Текст книги "Руина, Мазепа, Мазепинцы"

Автор книги: Николай Костомаров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 68 страниц)

и богатством мысли. Другой, которого надобно поставить рядом

с Лазарем, хотя с признаками большего дарования, был Иоан-

никий Галятовский, некогда воспитанник и преподаватель киев-

386

ской коллегии а потом архимандрит Елецкого монастыря в

Чернигове. Кроме праздничных поучений, собранных в особой, книге

<Ключ Разумения>, и кроме отдельных описаний разных чудес, этот писатель имеет для нас значение потому, что не был чужд

вопросов, возбуждавших умы в его век: он вступал в полемику

за православие против папизма1, против реформатских ересей, против иудейства и даже против мугаметанства2 по случаю

возникшего союза России с Польшею против Турции. Многие

сочинения этого писателя являлись не на русском, а па польском

языке – доказательство, что в тот период польский язык

продолжал еще быть культурным языком в Малороссии, так что

самые борцы за православие употребляли этот язык, и при

поверхностном взгляде тогдашние образованные малороссияне

могли бы нам показаться поляками, отличными от прочих только

по вероисповеданию. Нельзя сказать, чтоб это усвоение польской

культуры не отражалось и на чистоте их православия, по

крайней мере * с точки зрения тогдашних не малороссийских

православных богословов. Так, живший в тот же период игумен

киевского Михайловского монастыря Софонович написал книгу

<Выклад или учение о церковных тайнах>; хотя книга его

считалась в Малороссии вполне православною и была уже три раза

издаваема в печати (1666, 1668 и 1674 годов), но в Москве

патриарх Иоаким нашел в ней неправославные, а

римско-католические воззрения. Павел Негребецкий, воспитанник львовский, живший в Москве, находил вредным, что в Малороссии, как и

в Белоруссии, учились более латинскому языку и мало

занимались греческим. По его указаниям, только малая часть из

воспитанников таким образом не впала в унию, <да и в тех, которые

не падают, – говорит он, – познаваются в них останки иезу-

витские, понеже иезувиты не учат их высокими науками, покамест перед Богом не обещаются держати латинской религии>.

Здесь зацеплена была действительно слабая сторона реформы

Петра Могилы, который увлекся мыслью давать отпор римской

вере приблизительно ее же оружием и поэтому устроил свою

коллегию на образец римско-католических, а через то незаметно

стали туда входить некоторые западные богословские воззрения

1 <Беседа Белоцерковская – описание диспута, который автор вел с

иезуитом Пекарским в 1663 году; <Старая восточная вера новозападной

церкви> – сочинение, написанное против Циховича, составившего

сочинение-в римско-католическом, духе против православия; <Ответы

римлянам на книгу фундамент Веры> – сочинение, написанное против иезуита

Скарги; <Души людей умерших> – направленное против западного

учения о чистилище.

2 <Лебедь> и <Алкоран Магометов от Когелета Христова разрушенный

и ни во что обращенный>.

13* 387

и благочестивые приемы, свойственные более западной, чем

восточной церкви.

С упадком правобережной Украины умственная деятельность

нашла себе как бы исключительный приют в черниговской

епархии. Кроме указанных выше писателей, там, в период <Руины>, славились и другие проповедники: новгород-северский <казнодей>

(проповедник) Тимофей Богданович, Варлаам Михневич и более

всех знаменитый Димитрий Туптало – впоследствии ростовский

митрополит, причисленный к лику святых. Он в очень молодых

летах постригся в киевском Кирилловском монастыре, не имевши

возможности окончить как следует своего образования, но этот

недостаток восполнил своим громадным природным талантом: посвященный в 1675 году в иеромонахи в Густынском монастыре, он в течение двух лет привлекал своим талантом проповедника в

этот монастырь массы благочестивых посетителей. Уехавши на

время в Литву, он потом скоро явился в батуринском Крупецком

монастыре игуменом, а через непродолжительное время отказался

от этого сана и проживал в том же монастыре в качестве

проповедника до 1684 года, когда архимандрит Варлаам Ясинский

вызвал его в Киево-Печерскую лавру для составления жития

святых. * <

Кроме указанных писателей из духовного звания, были в тот

период в Украине и светские исторические писатели: мы разумеем

автора летописи Самовидца – несомненно современника всей

второй половины XVII века, Грабянку, Величку и других, но

подробная оценка их сочинений, относящихся не исключительно к

одному периоду <Руины>, а ко всей истории Малороссии, должна

быть предметом особого исследования.

Ремесла, промыслы и торговля главным образом имели своих

деятелей в городах, пользовавшихся Магдебургским правом, где

существовали устроенные на немецкий средневековой образец

цехи, но во всех других городах^были, хотя и не в большом числе, люди, отдельно посвящавшие себя этим занятиям. В этот период

в большом ходу в Малороссии было плотничное и землекопное

дело, так как защита от беспрестанные татарских нападений

требовала постройки городков, которых укрепления состояли из рвов

и’валов с деревянными стенами на последних. Почти каждое

значительное село было обведено такими укреплениями и называлось

городом. Кроме того, после каждого татарского разорения

приходилось отстраивать разоренные и сожженные дворы. От этого в

Малороссии было тогда много плотников, называвшихся <будни-

ками, горододелями, теслями>, и землекопов, называвшихся

<грабарями> и <могильниками>1. Искусством строить каменные здания

1 Могилою называется по-малороссийски всякая земляная насыпь.

388

малороссияне не отличались, и потому при постройке каменных

церквей в Чернигове и Киеве приглашали великороссиян. Зато

между малороссиянами было тогда в ходу кузнечное ремесло.

Независимо от больших городов, где в числе цехов был <ковальский>

(кузнечный) цех, везде было не мало <ковалей> и оружейников, потому что козакам часто нужно было чинить свое оружие.

Главнейшее занятие поспольства состояло в земледелии, и в

урожайные годы хлеба было большое обилие: поселяне сбывали его

главным образом на Запорожье, так как сечевики вовсе не занимались

хлебопашеством, а из Запорожья в Гетманщину доставлялась рыба

и соль. Отправляли также хлебное зерно и в Польшу.

Внутри Гетманщины избыток хлебного зерна шел на виноку-

ренье, которое, однако, было распространено преимущественно в

северных полках, где было больше лесов. Винокурение было

подчинено, как мы уже говорили, арендам наравне с дегтем и

табаком. Деготь вырабатывался в Стародубском полку разом со

смолою и поташом. Малороссияне находили выгодным возить вино

и табак в Московское государство, но то была контрабанда, сурово

преследуемая московским правительством. Пенькою занимались

исключительно в Стародубском полку и сбывали

великороссийским купцам, которые продавали ее в Ригу. Скотоводство

распространено было в полках Переяславском, Миргородском и

Полтавском; рогатый скот и воловьи кожи в значительной степени

сбывались отчасти в Польшу, но более всего в Великороссию, где

уже был известен лучший сорт рогатого скота под названием

черкасского. Лошадей водилось везде множество, так как конь для

козака был необходимостью, но о сбыте лошадей за пределами

Гетманщины мы не знаем. Самым любимым и гораздо более, чем

теперь, распространенным промыслом было пчеловодство, так как

во всей Гетманщине едва ли можно было встретить одного

зажиточного хозяина, у которого бы не было пасеки, а после

опустошения правобережной Украины обитатели поднепровского

побережья левой стороны стали самовольно заводить в лесах на правой

стороне огромные пасеки. Земледельцы находили для себя

выгодным заниматься производством селитры; особенно заводили много

селитренных майданов на юге по Орели. Сбывали селитру в

Москву, где она шла в казну на выделку пороха. Для взаимного

обмена произведений между купцами в Малороссии служили

многочисленные ярмарки, пригоняемые ко времени разных

праздников; туда приезжали купцы из Великороссии и Польши с

произведениями своих стран. При частых татарских набегах, при

внутренних нестроениях, при плохих дорогах, торговля никак не

могла процветать и собственно предметы культурного житейского

комфорта были редки, дороги и доступны только высшим и

богатым лицам. Тем не менее народ малороссийский, казалось, про-

389

живал в левобережной Гетманщине в довольстве, по крайней мере

сравнительно с несчастною правою стороною, лишившеюся, наконец, всех своих жителей, которых остатки нищенски уходили

искать нового отечества с жалкими обломками своего хозяйства, и часто, не дойдя еще до цели, погибали от голода и холода с

своими семьями. Спасшиеся из них и водворившиеся в слободской

Украине начинали новую жизнь в приволье и довольстве, но

судьба их уже не зависела от гетманского регимента.

Миром, прекратившим войну, возникшую главным образом за

Малороссию между Польшею и Московским государством, собственно и заканчивается эпоха <Руины>, которую предприняли мы

изобразить, пользуясь бывшими в наших руках современными

источниками. Затем предлагаем, в виде эпилога, описание

низложения гетмана Самойловича. Это событие стоит в связи со всем

предшествовавшим, потому что катастрофа, постигшая

малороссийского гетмана, главным образом была следствием заявленного

им недовольства миром, оставившим народный малороссийский

вопрос того времени неразрешенным так, как хотел разрешить

его весь народ малороссийский.

эпилог

Приготовления к войне с Крымом. – Царские

грамоты. – Поход в Крым. – Степной пожар. -

Возвращение войск. – Донос на Самойловича. -

Неудовольствие малороссиян к гетману. -

Арестование гетмана. – Отрешение от гетманского

уряда. – Григорий Самойлович. – Ссылка гетмана

Самойловича и казнь его сына.

В течение 1686 года происходили приготовления к военным

действиям. В мае были посланы царские грамоты к гетману и в

Сечь к кошевому атаману: исчислялись неправды крымцев, указывалось запорожцам, собравшись всем своим низовым войском, чинить промысел на перелазах, через которые обыкли переходить

татары во время своих набегов на русские пределы. В ноябре

того же года последовал царский указ с боярским приговором, обращенный ко всем служилым людям Московского государства -

строиться к службе в поход против крымцев, долженствовавший

начаться в следующем году. Причины, побуждавшие Московское

государство разрывать мир, приводились в таком виде: И прежде крымские татары многажды делали нападения на

царские области и уводили бесчисленное множество православного

народа в неволю, продавали его как скот и в разные земли, ругались

над именем Христа-Спасителя, а своего проклятого лжепророка

Магомета величали; при царе Феодоре Алексеевиче постановлено

было с крымским ханом перемирие на 20 лет; несмотря на то, до

окончания перемирного срока возобновились набеги. Вскоре после

перемирия приходили татары под Торг, под Изюм, под Соленый

городок, и на торжских соленых озерах захватили многих рабочих

людей и угнали в полон. В 1682 г. азовские, крымские и логайские

татары приходили под городок Валуйки, и взяли в плен тамошнего

воеводу Мезенцова со многими людьми. В 1684 году бусурмане на

реке Миусе побили ватаги зинковцев, полтавцев и кобылякцев и на

реках Орели и Самаре нападали на людей, которые, будучи

обнадежены миром, ходили на рыбные ловли и пасли свой скот в полях: 391

татары угоняли их скот, а самих людей забирали в полон. В 1685

году азовские люди приходили под Балаклею и в Степановку, взяли

50 человек в неволю, забрали имущество и скот и выжгли село; вслед затем на торжских соленых озерах и на сенных покосах взяли

в полон многих людей и захватили скот. После того набегали они

на Харьковский полк и там побили и увели в неволю множество

людей. Кроме всего этого, в разные годы бусурманы захватывали в

полон запорожцев, которые, надеясь на мирный договор, отправлялись на звериные и рыбные промыслы в низовья Днепра. По всем

таким поводам посылаемы были к хану крымскому требования, чтоб он приказал казнить своевольников, отпустить русских

пленников и воротить награбленное, но справедливые требования не

исполнялись, а царских посланников, ездивших в Крым, бесчестили: одного из них, Никиту Тараканова, хан и Калга-салтан приказали

бить обухами и выставить пред народом в утеху бусурманам, а

православным христианам в укоризну и посмеяние. Посылались

жалобы на крымского хана к турецкому султану, и турецкий султан

приказывал хану освободить русских пленников и возвратить

похищенное, но хан не сделал ничего. По изложенным поводам, великие государи, вступивши в союз с польским королем, решили

чинить промысел над крымцами.

Не ранее как в начале декабря отправлен был Косагов с ратною

силою в Запорожскую Сечу с тем, чтобы укрепиться в Каменном-

Затоне. Между тем поляки несколько ранее, осенью, сделали

нападение на Молдавию, но оно окончилось для них неудачно; татары

зажгли степь, и польские войска должны были попятиться назад.

Самойлович продолжал ненавидеть смертельно поляков, и перед

своими старшинами не скрывал нерасположения к успехам

христианских держав, воевавших тогда против турок, и показывал

довольство неудачами христиан. Когда гетману приносили газеты

(куранты), где сообщалось, что цесарские войска овладели городом

Будою, а венециане сделали высадку в Морее и побрали там

турецкие города, – гетман не хотел заглядывать в газеты, но разразился

веселым смехом, когда ему сказали, что поляки ушли со срамом из

Молдавии, а татары, ворвавшись на Волынь, наделали там

опустошений. Беседуя с генеральным бунчужным Полуботком, гетман

говорил: <Ах, как бы я был рад, когда бы ляхи в Волоской земле, утесненные татарами, помирились! Чай бы Москва и нас тогда

узнала и не почитала бы нас легко за то, что мы хотим соблюсти

приобещенную и надежную дружбу с Крымским государством>; Полуботок, хотя и преданный Самойловичу, проговаривался о его’

отзывах перед теми, которым они пригодились ко вреду гетмана.

Но гетман, верный по долгу московскому престолу, во

исполнение царской воли рассылал полковникам универсалы о

распоряжениях к предстоявшей войне и писал в Москву, что если уже

392

решено воевать, то необходимо выслать сколько возможно большее

войско и выступать в поход раннею весною. Впоследствии враги

его толковали эти советы так, как будто гетман давал их с

коварною целью, чтоб затеваемое военное предприятие не удалось.

Но такое побуждение приписывалось ему неверно, по злобе: и

прежде много раз, когда у него из Москвы спрашивали советов, он всегда твердил, что против Крыма надобно сразу двинуть

огромное войско, чтоб иметь возможность одним походом кончить

войну, а выступать в поход следует не иначе, как раннею весною, чтоб иметь для себя впереди все летнее время в распоряжении.

Несколько времени, однако, у Самойловича оставалась надеж-, да – авось либо в Москве одумаются, отстанут от союза с ляхами

и не начнут войны против Турции и Крыма. Москва готовилась к

войне очень медленно, как будто чего-то выжидая.

Константинопольский патриарх Дионисий писал в Москву убеждения не

разрывать мира с бусурманами и представлял, что это принесет вреда

более христианам, чем бусурманам, потому что турки станут тогда

изливать свое мщение над подвластными им христианскими

народами. Крымский хан писал в Москву, что воевать не из-за чего, просил жить в мире с Крымом, не помогать польскому королю, а

для улажения недоразумений учинить съезд. Стольник Алмазов

привез гетману ханское письмо и спрашивал, где учинить такой

съезд. Самойлович тогда находил удобным устроить съезд в Камен-

ном-Затоне, куда послан Косагов, и при этом* заметил, что будет

кстати двинуть войско, чтоб задать страху крымцам. Это нам

показывает искренность Самойловича: война ему была неприятна, но

когда уже решено было высшею властью двинуть войско, гетман

хотел по крайней мере извлечь из этого пользу, чтоб укрепить мир

с Крымом на более выгодных для России условиях. В кругу своих

старшин он безбоязненно говорил: <Не послухала таки мене дурная

Москва, замирились з ляхами! приходит, однако, время: станут

скоро меня просить, чтоб я стал посредником к примирению между

Москвою и Крымским государством. Только я буду знать, как их

примирить. Будут они меня памятовать; будут ведать москали, как

нас почитать!>.

Надежды гетмана не сбылись. Съезд с крымцами не устроился

и гетмана о посредничестве не просили, а весною 1687 года получил

он. грамоту, указывавшую ему следовать со всем войском в поход.’

.; В конце апреля все козачество поднялось на ноги по новому

универсалу своего гетмана. Когда сам гетман выезжал из своего

батуринского замка, под ним на мосту споткнулась лошадь.

<Худой прогностик> – заметили тогда некоторые.

Гетман следовал к Гадячу. Там встретили его несколько полков

в сборе, ожидавших его прибытия. Оттуда с ними он двинулся

к Полтаве и там встретили его другие полки, также в сборе.

393

В Полтаве старый священник Иоанн Величковский поднес

гетману в дар икону патрона его Иоанна Кущника и при ней вирши

своего сочинения. С гетманом были тогда все генеральные

старшины, все полковники и значные войсковые товарищи. В конце мая

между реками Орелью и Самарою в полях присоединилось войско

малороссийское к войску великороссийскому. Малороссиян было до

50.000, великороссиян около ста тысяч. По известию

участвовавшего в походе Гордона, обоз великороссийского войска состоял из

20.000 повозок и простирался в ширину на 557, а в длину на 1.000

сажен. Правую сторону прикрывал генерал Агтей Шепелев; левую – генерал Гордон; в центре находилось пять стрелецких полков.

Главнокомандующим был тогдашний временщик, любимец царевны

Софии кн. Вас. Вас. Голицын. По соединении с малороссийским

войском двинулись они далее в степь. Нестерпим был зной; во все

это лето с весны не было ни разу дождя, по ночам не падали росы, травы посохли, духота и пыль томили ратных людей, у многих

разболелись глаза, и более всех терпел гетман, уже прежде страдавший

глазною болезнью; он ворчал, говоря окружавшим: <нерассудная эта

война московская совсем лишила меня здоровья! Чертовскую

тягость взяла на себя Москва! Вславились по всему свету, что повоюют

крымское царство, а они себя-то не умеют поборонить. Сидеть бы

им у себя дома при нашем промысле, да своих рубежей сторожить>.

Добрались до реки Конские-Воды, перешли эту реку 13-го июня

верст за 15 ниже острова Хортицы и 45 верст выше Запорожской

Сечи; расположились на стоянке в Великом Луге. Тут невыносимый

смрад стал беспокоить воинов: на южной стороне показалась чер-‘

ная туча, а за нею появилось вдалеке и пламя. Посланные на про-

ведки принесли известие, что впереди степь горит. Очевидно стало, что неприятели, вместо всякого другого оружия, изожгли на степи

траву, высохшую от зноя, чтобы таким способом не пустить

русских идти далее. В предшествовавшем году этим способом татары

прогнали поляков из Молдавии; тот же способ избрали они, чтоб не

допустить русских до крымских пределов.

Стали военачальники размышлять, что им теперь делать.

Неприятель, видимо, уклонялся от боя. Но перед тем отправлен был в

Крым из Москвы царский гонец, и военачальники решились

попытаться двигаться далее в надежде встретить этого гонца на

возвратном пути его из Крыма, либо татар, с которыми придется вступить

в бой. Двинулись по выжженной степи. Ратные чуть могли

тащиться. Пепельная пыль, взбиваемая ветром и движением войска, разъедала им глаза. Заболевали и люди, и лошади. Но не встречали они

ни гонца своего, ни татар; встречали только диких свиней, которые, спасаясь от степного пожара, метались из стороны в сторону.

Войска достигли, наконец, небольшой степной речки Анчак-

рака. 17-го июня выпал дождь и все сперва обрадовались, думая, 394

что теперь зной уменьшится, пыль прибьется и травы станут

расти. Но, подходя к речке, увидали новое затруднение: от

проливного дождя прибавилось воды, и не без труда устроили через

небольшую речку плотины из фашин.

Перешедши речку Анчакрак, двинулись снова по выжженной

степи, задыхаясь от копоти. Прошли еще 6 верст и дошли до

другой степной речки Карачакрака. Остановились.

На другой день военачальники собрались на совет.

<Невозможно следовать далее! – раздавались голоса в

совете. – Лошади все падут. И теперь они уже не в силах везти не

только пушки, но и повозки с запасами. Чем их кормить в

выжженной степи?>

<Травы было бы довольно на днепровских плавнях, да вода

еще не спала>, – заметили некоторые.

<Нет, и там травы было бы недостаточно для такого множества

лошадей>, – возразили другие.

<От дыма и копоти ничего не видно, – говорили третьи: -

когда явятся татары, невозможно будет распознать – где свои, где чужие!>

<У всех монархов, – произнес гетман, – разумные’ регимен-

тари обыкновенно не столько гоняются за тем, чтоб выиграть

битву, сколько стараются соблюсти целость своего войска. И мы

теперь, если зададимся намерением покорить Крым и поведем

войска далее по выжженной степи… как бы нам не испытать

беды не столько от неприятельского оружия, сколько от конской

бескормицы и от людского голода!

Не мало времени длился спор, наконец, порешили

большинством голосов – уходить назад. Военачальники в свое утешение

говорили: не затем ворочаемся, чтоб уходить совсем в города. Мы

сыщем себе привольные кормовые места и там остановимся, напишем к царям и подождем указа>.

– Но если неприятели проведают, могут напасть на нас там, где мы остановимся,. – сделано было такое замечание.

На это было подано и принято мнение: послать сильные отряды

к Сече, где находился Григорий Иванович Косагов, соединиться с

ним и чинить промысел над Кизикермеяем, чтоб не допустить хана

ни самому идти в поход, ни орды своей посылать против польского

короля. <Этим, – говорили в военном совете, – мы окажем услугу

и польскому королю, союзнику наших великих государей>.

Боярин князь Голицын назначил Леонтия Романовича Неплюе-

ва с 20.000 ратных людей, а гетман дал наказное гетманство своему

сыну Григорию, черниговскому полковнику, и поручил под его

начальство четыре полка: Черниговский, Прилуцкий, Переяславский

и Миргородский, да четыре полка охотных, из которых было два

конных, а два пеших, так что все козацкое войско, посланное туда, 395

состояло также из двадцати тысяч. Сверх того, гетман словесно

приказал кошевому Сагайдачному, бывшему тогда в гетманском войске, примкнуть к посланному отряду со своими запорожцами.

Отправивши отряды на юг, остальные войска были двинуты

к северу в обратный путь, и 20 июня, дошедши до Конских-Вод, остановились. Там увидели, что место привольное, травы

достаточно, вода хорошая. Гетман с козаками стал на одной стороне

реки, боярин с великорусским войском на другой.

Так простояли войска две недели. Посланы были гонцы от

боярина и гетмана с донесениями в Москву. Боярин в своем

донесении представлял дело так, как будто крымский хан от

трусости не решился вступить в битву с русскими, а приказал

татарам зажечь степь; боярин доносил, будто русские войска

доходили до тех мест откуда оставалось только 90 верст до

Перекопа. Все выжидали появления неприятеля не малое время, а

неприятель не являлся, и предводители, находя невозможным

долее стоять в выжженной пустыне, отодвинулись к Конским-Водам.

Во время двухнедельной стоянки у Конских-Вод начались

зловещие толки между великороссиянами.

<Это не татары зажгли степь, а сами козаки, – говорили

некоторые: – гетман дал им тайный приказ>.

– Зачем же это козакам могло понадобиться? – спрашивали

другие.

<Затем, – отвечали им, – что козаки и татары между собою

в дружбе и согласии. Козаки не хотят, чтоб царское войско

завоевало Крым>.

Те, которые чувствовали срам отступления совершенного, не

видавши в глаза неприятеля, ухватились за такие толки, как за

первое средство свалить с себя вину на других. Более всех казалось

это полезным самому главнокомандующему, и приближенные к

нему особы стали оговаривать Самойловича и объясняли

предлагаемую измену гетмана так: <Ведь козаки без помощи московских

войск, но с помощью татар отбились против поляков и освободились

из польской неволи. У московского царя выпросили они протекцию

уже после и ни за что не хотели зваться царскими холопами, а

звали себя царскими подданными. Теперь, когда московские цари

окончательно помирились с Польшею, и поляки уже уступили

Москве свое дедичное право над ними, козаки’ опасаются: не стала бы

Москва держать их так же, как держит своих прочих подвластных, и не укоротила бы их прав и вольностей, добытых кровью, а за свои

права и вольности козаки крепко стоят. Есть между козаками такие, что попрозорливее прочих, и гетман их именно из таких: те

смекнули, что выйдет, когда Москва Крым завоюет! И крымские татары, как и козаки, почитают себя людьми вольными; царь их, крымский

хан, управляет своими подвластными, насколько те ему позволяют; 396

и татары, и козаки служат на войне без жалованья; оба народа

одинаково дорожат своими привилегиями. Вот они между собой и по-

разумели, что им надобно друг за друга стоять, потому что конечное

покорение одного народа отзовется вредно на другом. Козаки

разочли, что государи поопасаются нарушать их права и вольности, если оба народа, козаки и татары, живучи между собою в дружбе

и союзе, будут готовы подняться одни за других>.

Впору были такие толки и объяснения после того, как в Москве

раз уже поколебалось доверие к гетману, и мысль о том, что гетман

способен противодействовать Москве, не казалась уже

невозможною, как прежде. Кроме того, у всемогущего любимца царевны

Софии были давние счеты с гетманом Самойловичем. Самойлович, как мы видели, подружился с князем Григорием Григорьевичем Ро-

модановским, а Голицын был нерасположен к последнему. В

продолжение нескольких лет Голицын скрывал свое неудовольствие, и

в письмах к гетману именовал его своим искренним приятелем, но

в душе его ненавидел. Когда Голицын поднялся до крайней высоты, а гетман навлек на себя подозрение своими советами не мириться

с Польшею, Голицын поручил Л. Р. Неплюеву сойтись с лицами, близкими к гетману и через них выведать задушевные мысли и

намерения гетмана. По известию Гордона, Неплюев нашел для этого

подходящими двух малороссиян, которым гетман поручал

важнейшие дела: одного Гордон называет генерал-адъютантом, другого

секретарем. Таких титулов в Малороссии не существовало; ясно, что

Гордон окрестил ими каких-то лиц, носивших иные местные

чиновные названия. Думают, и не без основания, что под

генерал-адъютантом он разумел генерального асаула Мазепу, а под секретарем -

Кочубея, бывшего войсковым канцеляристом, а потом сделавшегося

генеральным писарем. Действительно, Самойлович в последнее

время этим лицам, более чем иным, поверял важнейшие дела. От них-

то Неплюев узнал многое такое, что набрасывало тень на

преданность гетмана московским властям . Надобно прибавить, что

боярин Голицын и мимо всякого посредника имел возможность

близко узнать Мазепу, который в последнее время чуть не каждый

год, а иногда не однажды в год, езжал в Москву, и при своем

вкрадчивом характере, любезности в обхождении, образованности и уме

успел уже понравиться Голицыну.

Подозрение, возникшее в кругу великороссийских

военачальников, как подлитие масла в огонь, пришлось кстати той неприязни, которая существовала против гетмана между малороссиянами.

Много было у него врагов в среде управляемых им – и очень мало

друзей. <Сначала, – говорит малороссийский летописец, – этот

человек был ко всем ласков и покор лив, но когда укрепился в своей

власти и разбогател, то стал горд и заносчив>. Такая перемена в

характере гетмана стала ощутительною после взятия Дорошенка.

397

То было время самого милостивого внимания к нему московского

правительства. Событие с Рославцем и Адамовичем показывало, как

трудно ‘было столкнуть Самойловича с высоты величия.

Беспрестанные похвалы и часто присылаемые из Москвы подарки

избаловали его. Самойлович стал держать себя не только с народом, но и

с знатными людьми, как самодержавный деспот. С ним – нельзя

было говорить иначе, как стоя; даже старшины и полковники не

садились в его присутствии; никто не дерзал ему ни в чем перечить, никто не смел подавать ему совет в наложении поборов, в

назначении расходов, тем менее требовать от него каких-нибудь отчетов; всем воинским скарбом распоряжался он по своему произволу, куда

хотел-и кому хотел давал деньги, кого хотел, жаловал имениями и

отнимал все, у кого хотел отнять. К нему во двор никто не смел

войти с палкою в руке и с покрытой головой. Даже к духовному

сану не оказывал он уважения, забывая, что сам по происхождению

был попович. Когда случалось ему быть в церкви, он не ходил с

прочими богомольцами получать антидор из рук священника, а

священник должен был сам подносить его гетману, что соблазняло

тогдашнее малороссийское общество; а если, куда-нибудь едучи, например, хоть бы на охоту, встречал гетман священника, то считал

это для себя дурным предзнаменованием и гневался на священника.

По выражению поданной на него старшинами челобитной, старшины от его похвальных слов и гнева бывали <как мертвы> и каждый

час могли ожидать себе всего дурного. Малороссиян соблазняло

даже и то, что этот разбогатевший и расчванившийся гетман-попович

ездил не иначе, как в карете, и сыновья его полковники усвоили

такой же панский обычай, противный для малороссиян, так как он

напоминал им польских Панов. Алчность гетмана и сыновей его, казалось, не имела пределов: за получение урядов брались посулы, а получившие эти уряды старались вознаградить себя всякими

утеснениями над подчиненными; без взятки не было приступа к

гетману, а кто ничего не даст, тот ничего и не добьется. Он окружал

себя людьми мелкими, которых сам поднял, и эти люди, раболепствуя перед ним, именем его дозволяли себе всевозможные насилия

и несправедливости. Во всей Гетманщине в управление

Самойловича не было ни-суда, ни расправы без взяток, и много козацких

мельниц было захвачено у владельцев и приписано к гетманским; ничья собственность не была обеспечена: что у кого ему полюбится, то себе и берет, а коли не он сам, так дети его возьмут. Такими

описывали гетмана и сыновей его старшины в своем доносе.

Приписываемая ему алчность подтверждается большим

движимым имуществом; оставшимся после его низложения и состоявшим

в большом изобилии наличной монеты (4.916 червонцев, 47.432

талера, 2.286 левков, 3.814 серебряных копеек и 3.000 чехов), столовой серебряной посуды, золотых и серебряных украшений с драго-

398

ценными камнями, дорогого оружия, огромнейшего гардероба с

мехами и богатыми мужскими и женскими одеждами, породистых

лошадей, экипажей, сбруи, упряжи и проч. и проч.