Руина, Мазепа, Мазепинцы

Текст добавлен: 6 октября 2016, 04:06

Текст книги "Руина, Мазепа, Мазепинцы"

Автор книги: Николай Костомаров

Жанр:

Публицистика

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 68 страниц)

Назад к карточке книги

правительство хочет изменить прежний способ обращения с Дорошенком.

Самойлович взял на свой страх смелость задержать Деримедон-

това и написал в Приказ представление, что с Дорошенком не

следует обращаться так уважительно и вовсе не посылать в Чи-

гирин для отобрания у него там присяги, а привести Дорошенка

на сю сторону, хотя бы и военною силою. По таким

представлениям гетмана указано было снова поступать сообразно указам

покойного государя и приглашать Дорошенка на левую сторону

для произнесения присяги перед князем Ромодановским и

гетманом Самойловичем.

Тогда гетман и боярин Ромодановский опять начали посылать

к Дорошенку гонцов одного за другим, повторяя приглашение

ехать на левую сторону, присягнуть и сдать свое гетманство

Самойловичу. Дорошенко под разными предлогами увертывался: то

говорил, что ожидает возврата посланцев своих из Москвы, то -

что нельзя ему оставить Чигирина из опасения неприятельского

нашествия, то, наконец, что не может сдать булавы без войсковой

рады и т. п. Посланцы, посылаемые к нему, замечали, что он

как бы издевался. При одном, например, он, упомянувши об

отправке санджаков в Москву, сказал: не велика потеря для

султанского величества какое-нибудь портище тафты!> Другой, приезжавший к Дорошенку от князя Ромодановского, приглашенный

к обеду, был свидетелем такой сцены. За столом сидели

оставшиеся при Дорошенке старшины, какой-то приехавший от

Самойлов ича игумен и запорожцы, прибывшие из Сечи. Когда гости

подпили, запорожцы стали убеждать Дорошенка не отдавать

булавы гетману-поповичу.

Дорошенко налил вина и возгласил:

296

– На том пью перед вами, что мне гетману Самойловичу

булавы не отдавать! Войско мне булаву дало – войску я и отдам

ее назад! Кому захотят, тому пусть и передадут!

– Мы булавы никогда не отдадим, – сказал обозный Бере-

жецкий, – а станет у нас силою ее попович отнимать, так будем

за нее биться.

– Пане гетмане! поезжай с войсковыми клейнотами и с

булавою к нам на кош! – сказали запорожцы.

Дорошенко обратился к игумену, который до сих пор не

вмешивался в разговор, и промолвил:

– Скажите гетману Самойловичу, что Петро Дорошенко своих

клейнотов и булавы ему никогда не отдаст!

Игумен продолжал молчать. К концу обеда Дорошенко

разгорячился и, обратясь к запорожцам, сказал: – Панове товарищи, не выдавайте меня, как донцы Стеньку

Разина выдали; пусть донцы своих выдают, а вы не выдавайте!

– Не выдадим, ни за что не выдадим! – восклицали

запорожцы.

Желая, однако, показаться перед Ромодановским верным

доброжелателем московского государя, Дорошенко послал к боярину

письмо, полученное из Турции от Ибрагима-паши. В этом письме

изъявлялось удивление, что Дорошенко давно ничего не пишет, и в Турции не знают, что происходит в Украине. <Носятся у нас

слухи, – писал турок, – будто ты, согласившись с плутом

Серком, склонился на обман, спятил с ума и отступил от нашего

храброго, могущественнейшего государя. Если точно так ты

поступил, то верить тебе уже впредь нельзя, и храбрый, непобедимый, Могущественнейший, грозный государь наш пошлет на тебя

свои войска. Тогда покаешься, да уж не вовремя; если же хочешь

быть с нами по-прежнему, пиши ко мне в Бабу>.

Самойлович весною послал было к Чигирину сильный козац-

кий отряд под начальством черниговского полковника Борковского, но должен был отозвать его, получивши царский указ не

принимать против Дорошенка слишком суровых мер. Самойлович, зная, что Дорошенка к непокорности побуждает Серко, запретил из

Малороссии возить в Запорожье хлебные запасы: это средство у

гетманов всегда было уздою, сдерживавшею запорожское своеволие, потому что братчики, занимаясь только войною, не вели у себя

сельского хозяйства; сверх того, гетман запретил принимать в

городах запорожцев на зимовье, так как у них было в обычае

всегда шататься по городам и селам Полтавского полка. С Доро-

шенком волею-неволею пришлось гетману и князю Ромодановско-

му, сообразно царским указам, обращаться по-прежнему, то-есть

посылать бесполезные приглашения, а Дорошенко в конце июня

сказал наотрез: <не поеду и не сдам гетманства без войсковой

297

рады: это бесчестно”. В июле Самойлович представил в

Малороссийский Приказ, что посылать к Дорошенку далее унизительно, что он издевается над всеми, что он посылал уже к Ибрагиму-

паше своего челядника с письмом, заложенным в сапог, что лучше

всего отправить за Днепр войско и силою принудить его сдать

свое гетманство. По таким представлениям гетмана, несколько раз

повторенным, решилось наконец московское правительство

указать Ромодановскому и Самойловичу двинуться к Днепру с своими

войскахми. Предводители прежде выслали передовой подъезд, Ро-

модановский – Косагова с пятнадцатью тысячами царских

ратных людей, а Самойлович – генерального бунчужного Леонтия

Полуботка с полками: Гадяцким, Миргородским, Лубенским и

своею конною надворною компанией. Приказано им – перейти

Днепр и подступить к Чигирину. За передовым отрядом двинулись

боярин и гетман с остальным войском. 15-го августа они

приблизились к Днепру выше Крылова, против местечка Вороновки.

Крыловские и вороновские жители не допустили их пять верст

до Днепра и прислали депутацию с изъявлением подданства царю.

17-го августа гетман отправил в Сечь к Серку требование

примкнуть с запорожским” товариством к гетманскому войску, чтобы принудить Дорощенка снять с себя гетманство и предаться

на волю царя. Серко отвечал: <не приклоняемся к твоему замыслу.

Хотя у Дорошенка немного военной силы, но он* будет стоять за

свои войсковые клейноты. Советуем вашей милости оставить свое

намерение и пребывать себе спокойно на своем месте. Пошлите

бить челом великому государю, чтоб не указал начинать

междоусобной войны. Приберегите вашу воинственность против

неприятеля креста святого. Если ж вы нас не послушаете – мы не_

станем терпеть. Ваше наступление будет не на Дорошенка, а на

наше здоровье, и мы будем стараться, чтобы клейноты войсковые

из стольного города Чигирина никуда не переносились, разве в

Сечу на корень, где скарбница для клейнотов войсковых устроена.

В десятый раз просим: не начинайте богомерзкого междоусобия>”.

О такой новой выходке Серка Самойлович известил Приказ. Серку

изготовлена была внушительная грамота, но не дошла до него, потому что желанное дело и без того совершилось.

Боярин Ромодановский и гетман Самойлович стали

переправлять свое войско через Днепр частями, и тем, которые успели

переправиться, приказано было идти к городам, еще державшимся

Дорошенка: к Черкассам, Жаботину, Суботову и Медведовке.

Жители этих городков предупредили приход подъездов и прислали

депутацию с изъявлением готовности присягнуть царю на вечное

подданство. Косагов и Полуботок остановились за несколько верст

от Чигирина и отправили к Дорошенку увещательную грамоту от

царского имени, а на другое утро придвинулись ближе к городу.

298

Завязался бой, но не долговременный. Дорошенко созвал всех чи-

гйринцев на раду, прочел царскую грамоту, и все беспрекословно

решили отдаться на милость царского величества. Бой

прекратился по данному от Дорошенка приказанию.

На следующее затем утро Дорошенко выехал за три версты

от Чигирина к реке Янчарке. Ему предшествовало духовенство с

хоругвями и образами; его провожали старшины и чигиринское

поспольство. Там, в присутствии Косагова, Полуботка и

прибывших с ними левобережных полковников, Дорошенко произнес

пред св. Евангелием присягу на верное и вечное подданство царю

и уехал обратно в Чигирин, а потом выслал к Косагову и Пол-

уботку своего двоюродного брата Кондрата Тарасенка и своего

генерального писаря Вуеховича; он просил отправить их к

боярину Ромодановскому для извещения, что Дорошенко за ними

вслед прибудет для сложения с себя гетманства. Посланцы

повезли статьи, на которых желал быть принятым в подданство

Дорошенко: великий государь обнадежил бы его, что он, Дорошенко, остается при неизменной монаршей милости, при целости своей

особы и своего имущества, со всеми старшинами и со всем по-

спольством города Чигирина, с церквами и селами, принадлежащими к этому городу, особенно же с сохранением для всех

войсковых прав и вольностей, надлежащей чести и пребывания на

старых местах своего жительства ныне и впредь на грядущие

времена. Косагов и Полуботок немедленно отправили дорошенко-

вых посланных, а сами оставались с своим подъездом под Чиги-

рином до их возвращения. Согласуясь с милостивыми царскими

грамотами, боярин и гетман <именем царским при всех тех

желаниях их сохранити цело и ненарушимо обещали и обовязатель-

ством совести своей подтвердили>. Получивши в таком смысле

удовлетворительный ответ, Дорошенко, в сопровождении своих ко-

заков, которых у него оставалось тогда только до двух тысяч, выехал из Чигирина и отправился за Днепр. С ним вместе

порхали Косагов и Полуботок с частью бывших при них военных

сил; прочие оставались в поле под Чигирином. Правобережный

гетман привез с собою гетманские клейноты: бунчук, булаву, знамена, грамоты, а за ним везли 12 пушек. Все вручил он в

распоряжение Ромодановского, а Ромодановский передал все Самой-

ловичу, как гетману обеих сторон Днепра. По его словесному

челобитью, боярин и гетман словесно обнадежили его в принятии

тех статей/ которые прежде подали его посланцы. Тогда

Дорошенко объявил себя слагающим гетманское достоинство и

присягнул на верность и вечное подданство, а за ним присягали все

сопровождавшие его с правой стороны, которые были из жителей

Чигиринских, жаботинских, суботовских, медведовских, черкасских, крыловских и вороновских. После того боярин пригласил

299

к обеду Дорошенка и Самойловича, и в этот же день посланы

были в Москву с радостным известием от боярина стольник Иван

Иванович Ржевский, а от гетмана – канцелярист Радич.

Самойлович знал и был уверен, что покорность Дорошенка

недобровольная, что перед самым приходом русского подъезда к

Чигирину Дорошенко посылал в Крым к хану и в Каменец к

турецкому паше просить помощи, не получил ее ниоткуда, и

потому сдался. Но Самойлович уже не номинал этого Дорошенку

и, как увидим, решился крепко стоять на соблюдении обещания, данного царским именем.

На другой день после сложения с себя гетманства Дорошенко

уехал обратно в Чигирин. Боярин и гетман рассудили, что за ним

вслед надобно послать военную силу и занять ей город. Боярин

назначил стольника Михаила Ромодановского с ратными царскими

людьми, а Самойлович – черниговского полковника Борковского-с

его полком. За ними сам гетман лично поехал в Чигирин.

Дорошенко, в качестве прежнего хозяина, выехал на встречу

гетману за три версты от города. Царских ратных1 поместили в

верхнем, а Козаков2 – в нижнем городе. Положение последних было

лучше, потому что они поместились в домах Чигиринских

обывателей, а в верхнем городе не было никакого жилья, кроме четырех изб -

да крытых сараев, где у Дорошенка хранились запасы; притом там

колодезь был чрезвычайно глубок, хотя вода в нем хороша.

Дорошенко передал Самойловичу городовые ключи и 16 пушек, находившихся в верхнем городе. В знак своего видимого удовольствия, Дорошенко приказал палить из пушек. Гетман и стольник Ромода-

новский переночевали в Чигирине, а на другое утро уехали обратно, приказавши всем Дорошенковым серденятам следовать за собою.

Оставаться долее с войском близ Днепра военачальники

признали и ненужным, и неудобным: на левой стороне за фуражом

надобно было посылать верст за пятьдесят, а на правой была

совершенная пустыня, и только Чигирин с окрестными городками

представлял жилые местности, но жители тамошние находились

в крайней нищете и не могли доставлять содержания войску.

–Поэтому боярин и гетман, сделавши свое дело, воротились.

Самойлович, прибывши в Батурин, распустил Козаков на отдых, а потом

поехал в Киев благодарить Бога и печерских чудотворцев за

совершенный им благополучно подвиг. <Ничему иному, токмо Бо-

жиему милостивому призрению и царского пресветлого величества

особому счастию причитаю, что такое дело совершилось без

кровопролития>, писал он в своем донесении, отправленном в

Малороссийский Приказ.

* 1.600 человек солдат полка Шепелева.

2 1.000 человек.

300

Взятые у Дорошенка клейноты доставлены были в столицу от

Ромодановского ротмистром Братцовым, а от Самойловича охочим

полковником Новицким. Эти посланцы достигли Москвы 12-го

октября и остановились в селе Коломенском. По царскому

повелению указано было десяти стрельцам взять оттуда клейноты и

нести в город, держа в наклонном положении, в сопровождении

лиц, которые привезли их из Малороссии. Шествие следовало

Козьмодемьянскою улицею и Болотом, через Нальчик, на Живой

мост в Китайгород, до посольского Приказа. 17-го октября

государь указал <тайным обычаем> присоединить сюда и санджаки, доставленные при покойном царе. Ротмистр Братцов со

стрельцами и полковник Новицкий с козаками повезли клейноты в

Кремль. Ротмистр *ехал по правой стороне, полковник – по левой; близ ротмистра несли клейноты, присланные Ромодановским, а

близ полковника – присланные Самойловичем. Знамена

следовало нести, положа древки на левые руки, распустивши по земле

тафту, булавы держать вниз головами, привилегии нести особо

от влагалищ. Перед клейнотами стрельцы очищали дорогу, а по

сторонам шесть человек разгоняли толпу батожьем.

На показ народу выставлены были клейноты на крыльце

посольского двора, и в это время ротмистр и полковник сидели в

Приказе. Спустя час они двинулись во дворец. Полковник нес в

руках развернутую гетманскую грамоту. Шли во дворец

Благовещенскою папертью, а клейноты несли среднею лестницею; потом

все вошли в столовую палату. В столовой палате сидел в царском

наряде царь Федор Алексеевич, по правую руку от него стоял

боярин князь Федор Алексеевич Куракин, по левую – Иродион

Матвеевич Стрешнев, а против государева места стоял боярин

Иван Михайлович Милославский, за ним – стольники и дворяне.

Думный дьяк Иларион Иванов стоял против среднего окна.

Ротмистр и полковник приблизились к государю, у входных

дверей палаты остановились те, что принесли клейноты. Думный

дьяк явил государю посланцев, а посланцы ударили челом.

Новицкий проговорил короткую речь о присылке клейнотов, подал

грамоту и велел положить клейноты у подножья царского седалища.

По царскому приказанию, думный дьяк принял грамоту, спросил о здоровье боярина и гетмана, объявил царскую похвалу

боярину и гетману, а посланцам сказал, что, по царской милости, вместо стола, будет послан им корм вдвое. Затем они были

отпущены. Бунчук1, две булавы и знамена лежали на полу столовой

1 Бунчук, из конских волос (попеременно черных с белыми), обшит

был волосяным плетеным снурком; яблоко на нем медное, позолоченное; лежал он в чемодане, которого одна половина была кожаная, а другая -

суконная, малинового цвета.

301

палаты, нижними концами к царскому месту, а верхними – ко

входным дверям палаты. Когда посланцы вышли, боярин князь

Никита Одоевский, а за ним все члены царской думы кланялись

государю и поздравляли его с дорошенковым подданством. Царь

велел стрельцам отнести клейноты в посольский Приказ и

выставить по-прежнему на перилах крыльца для показа народу.

Пролежали эти вещи таким образом с час, потом думный дьяк

приказал отнести эти вещи в оружейную палату, а привилегии

оставить для хранения в делах Малороссийского Приказа.

Так кончилось гетманство Дорошенка и с ним вместе

политическая жизнь этого замечательного человека. Несомненно, он был

искренно предан и постоянно верен идее независимости и

самобытности своей родины, но вместе с тем упорно и ревниво желал, чтобы

этот идеал для нее был добыт им, а не кем-нибудь другим. Хотя во

многих его поступках и заметно было лукавство, но оно

возбуждалось внешними, налегавшими на него обстоятельствами. Верный

продолжатель того, что намечено было Богданом Хмельницким, неудачно приводилось в исполнение Выговским и, наконец, попорчено другими по их неспособности, Дорошенко видел невозможность

сойтись с поляками и искренно желал отдаться Москве, как отдался

ей и Богдан Хмельницкий; но Москва не хотела принимать Доро-

шенка; во-первых, потому, что заключила с Польшею договор, ненавистный для малороссиян и гибельный для идеи самобытности

Малороссии; во-вторых потому, что Дорошенко соглашался

отдавать Украину в подданство с условиями такой широкой местной

свободы, которая противоречила видам московской государственной

политики. Только невозможность сойтись с Москвою бросила его в

подданство Турции. По тогдашним близоруким государственным

понятиям, ему представлялась в розовом свете зависимость от

Турции; он верил в обещания и льготы, основанные на бумажных

привилегиях, точно так же, как доверял им и Богдан Хмельницкий.

Дорошенко даже, можно сказать, поступал прямодушнее Богдана

Хмельницкого: он отдался Турции после того, как уже испытал

решительную невозможность сойтись с Москвою. Дорошенко

оказался виновным более перед малороссийским народом, чем перед

Москвою. Желая достигнуть самобытности, чего бы она ни стоила, Дорошенко не останавливался ни пред какими мерами, присутствовал в Каменце при поругании мусульманами христианской

святыни, отдавал в турецкую и татарскую неволю толпы крещенного

народа – все это с надеждою достигнуть самобытности и упрочить

ее за Украиною, и был жестоко наказан; вместо признательности

от народа, – раздражил против себя народ; малороссияне не пошли

за ним, покинули его, и он должен был, лишенный всякого

сочувствия подчиненных, отдаться на милость того монарха, которому

прежде не захотел отдаваться безусловно.

302

VIII

Дело стародубского полковника Петра Рославца и

нежинского протопопа Симеона Адамовича.

Не раз уже в Малороссии ловкие искатели счастья затевали

посылать в Москву доносы на своих начальствующих лиц, с

целью войти в милость у московского правительства. Доносчики

соображали, что малороссиянам ничем нельзя было так угодить

Москве, как самим предупреждать* ее всегдашнее тайное

желание – скрепить возможно теснее связь Малороссии с остальною

московскою державою и умалить отдельную самобытность

присоединившегося края. На этом пути выехал протопоп Филимонович, преобразившийся в блюстителя митрополичьего престола под

именем епископа Мефодия; по тому же пути шел Бруховецкий – и

из бывшего слуги Хмельницкого сделался гетманом. Оба не

удержались на своей высоте и, не поладивши с Москвой, изменили

ей; но их примеры еще не должны были останавливать других

вслед за ними, а могли только давать им полезную науку. Дело

с Многогрешным было еще в свежей памяти, а оно обошлось

очень счастливо для доносчиков. Сам Рославец был участником

падения; мстивши Демьяну за то, что тот, отрешивши Рославца

от полковничьего уряда, назначил вместо него своего брата Савву.

Не было ничего естественнее явиться намерению посредством

тайного доноса столкнуть Самойловича с гетманства, как уже

удалось, вместе с этим Самойловичем, столкнуть Демка

Многогрешного. Намерение это явилось у стародубского полковника Петра

Рославца и протопопа Семена Адамовича, человека уже известного

нам своею двуличностью.

Рославец, управлявший самым обширнейшим из

малороссийских полков, был очень богат и пользовался между полковниками

первенствующим значением. Самойлович обращался с .ним

дружелюбно, но всегда с осторожностью, – и вот этот-то Рославец

стал искать пути нанести вред гетману.

Возникла у Рославца мысль отделить Стародубский полк от

гетманского управления и отчислить к разряду слободских полков.

Ему казалось, что это должно было придтись по вкусу

московскому правительству, так как оно само прежде принимало

малороссийских поселенцев, отводило им привольные земли, утешало

обещаниями хранить малороссийские права и обычаи, но не

отдавало переселенцев под управление гетмана. Мысль эта возникла

у Рославца от беседы с сумским полковником Герасимом

Кондратьевым, который со своим полком, населенным чистокровными

малороссиянами, не подчинялся гетману. В июле 1676 года

Рославец начал распространять эту мысль между своими полчанами; некоторые пристали к его умыслу в ожидании царской милости.

303

Но полковые старшины и значные стародубские козаки

сообразили, что пока гетман Самойлович пользуется в Москве доверием

и благосклонностью, едва ли там сделают угодное одному из

подчиненных полковников и едва ли поверят обвинениям, которые

этот полковник необходимо должен будет взводить на гетмана, чтобы оправдать свое желание выдти из-под его зависимости. Они

дали знать гетману о затее своего полковника и просили дозволить

им выбрать, вместо Рославца, иного полковника. Самойлович

дозволил. Тогда Рославец увидел, что после этого ему приходится

или бросить затеянное дело вовсе и принести гетману повинную, или отважиться на решительную борьбу с гетманом и ехать

самому в Москву. Рославец решился на последнее1.

С Рославцем поехали в Москву полковой асаул, полковой

писарь, по прозвищу Подгурский, четыре сотника, три городовых

атамана, восемнадцать сотенных чинов, сорок семь рядовых Козаков, трубачи, литаврщики и тридцать два челядника. Самойлович

объяснял, что чиновные люди, с ним поехавшие, были не те, которые

занимали должности в то время, когда он сообщал полчанам о своей

затее, а новью, которых Рославец, пред самою своею поездкою в

столицу, возвел в чины. Лошадей под ними было 1112.

Рославец был принят в Москве с подобающею честью: ему

отвели помещение в посольском дворе. 11-го августа подал он

донос на гетмана в таком смысле: <гетман, в противность

постановлениям избирательной рады, набирает компании и, призвавши

из-за Днепра 500 Козаков, приказал расположить их на становище

в Стародубском полку; – гетман без совета со старшинами об-

лагает народ новоустановленными податьми3, берут даже с ко-

* Самойлович в письме своем, посланном в Приказ, говорит: <Став-

шися цале мне и всему Войску Запорожскому городовому противником, людей значных полку своего до того приводил, же бы регименту моему

не повиновалися. Людская однак справила то ростропность и ку своему

добру посполитому зычливость, же его превратные рады не слухаючи, до

мене одозвалися з своим неодменным послушенством через значных своих

присланных особ и давши о его нестанку ведати, просили мене о позволене

на обране иншого собе полковника. Зачим я хотячи, жебы они непорушно

при першом могли зоставати порядку, позволилем им ведлуг давнего звы-

чаю войскового з меж себе обрати кого злюблять полковником. Он за тым, видячи, же в над ее своей омылился, дався з тим на потом чути же мел

удатися забравши все знаки войсковые до вашего царского пресветлого

величества к Москве> (А. И. Д., подлинники, июля 27, 1676 г., № 334).

2 Самойлович, перед отправлением в столицу Рославца, написал ему: <поезжай здоров, а мы будем ожидать, какой указ будет на ваше

челобитье, чего вы там хотите добиваться, – мы же, по совету генеральной

старшины, сами кого-нибудь пошлем>.

? Берут от хлеба, соли, от винных котлов по рублю, а от пивных

полсорока алтын, от мельничных колес по 3 рубля, и с боровов и с

приезжих торговых людей, которые чрез то не хотят ездить в Стародуб.

304

зачьих мельниц и с козачьих винокурен, чего не следовало по

войсковому праву; кроме того, берут на двор гетманский всякие

запасы1; гетману воспрещено, без совета старшин, отставлять

чиновных людей, а он меня от полковничества отставил и дал пол-

ковничество атаману Тимохе>. Рославец бил челом также на

архиепископа Лазаря Барановича: за то, что в Стародубе убили

священника Якова Халчинского, архиепископ запретил стародуб-

скому протопопу и всем священникам совершать богослужение и

требы, -и оттого многие умерли без напутствия и погребены без

отпевания, младенцы остаются без крещения, родильницы – без

молитвы. Для избежания таких стеснений Рославец желал, чтобы

Стародубский полк с городами Стародубом, Почепом, Погаром и

Мглином был изъят от гетманского регимента и перешел в

заведование боярина Ромодановского наравне со слободскими

полками, а в церковном отношении подчинялся бы непосредственно

московскому патриарху. При этом указывалось, что Стародубский

полк был издавна отчина московская, потом уступлен Польше и

возвращен разом с Малороссией, а потому и присоединен к ней.

Самойловича во многих полках не любят и не желают иметь его

гетманом, – прибавлял в своей челобитной Рославец.

Ошибся сразу в своем расчете Рославец. В Малороссийском

Приказе ему заметили: для чего он, видя злоупотребления, не

отнесся прежде к совету старшин, а без гетманского ведома

приехал в Москву?

<Я, – сказал Рославец, – к ним на раду не поехал, потому

что у них рада без убивства не бывает. Что ж, я не к ляхам и

не к туркам поехал, а к своему законному государю. Я верный

царский холоп, служил покойному царю 20 лет и теперь желаю

служить великому государю” царю Федору Алексеевичу. Меня со

всем полком моим ненавидят но зависти, оттого что в городах

моего полка я с товарищами строил мельницы; и за то еще

ненавидят меня, что я велел в городах моего полка остерегаться от

чернецов и всяких лазутчиков литовских и украинских, чтоб не

приводили народ к измене и шатости. Я служу государю верою

и правдою, а другие старшины и полковники в своих маетностях

позаписывали себе в крестьяне старинных Козаков>. На все эти

представления Рославцу дан был такой ответ: <Великий государь указал и бояре приговорили: сделать тебе, Рославцу, выговор за то, что противно войсковому праву и

должному послушанию ты приехал в столицу. Хоть бы тебе и какие

трудности были, ты всетаки должен был прежде переговорить с

* Яловицами, баранами, боровами, конопляным маслом, сыром, коровьим маслом, гусями, курами и деньгами, а козакам, расставленным на

становища, люди дают всякое одеяние.

305

старшинами и совет свой гетману подать. Ты сделал такое, чего

никогда не бывало; и тебе, Петру, надобно было других от

своеволия унимать, а не подавать им собою пример сопротивления

гетману. За такое непослушание стоило бы тебя отправить тотчас

же к гетману, но так как прибыло от гетмана посольство, то

указано задержать тебя в Москве, а к гетману отправить знатную

особу для объяснений>.

Прибыл гетманским посланцем киевский полковник Солонина

с товарищами. Призванный в Приказ, он дал объяснение по поводу

обвинений, взводимых Рославцем на гетмана. По вопросу о

компаниях сказано было, что <гетман принимал из-за Днепра Мовчана с

серденятыми и других Козаков от Дорошенка по царскому указу.

Неправда, будто гетман в Стародубском полку допускает грабление

людей. У гетмана ежедневные великие расходы: и государевых

послов принимает, и всяких войсковых людей довольствует, а тут еще, спасаясь от неприятелей креста святого, с правой стороны Днепра, из Побужья, из Поднестрья, из Волыни, приходят на сю сторону не

только простые люди, но и шляхта, и духовенство на житье. Все

просят хлебного жалованья и всякого вспоможения, а у гетмана

приходу немного, гетман же никому не отказывает. Прежде аренды

были, теперь .нет. Грабежа нигде никому не было, только осенью с

мельников берется поколесчина, со свинопасов – покабанщина, от

винокуров – показанщина, а от посполитых пахотных людей -

отмер хлебный, и этого всего собирается так немного, что на год не

станет, притом показанщина берется только в Стародубском да в

Черниговском полках, а в других полках вина вовсе не курят. С

Козаков же нигде ничего не берется. Неправда и то, будто

Самойлов ича козаки не хотят иметь гетманом>.

Такие данные представлены были Солониною в защиту гетмана.

Вместе с тем Солонина подал от гетмана извет на нежинского

протопопа Симеона Адамовича и приложил показание войскового

товарища Быстроновского, который, явившись к гетману в присутствии

старшин, доносил, что протопоп по секрету с ним говорил, что он

постарается ссадить гетмана с уряда и что многие знатные особы с

ним в согласии. Гетман через Солонину просил отобрать у Рославца

полковничьи клейноты (пернач, знамя, литавры, две пушечки, три

медные трубы и суремки) и шесть лошадей для передачи всего этого

новому стародубскому полковнику Тимофею Алексеевичу.

По этому представлению велено было всех приедавших с

Рославцем отпустить, а Рославца посадить под стражу до царского

указа.

15-го августа отвели Рославца на греческий двор. С ним

велено сидеть безотходно стрелецким начальным людям, сотнику и

пятидесятнику, с двумя караульными стрельцами; у дверей

палаты и у ворот поставлено было 27 стрельцов на карауле: им

306

накрепко было запрещено пускать кого бы то ни было к

арестованному полковнику.

20-го августа были на карауле у Рославца стрелецкий сотник, пятидесятник и рядовые стрельцы – всего 36 человек. В этот день, во время смены дневных часов на ночные, к дневальному голове

Данилу Барашеву прибежал с караула стрелец с вестью: колодник

Петрушка ушел; ходил за ним пятидесятник Никита и упустил его.

Дело происходило так. Бывший при Рославце стрелецкий

сотник Василий Шилов приказал <собрать стол>, чтоб ужинать вместе

с своим колодником. Рославец попросил позволения выйти, сотник

приказал идти за ним пятидесятнику. Чуть переступили они за

двери, как раздался крик пятидесятника: колодник ушел! Бросились в

погоню, но не догнали. Бегство колодника повлекло за собою арест

тех, которые обязаны были его стеречь. Шилов послал стрельца

Митрошку к своей матери известить ее, что он посажен под караул.

Брат Шилова Тимофей пошел за стрельцом Митрошкою навестить

брата, и когда они проходили мимо рядов мясных за Смоленскими