушек стреляет, а Козаков, хоть бы какие честные люди, за-

лядских собак не почитает и, сверх того, еще похваляется на коза-

ков неслушно, как мне Дворецкий рассказывал, да и с Дорошенком

ссылается, а ты ни о чем не ведаешь. Также разумею, что о сем с

тобою не ссылаются, а слышу, Тяпкин с Дорошенком имеют

съезжаться негде: Бог весть, что все не нам ли на зло>. Далее Мефодий

советует Бруховецкому беречься Нащокина и не отваживаться

ехать к нему, хотя бы тот и приглашал к себе гетмана. Поручая

посланцу своему пану Романовскому словесно изъяснить гетману

подробнее важное дело, Мефодий в конце своего письма говорит: <я

свою мысль тебе объявляю, что мне моя отчизна мила. Храни Боже, чтоб ляхам, взявши нас за шею, имели отдавать, также и к Москве

водити. Лучше смерть, нежели зол живот. И ты буди остерегателен, чтобы, храни Боже, не похотели и тебя, как покойного Барабаша, в казенную телегу замкнув, вместо подарка, ляхам отослати>.

Препроводивши это письмо, Дорошенко писал Шереметеву: <Мефодий был главным заводчиком всякого зла. Он подустил и

умершего Брухов’ецкого на измену, хоть он теперь клянется Богом, будто не знал, не ведал; но так говорит он, не надеясь на себя

довода и свидетельства, а вот собственное рукописание обличает

его; пусть же правда неправедному посрамляет очеса>.

Мефодий был тогда в Киеве, а попал туда следующим путем.

Как мы видели, он проживал в Нежине. Когда началось

волнение и пришла весть в Нежин, что в Прилуках воевода сдался

восставшим козакам, Мефодий намеревался ускользнуть в Киев, чтобы перед московским правительством показаться

непричастным поднятому волнению, которого исхода он еще не мог знать.

Его туда не пустили. Тогда Мефодий собрался уехать в свою

маетность Ушню; козаки проводили его туда по его же воле, хотя

он тогда прикидывался, будто невольно едет и уступает силе.

Когда Мефодий выезжал из Нежина, в то время нежинский воевода

Ржевский стоял на городской стене, и епископ с ним простился

знаками. Не успел Мефодий отъехать от Нежина нескольких

верст, как до него стали долетать звуки начавшейся свалки между

малороссиянами и великорусскими ратными людьми. Не долго

довелось сидеть епископу в своей маетности. Демьян

Многогрешный взял его оттуда вместе с детьми и привез в Чернигов; там

138

епископ сидел четыре недели за караулом: в это время сын его

был послан к митрополиту Тукальскому и к Дорошенку с

отцовским письмом1. Едва сын епископа прибыл в Чигирин, как его

там посадили в тюрьму и содержали под строгим караулом: в

Чигирине епископа так же не любили, как и в городах

левобережной Украины.

Из Чернигова Многогрешный отправил епископа в Седнево, pi там пробыл епископ до того времени, как Дорошенко предпринял

свой поход на левый берег Днепра. Остановившись под Пирятином, Дорошенко вместе с Тукальским отправили за епископом игумена

Чигиринского и полковника Петрановского. Эти лица привезли

епископа в стан Дорошенка2. Епископа, по повелению Дорошенка, отвезли в Чигирин и поместили под караулом в монастыре, а детей

его чернецы и челядники отвезли к митрополиту Тукальскому в

город. На другой день после его невольного водворения Тукальский

прислал потребовать от него архиерейскую мантию. <Велел тебе

сказать митрополит>, сообщил ему присланный чернец, <ты быть

епископом недостоин, первое за то, что принял рукоположение от

московского патриарха, второе за то, что московскому царю

служишь и не хочешь добра гетману Дорошенку и митрополиту

Иосифу, а те, что хотят нам добра, пишут к нам и благословения от

митрополита просят давно уже; так поступают и архиепископ

Лазарь Баранович, и Печерского монастыря архимандрит, и все

игумены киевских монастырей. Ты же так не поступаешь и за то сана

своего недостоин!> Так рассказывает о своих похождениях сам Ме-

фодий; но его показаний нельзя принимать с совершенным

доверием, в особенности там, где он выставляет себя сторонником

московского’ государя, преследуемым за верность этому государю; после

неудачи замысла Бруховецкого, епископу оставалось притворяться

доброжелателем Москвы.

Из Чигиринского монастыря отослали Мефодия в Уманский

монастырь и положили содержать его там под стражею. Но черный

поп Митрофан и архидиакон Лаврентий, принадлежавшие к штату

епископа, взяли у епископова сына 20 червонных, прибавили своих

40 р., и на эти деньги купили лошадей и экипаж. Выпытавши, каким окольным путем безопаснее пробраться до Киева, и заранее

уговорившись с епископом, они подъехали ночью к монастырю, где

1 Если дать веру показанию самого епископа, то в этом письме было

увещание не помогать Бруховецкому против царских ратных людей.

2 Если верить собственным заявлениям Мефодия, Дорошенко начал

убеждать его отстать от московского царя и соединиться воедино с

Войском Запорожским. <Как же нам быть без хана?> – сказал, будто бы, Мефодий. – <У нас>, – сказал ему Дорошенко, – <есть паны: хан

крымский и султан турский, а под властью царя московского и короля

польского не хотим быть>.

139

содержался Мефодий: тот напоил допьяна чернецов, которые его

стерегли; ночью, как эти стражи уснули, тихонько вышел Мефодий

из монастырской ограды и сел в приготовленный для него экипаж.

Он благополучно добрался до Киева и явился к Шереметеву, как

бедный пленник, убежавший из неволи, которую потерпел за

верность царскому величеству. Чтобы оправдать свою верность, первым его делом было оговорить киевских духовных: архимандрита

печерского Иннокентия Гизеля, игуменов монастырей: Николаевского – Алексея Тура, Михайловского – Феодосия Сафоновича, Кирилловского – Мелетия Дзика, Братского – Варлаама

Ясинского, Выдубицкого – Феодосия Углицкого, Межигорского – Иоанна

Станиславского и, кроме них, киевского войта со многими

мещанами; на всех на них доносил Мефодий, будто бы у них велись

сношения с Дорошенком и с митрополитом Тукальским. Все

оговоренные отвергли взведенные против них обвинения; духовные лица

объяснили, что у них были сношения с Дорошенком единственно

по поводу монастырских маетностей, находившихся на правой

стороне Днепра, и притом велись с разрешения воеводы; все они

заявили тогда, что, напротив, беспорядки и смятения в Малороссии

возникли с той поры, как Мефодий воротился из Москвы и отдал

дочь свою за гетманского племянника. Мефодий из обвинителя и

доносителя поставлен был в положение человека, которому

приходилось защищать самого себя от обвинений. Шереметев сделал

допрос Мефодию. Епископ всеми увертками доказывал свою

непричастность к измене, а самое свое сближение с Бруховецким

объяснял тем, что он в этом случае исполнял волю государя, повелевшего ему помириться с гетманом. На Мефодия показывал еще

голова московских стрельцов Лопатин, что, будучи в Нежине, он, Лопатин, вместе с нежинским воеводою, слыхал от Мефодия

недобрые речи. Шереметев нашел, что ему, воеводе, как человеку

мирскому, неприлично устраивать лицу, носящему духовный сан, очную ставку с Лопатиным. В это время пришла к Шереметеву

отписка Дорошенка вместе с письмом Мефодия к Бруховецкому.

Шереметев раздражился против Мефодия тем более, когда в письме

епископа были оскорбительные отзывы о самом Шереметеве.

Киевский воевода приставил к епископу караул. Вскоре после того

сотники и стрельцы, стоявшие на карауле, доносили, что Мефодий

рассказывает, будто, по наущению Дорошенка, польский король не

велит пропускать по Днепру хлебных запасов для царских ратных

людей в Киев. Спросил о том воевода Мефодия; тот показал, что, напротив, стоявший тогда у него на карауле ротмистр Сонцев

говорил ему об этом еще в Чернигове. Тогда боярин Шереметев

сообразил, что если разойдется между людьми слух о таких речах

Мефодия, то произойдет <великое сумнительство>, и ратные люди не

станут надеяться прибытия себе продовольствия. Шереметев ре-

140

шился отправить Мефодия в Москву и доносил в Малороссийский

приказ, что в сказках своих киевских монастырей игумены, а также

киевские войт и бурмистры объявили, что бунты в Украине

начались с тех пор, как Мефодий сошелся с Бруховецким, и потому он, Шереметев, опасается, чтобы епископ в Киеве каких-нибудь бунтов

не завел, и отправляет его к великому государю.

Мефодия в Москву повез стрелецкий голова Иван Мещеринов

водою по Днепру. Когда он со своим узником прибыл в Старый

Быхов, быховский комендант польской службы сказал ему: <я

служу одинаково, как своему государю королевскому величеству, так

и твоему – царскому величеству, и должен остеречь тебя – не езди

на Могилев: в Могилеве мужики своевольные, епископа у тебя

отобьют. За день до приезда его двое чернецов из Киева пробежали на

двух лошадях в Могилев, чтобы взбунтовать народ и побудить от-, бить епископа>. Мещеринов повез своего узника через Чаусы, и сам

Мефодий сказал ему так: <Бог до вас добр, что вы на Могилев не

поехали, увидели бы сами, что бы с вами в Могилеве учинилось>.

Привезли Мефодия в Москву. Подвергли его допросу. Он ничего

не сказал на себя. Его отправили на заточение в Новоспасский

монастырь. Тем и покончилась историческая роль этого человека.

II

Беседа гетмана Дорошенка с посланцем Шереметева

Подымовым. – Ответ Шереметева. – Феофил

Бобрович в Гадяче. – Переговоры его с Андреем

Дорошенком. – Универсал Бобровича. – Отъезд его

в Москву. – Три претендента на гетманство. -

Нападение Суховеенка на Дорошенка. – Серко

поражает Суховеенка. – Усиление Дорошенка. -

Всеобщее нежелание малороссиян иметь у себя воевод

и царских ратных людей. – Протопоп Симеон

Адамович. – Козни его пред московским

правительством. – Доносы.

17-го ноября 1668 года прибыл к Дорошенку от Шереметева

подполковник Гаврило Подымов для разговоров. Он должен был

предложить Дорошенку, чтоб тот составил и прислал статьи, на

каких желал быть гетманом под рукою царя в левобережной

Украине.

<Я>, сказал Подымову Дорошенко, <сердечно желаю со всеми

городами обеих сторон Днепра быть под высокодержавною рукою

его царского величества, но только так, чтоб во всех городах и

левой и правой стороны воевод и царских ратных людей не было, чтобы в городах везде управляли полковники и старшины козац-

кие, и Белой-Церкви быть под моею гетманскою властью. Если

же в городах будут воеводы, то нам быть в подданстве у великого

государя никаким образом невозможно. Под королевскою же ру-

141

кою быть мы никак и ни за что не хотим: лучше нам быть под

бусурманами. Пусть будут воеводы и царские ратные люди только

в одном Киеве, оттого, что Киев нам самим удержать невозможно; а Киев бы великий государь по нашему челобитию изволил

непременно принять под свою высокую руку, а не отдавал бы его

королю и всем сенаторам, чтоб не было церквам поругания, а

христианам великой налоги; понеже всего малороссийского края

и духовные и мирские люди в одно говорят: за Киев стоять будем

и умирать, а полякам Киева не отдадим. Да в Польше теперь и

короля нет!>

Подымов заметил, что поступлению гетмана под царскую руку

мешает его дружба с татарами. На это гетман сказал: <была у

нас прежде с ними приязнь и присяга, но с их стороны увидали

мы неисправление: они брали -в полон жителей малороссийского

края; за это и мы станем их побивать>.

Гетман послал к Шереметеву с писарем войскового судьи Оли-

шевским временные условия союза: воеводы и ратные царские

люди могут оставаться, но только до времени, живя в мире и

любви с козаками и похмогать им против бусурман и

своевольников; в числе последних Дорошенко указал на Дмитрашку Райча, который с своим Переяславским полком передался на сторону

Суховеенка.

<Удивительно мне, – говорил Шереметев Олишевскому, -

чего это хочет гетман Петр Дорофеевич? Какое из того добро выйдет, когда воевод и ратных людей в городах его царского величества

не будет? В нынешнее шаткое время, При воровстве

переяславского полковника Дмитращки Райча, который сошелся с татарами, еслиб не было в Переяславе воеводы и ратных людей, давно бы

достался Переяслав татарам, и вам бы всем из Переяслава от

татар было великое утеснение: бусурмане по своему желанию всех

вас до ссущего младенца загнали бы в Крым! Воеводы и ратные

люди посланы от великого государя для обороны края, они бу-

сурманов не раз побивали>.

Олишевский сказал: <гетман Петр Дорошенко для того просит

вывести воевод и ратных людей, что в прошлых годах королевское

величество велел из Корсуни, Умани, Чигирина ратных людей

вывести и тем жителей малороссийского края увеселил>.

– Да, – заметил иронически Шереметев, – видели мы это

подлинно; в прошлом году, как только Чигиринский комендант

из города вышел в Польшу, так гетман собрал татар и пошел с

ними на Польшу, и многие города и села и деревни разорил.

Опасно, чтоб и у нас, на левой стороне Днепра, того же не

случилось, если воевод и ратных людей выведем.

Вслед затем Шереметев послал того же Подымова к Демьяну

Многогрешнохму уверить его от имени киевского воеводы, что ника-

1-42

ких нарушений козацких вольностей от царского величества не

было, как вымышляли изменник Бруховецкий с архиереем Мефодием

и Ваською Дворецким, что если были воеводы и ратные люди в

малороссийских городах для обороны малороссийских жителей от

бусурман, так это делалось по челобитию его ж, вора и

клятвопреступника Ивашки Бруховецкого, а коли из того что противное

сталось, то всетаки сталось то через него и по его челобитию.

Последовала Демьяну Многогрешному и царская грамота от 1-го декабря: государь убеждал наказного северского гетмана <не верить бого-

сварным прелестям Суховеенка и его союзника Калги-салтана, но

побивать где возможно богопротивных агарян и не слушать пусто-

душных слов плутов, когда они, ревнуя изменникам, учнут добрых

людей возмущать воровскими вымыслами.

Почти одновременно, как вел Дорошенко сношения с

Шереметевым, были у него другим путем посредствующие сношения

с московским правительством через русского шляхтича Феофила

Бобровича. Этот шляхтич по царскому указу вел их в Гадяче

чрез посредство гетманского-брата Андрея. Главное требование

гетмана Дорошенка, сообщенное через брата его Андрея, было

такое же, как и в сношениях гетмана с Шереметевым: чтоб в

малороссийских городах не было воевод и царских ратных людей, но на этот раз не исключался и Киев, тогда как в сношениях с

Шереметевым Дорошенко допускал в этом городе воевод. Андрей

Дорошенко от имени своего брата говорил Бобровичу: <по нашему

извечному обычаю, где живут козаки, там не должно быть воевод; в большом городе – полковник, в меньшем – сотник или атаман, а над всенародьем – войт. Если царь это примет, то гетман тотчас, пойдет в поход на соединение к Ромодановскому по царскому

указу. Мы не так, как прежние гетманы: не хотим от государя

вымогать денежной и соболиной казны; служить хотим вечно и

быть готовыми против всякого государева недруга, за одни только

за свои вольности, а из царской казны не хотим брать ни копейки.

С поспольства же сами будем отбирать подати и посылать

государю. Под властью Польши быть ни за что не хотим и просим, чтоб Киева не отдавали полякам>.

И все козаки в Гадяче особенно горячились за Киев: <Киев -

кричали они – наша матерь! Своими головами ляжем, а Киева

королю не отдадим! Будет великий государь велит из Киева своих

ратных вывесть, так мы и сами его отстоим, а Киевом ляхам не

владеть>.

– Мы этим перемирия меж государями не нарушим, если от

ляхов станем выбиваться, – говорил Андрей Дорошенко. – Пусть

великих монархов послы съезжаются и договариваются о вечном

покое, а гетман будет просить, чтоб великий государь не уступал

Киева в сторону королевскую; если ж упором ляхи придут к Киеву

143

и в Украину, станем обороняться саблею. В те поры ляхи станут

скорее с царским величеством мириться и сердце их Бог так

смягчит, что они и сами от нас отступятся.

После таких переговоров Феофил Бобрович разослал 23 ноября

в малороссийские города универсал духовного и мирских чинов

людям, убеждая народ оставаться в верности царю, не поддаваться

на прелесть врага Суховеенка, а держаться Дорошенка. Вслед

затем он уехал в Москву хлопотать о подкреплении вольностей

Войску Запорожскому.

Итак, после уничтожения Бруховецкого на левой стороне

Днепра явилось разом три искателя гетманского достоинства: Дорошенко, Многогрешный и Суховеенко. Первые два домогались

получить гетманскую власть от руки царя. Если бы Дорошенку, бывшему уже гетманом на правой стороне Днепра, удалось

получить гетманство на левой, то этим сама собою фактически па-‘

рализовалась бы сила Андрусовекого договора. Обе стороны

Украины, разделенные этим договором, соединились бы снова

воедино. Дорошенко был бы разом подданным двух государей: польского короля.по гетманству на правой стороне и московского

царя по гетманству на левой. Явление было бы странное, а между

тем оно было близко к осуществлению; но еслиб оно

осуществилось, то, конечно, не могло бы иметь никакой прочности. Едва

ли бы согласились на это поляки, а если бы и согласились в

виду каких-нибудь тайных надежд, то всетаки такое явление

стало бы источником новых беспокойств и войн. У малороссиян

накипело чересчур много ненависти к полякам, и народное

восстание, еще не угасшее вполне, разгорелось бы снова на правой

стороне, а левобережные козаки, подчиненные одному гетману с

правобережными, стали бы содействовать своим

соотечественникам; не мог бы оставаться в этой народной борьбе безучастным

и Дорошенко, как правитель края на обеих сторонах Днепра; втянулось бы в эту борьбу и Московское Государство, хотя бы и