Текст книги "Руина, Мазепа, Мазепинцы"

Автор книги: Николай Костомаров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 68 страниц)

бриковского убежали через плотину в верхний город. Турки зажгли

внешние стены верхнего города, называемые новым городом; оставались пока в целости внутренние – старый город. Никакие

попытки Гордона спасти погибавший Чигирин не могли удасться, подчиненные не слушали команды1. Вечером один стрелецкий голова по

1 <11-го в неделю вечером подкопы взорвало к реке ТяСхме близко хором

и землю раскидало по сторонам и от того взрыву хоромы загорелись и

учинился пожар, и осадные сидельцы, видя пожар, из города побежали в обоз

через московский мост, и турки, увидя то, прибежали от болота к московской

башне и зажгли, чтоб осадным сидельцам из города выпуска не дать; и мост

обломился, и с того мосту утонул гадяцкий полковник Федор Криницкий

и иные потонули многие, да на Пляцовой было Козаков человек 500 и те

341

секрету сказал Гордону, что Ромодановский прислал своего

адъютанта с повелением вывести гарнизон из верхнего города, но

адъютант не хотел войти в город, а только у ворот передал словесный

приказ боярина. Гордон на это промолвил: <мне дано повеление

лучше погибнуть, чем оставить свой пост; и другим я того не

позволю, не получивши письменного приказа>. Он продолжал делать

распоряжения о погашении пожара, и чтоб не подать солдатам

подозрения, что он покинет свой пост, приказал готовить ужинать и

поставить на стол свой серебряный сервиз.

Часов в 10 вечера (в третьем часу ночи) явился барабанщик

полковника Карандеева, стоявшего у ворот с боярским адъютантом, который всетаки не смел войти в замок, и передал письменный

приказ Ромодановского такого содержания: Гордон должен

выступить с ратными царскими людьми, взять с собою те пушки, которые

были полегче, а другие закопать, разорить укрепления, истребить

боевые запасы и порох. Гордон показал приказ начальным

офицерам, при нем остававшимся, велел оставить фитили в амбразурах

и зажечь ворота, устроенные для вылазок, а сам собственноручно

зажег запасный и аммуниционный магазины. В это время все

солдаты, не ожидая команды, с ужасным криком побросали оружие и

пустились бежать из пылающего замка; много их было застигнуто

и изрублено турками, много их потонуло в реке, через которую

пытались пройти вплавь. Сам Гордон вышел через мост, держа в одной

руке пистолет, а в другой саблю, счастливо прошел посреди

неприятелей, носивших на копьях отрубленные головы русских, и в

чрезвычайном утомлении добрался до стана. Первым его словом

боярину Ромодановскому был упрек за то, что военачальник не только не

подал ему вовремя помощи, но даже не уведомил заранее о том, что

он должен будет оставить Чигиринский замок, и тем самым не дал

возможности гарнизону выдти в надлежащем порядке.

Ромодановский с неудовольствием слушал упреки и мало отвечал на них.

Гордон, уходя от Ромодановского в отведенное для себя помещение, зашел к полковнику Бурнету, в это время раздался в Чигириие

ужасный оглушительный треск: взорвало пороховой магазин и, как

после узнали, от этого взрыва погибло там более 4.000 турок, ус-

все от подкопов пропали, и турки, вбежав в город, зажигали хоромы и

в то время три серденецкие полка Герасимов, Иванеев и Ребриковского

в московскую башню из города не побежали, а приложились к верхнему

городу и башню, которая на плотине, захватили и неприятелю ее не дали.

А верхний город, что сделал было вновь воевода Ржевский, неприятели

зажгли в то же время, как в большом нижнем городе учинился пожар

от подкопов. И ратные царские люди и сердюки при верхнем городе за

каменною церковью до самого вечера неприятеля из города выбивали

дважды и башню с плотиною боронили и им не давали>. (Арх. Юст., кн.

125, л. 1091. См также Лет. Сам., стр. 144; Ригельмана, стр. 162; Вё-

личка, II, 462).

342

певших вступить в Чигиринский замок тотчас вслед затем, как

русские его покинули.

По известиям современников, в войске Ромодановского

господствовал большой беспорядок, как и вообще во всем тогдашнем

военном русском строе. У нас в походе, – говорил впоследствии в

Москве гетманский посланец Мазепа, – с Ромодановским людей

было много, а на боях было их мало,– только солдатские полки да

стрелецкие приказы, да и стрельцов было немного; прочее все

пряталось в обозе на телегах, от рейтар, городовых дворян и детей

боярских только один крик! Гетман много раз посылал к ним, а они

не шли, и гетман принужден был послать в бой все свои козацкие

полки, а сам остался со своим двором и драгунами, которые всегда

находились неотлучно при нем>. Из царского войска беспрестанно

толпами бегали ратные люди, так что когда войско дошло до Чиги-

рина, то его осталась едва половина против того числа, какое было

при начале похода. Поэтому-то Ромодановскому не осталось более

ничего как уходить.

И вот, боярин и гетман, оба с своими войсками, двинулись от

Чигирина к Днепру в обратный путь, на другое утро после

разрушения Чигирина, 12-го августа. Они вели свои войска

четвероугольниками, окаймивши их несколькими рядами возов, как бы

шанцами. Все конные спешились; только сам Ромодановский да гетман

ехали сидя верхом на лошадях. Турки и татары с разных сторон

делали на них нападения, но безуспешно. На ночлеге нападения на

них не было. С рассветом 13-го августа войска двинулись далее, и

при переходе через болотистые места беспокоили их неприятели, но

так же, как и вчера, безуспешно. К полудню русские достигли

прежнего своего становища у Бужина и стали в своих прежних ретран-

шаментах; они начали посылать возы к самому Днепру в видах

начать переправу, но тут турки, по оплошности русских, овладели

брошенными окопами и начали палить. Это заставило русских

отложить переправу и давать неприятелям отпор до тех пор, пока не

принудят отступить. В тот же день калмыки, не желая помогать

русским, ушли на другую сторону Днепра, а потом направились в свой

край, но по пути <наделали не мало бед малороссийским людям>.

На другой день после того гетману доставлено было письмо от

крымского хана. Называя Самойловича Иваном-Поповичем, гетманом

заднепровским, Мурад уверял “в расположении к козакам и убеждал

гетмана отступить от Москвы, но при этом давал слово не побуждать

его через то в подданство турецкому падишаху.

Такое же письмо от хана прислано было ко всем старшинам

собирательно. Эти письма не имели никакого успеха и на них не

отвечали. Но зато многие козаки не расположены были долее драться

и самовольно уходили за Днепр. Это заставило гетмана учредить

сторожу, чтобы не пропускали беглецов, а несколько человек, пы-

343

тавшихся переплыть Днепр, поймали и отстегали плетьми.

Неприятели, после неудачных попыток склонить на свою сторону Козаков, продолжали напирать на русские обозы и палили из пушек, доходило дело до того, что сражались не только оружием, но вступали и

в рукопашку; под самим визирем убито две лошади; очень хотелось

неприятелям разгромить русские обозы или припереть их к Днепру, но русские, особенно козаки, держались стойко, сделали две ночных

вылазки, убили и взяли в плен многих турок, хотя и турки принесли

в свой обоз 90 русских голов. Так прошло время до 10-го августа.

Наконец визирь, видя, что не удается овладеть русскими таборами, а своих воинов пропадает не мало, в ночь с 19-го на 20-е августа со

всем своим полчищем отступил к Чигирину, а князь Ромодановский

и гетман Самойлович со своими войсками переправились через

Днепр уже без всякого препятствия от неприятеля.

Неудачный поход Ромодановского в свое время подал повод к

толкам. Говорили, что турки подкупили его, что русский боярин

продал им Чигирин и нарочно вел дело так, что они могли им

овладеть. В малороссийском и великороссийском войсках ходили

такие толки: в неволе у бусурман был сын князя Ромодановского

Андрей, взятый в плен Суховеенком в 1668 году; визирь турецкий

заранее послал к Ромодановскому тайно сказать: если московский

полководец допустит визиря взять Чигирин, то визирь отпустит

сына его Андрея на волю; если же не допустит, то к боярину пришлют

голову его сына, набитую сеном. Ромодановский, ради спасения

жизни своего сына, вел дела так, чтобы все сталось по желанию

визиря. В турецких областях говорили, что туркам пришлось бы

пропасть под Чигирином, если б их неприятель Ромодановский

действовал иначе; гетман же должен был потакать боярину, как

царскому наместнику, против собственной воли; когда ж бы

делалось так, как гетману хотелось, то ни один человек не ушел бы

целым из турецкого войска. О таких толках извещал Самойловича

Куиицкий. Самойлович, передавая о том в Приказ прибавлял от

себя, что это басни ложные. Гетман был расположен к Рохмоданов-

скому и когда узнал, что московское правительство намеревается

заменить его другим лицом в команде над царским войском в

Малороссии, то в письмах своих, посылаемых в Приказ, изъявлял

сожаление и прибавлял, что желает, дабы всякий другой, кто будет

на месте Ромодановского, пребывал с гетманом в таком совете и

дружбе как Ромодановский.

В какой степени был виновен Ромодановский – решить трудно

при недостатке материалов, которые пролили бы свет-на тайные

события того времени; но несомненно, что Ромодановский имел

возможность и перед правительством, и перед потомством совершенно

отклонить от себя упреки в потере Чигирина: еще прежде, чем он

с войском достиг до этого города, у него был уже царский указ -

344

покинуть оборону Чигирина и предать его истреблению, если

окажется слишком трудным его удерживать. Таким образом, Ромода-

новский поступил сообразно царскому указу; должно думать, что, сообразно тому же указу, он1 заводил или по крайней мере пытался

заводить с визирем сношения о мире. В делах мы не нашли о том

донесения; во всяком случае это вероятно, потому что в царском

указе ему повелевалось разорить Чигирин и попытаться завести с

турками сношения о мире; если половина указа была им

исполнена, то нельзя предполагать, чтобы другая оставалась без

исполнения, тем более, что условия, которые велено было предложить тогда

туркам об оставлении впусте правобережной Украины, действительно состоялись по договору, заключенному двумя годами позже, а потому есть основание думать, что они тогда были сообщены

туркам. В Москве, однако, после чигиринской катастрофы, как

кажется, не признавали Ромодановскаго способным вести далее дело

обороны Малороссийского края, и он уже более не показывался в

Малороссию. Малороссияне сильно соболезновали о разорении

Чигирина и припсывали это бедствие <незычливости и нерадивости

принципала>. Серко написал Самойловичу чрезвычайно резкое и

едкое письмо, обвинял его в потачке Ромодановскому, уже наверное

считаемому им изменником. Что малороссияне могли заблуждаться

на счет Ромодановского – это было естественно, когда повеление

истребить ‘Чигирин и завести сношения с турками дано было ему

секретно, с оговором, чтобы не произошло ропота в народе и, следовательно, осталось неведомым для малороссиян.

По переходе через Днепр, Самойлович, находя, что козацкое

войско от тяжелого похода в опустелую страну <изнужало и

изнищало>, распустил по домам полки Полтавский, Прилуцкий, Лу-

бенский, Миргородский и Гадяцкий, а Киевский, Переяславский, Черниговский, Нежинский и Стародубский двинул к Переяславу, потому что услыхал о новых затеях неприятеля.

XII

Покушение Юраски Хмельницкого. – Его

универсалы. – Поход на левый берег Днепра. -

Переселение жителей на правую сторону. ‘

– Изгнание

Хмельницкого с левой стороны. – Покушение татар и

турок на Сечу. – Последние подвиги Серка под

Крымом. – Поход Семена Самойловича. -

Истребление городков. – Сгон остальных жителей на

левую сторону. – Правление Хмельницкого в

Немирове. – Неудачные попытки склонить его к

покорности царю. – Толки о водворении

переселенцев. – Кончина Серка. – Сношения с

Крымом и с Турциею. – Бахчисарайский мир.

Воротившись от Днепра к Чигирину, визирь приказал

истребить остатки города и замка, а потом всему турецкому войску

345

двигаться в путь. Оно остановилось в Капустиной долине. Турки

терпели от болезней и от скудости продовольствия. Дороговизна

в турецком обозе была так велика, что за мех пшеничной муки

платили по 10 ефимков, а ячменной по пяти, турки один перед

другим бросались брать у татар добычу, когда те возвращались

с загона, но и добычи привозили татары немного: негде было

набрать ее в пустыне. Стоя на Капустиной долине, Хмельницкий, по совету с визирем, разослал .гонцов с универсалами в

Корсун, Канев, Черкассы, извещал, что назначает Ивана Янен-

ченка-Хмельницкого для приведения городов под свою власть и

оборону. <Не такая это будет оборона>, писал он, <какова была

московская: князь Ромодановский и Самойлович, не сдержавши

сил наияснейшего султана турецкого и крымского хана, сожгли

до основания Чигирин, погубили много душ христианских, а

сами со стыдом ушли. Просите же скорее, пока есть время, милости у верховного визиря и отзовитесь к нам с дружбою и

послушанием. Буде нас не послушаете, постигнет вас конечная

погибель>. Подобное послание отправлено было и от визиря, требовавшего покорности Хмельницкому и подданства турецкому

султану, под страхом разорения, плена и гибели.

Корсунцы поддались. Города западные: Кальник, Немиров и

другие, где поставлены были польские залоги, также покорились

и приглашали Хмельницкого избавить их от поляков. Но каневцы

отвечали, что не могут быть послушны, опасаясь московских

людей. Пославши такой отказ Юраске, канев цы стали переводить

семьи свои на левый берег Днепра, а Самойлович, остановившийся после перехода из-за Днепра в Переяславе, послал в

Канев, для обороны оставшихся там людей, несколько сотен

пехотного полка Кожуховского, надеясь, что Юраска придет с

небольшим числом татар, и в то же время советовал всем

остальным убираться скорее за Днепр. Визирь отправил на почти

безлюдный Канев несколько десятков тысяч турок с 15 пушками; и Яненченко был там с ними вместо Хмельницкого. Посланная

Самойловичем козацкая пехота не удержала напора

вломившегося в город неприятеля и вся погибла в битве.

Немногочисленные жители, оставшиеся в Каневе, вбежали в каменную церковь, но турки, разложивши около церкви огонь, всех их подушили

дымом. Испуганные судьбою Канева, городки: Черкассы, Мошна

и Жаботын покорились Хмельницкому.

По возвращении посланного в Канев турецкого отряда визирь

с Капустиной долины двинулся со всем войском в турецкие

владения, и на прощанье с Хмельницким сказал ему: <если не

удастся тебе подчинить своей власти Украину, не посылай

просить помощи от турецкого султана, а обратись к Каменецкому

паше>. Тотчас после ухода союзников Хмельницкий отправил к

346

польскому королю какого-то Губаря-Бершадского требовать

вывода польских залог из украинских городов и хотел не только

той полосы, которая была уже уступлена Польшею Турции, но

также Белой-Церкви, Паволочи, Черногородки, – одним словом; всего, что при отце Юраски, Богдане Хмельницком, успела

захватить козацкая сабля. Король, сообразно Журавницкому

договору, недавно утвержденному послом Речи Посполитой при

турецком дворе, Гнинским, приказал выступать польским

жолнерам из Кальника, Немирова, Межибожья и других

подольских городков, входивших в черту уступленных Турции

земель, но в остальном отказал Юраске; напротив, войска Речи

Посполитой из покинутых подольских городков должны были

уйти в Белую-Церковь, Паволочь, Димер, Коростышев для

усилении тамошних залог. Немиров подарен был от падишаха

Юраске в вечное владение и был избран последним своею резиден-

циею.

Юраска с татарами и турками, своими защитниками, вступил туда не ранее как за несколько дней до рождественского

заговенья, Яненченка-Хмельницкого оставил в Корсуни, Ковален-

ка в Кальнике: “эти города подарены были последним от

падишаха во владение. У Хмельницкого, по отходе визиря, осталось

700 человек татар, да от господарей 800 <семэн>1; из этого числа

по 200 человек тех и других отправил Юраска в Корсун, а

остальных оставил при себе в Немирове.

Юраска расположился в опустелом посаде, называемом Вы-

китка, поместивши близко своего жилья по десяти человек

янычар в одной хоромине, а других турок и татар поместил в

другом посаде города Немирова, называемом Шполевцы. Своих

малороссиян было мало у Хмельницкого в отцовской земле. Сам

он им не доверял, и с первого раза стали они испытывать

тягость управления новопоставленного малороссийского князя. По

распоряжению Юраски, подчиненные ему малороссияне обязаны

были его татарам и <семэнам> поставлять достаточное количество

мяса, масла, сыра и иного съестного и, кроме того, по три

осьмачки овса на-каждого коня. Нуждаясь в средствах для

проведения своих замыслов, Юраска стал вымогать денег от богатых

обывателей, сажал-их в тюрьму и по турецкому обычаю

приказывал бить палками по подошвам,– пока не получал от них

несколько сот червонцев. Не щадил он и тех, которые пристали

к нему при первом его появлении; визирь, будучи с ним под

Чигирином,. давал ему совет не приближать к себе Козаков, возведенных в старшины, а надеяться исключительно на оборону

1 У татар назывались этим именем вооруженные огнестрельным

оружием.

347

от турок. Сообразно такому совету, Юраска убил Астаматия, бывшего у него недавно наказным гетманом, и кальницкого

полковника Вареницу, поставивши на место последнего Коваленка.

Другие, даже и такие, что были сродни Хмельницкому, ежедневно, как вол обуха, по выражению современника, дожидались

той же судьбы. Затевая поход на левую сторону Днепра, Юраска

послал немировского сотника Берендея к крымскому хану

просить присылки орды. Юраска в особенности злился на

запорожцев: <Кабы мне, – говорил он, – хоть бы их 1.000 человек из

коша удалось выманить, тотчас бы заслал их к турецкому

султану на каторги>. Но он надеялся на расположение к себе

малороссиян левой стороны и говорил: <мне достаточно каких-

нибудь двух-трех тысяч; я, зашедши от Днепра, в Киеве на

Подоле посреди города стану>. Действительно, многолетние

перевороты в крае до того сбили с толку малороссийские головы, что даже Юраска мог на некоторое время быть опасным, особенно когда ему покровительствовала грозная-турецкая сила. По

известию Куницкого, из Черкасс и из левобережной Малороссии

присылались к Юраске приглашения1.

По этим приглашениям Хмельницкий из Немирова 27-го

декабря послал универсал к левобережным малороссиянам и

приглашал всех, и старейших и меньших, покориться ему для

избежания разорений. Вслед затем Яненченко с двумя крымскими

мурзами, присланными ханом, перешел Днепр у Стаек и, минуя

городки Переяславского полка, направился на Остер и Козелец.

Награбивши добычи и набравши пленников, татары ворочались, но на дороге в селе Глубоком переяславский полковник Лисенко

разгромил их загон и отбил яссыр. Яненченко ушел в Корсун.

Это было предварительное нашествие на левобережный край. Отец

Яненченка, Павел Яненко, шурин Дорошенков, проживавший в

“Соснице, не только не пристал к Юраске, но посылал сыну своему

выговор за его’поступки; неизвестно, впрочем, делал ли он это

по собственному побуждению или по воле гетмана,– разославшего

по всей управляемой им стране увещание не <верить обманчивым

прельщениям расстриги, который попрал христианский закон, предания церкви и угождает бусурманам, хотя те сами его ставят

ни во что и презирают>.

По донесениям Самойловича московское правительство, в

ожидании вступления Хмельницкого с своими союзниками, отправило

1 Уже осенью 1678 года были охотники уходить на жительство с левой

стороны на правую. Самойлович приказывал охотному полковнику

Новицкому, поставленному на сторожу над Днепром: <Прочан на той бок

над заказ тиснучихся зо всего обирайте, а хоча бы и самых не живити

допустите; бо и тые туды намерившися, ничого доброго нам не. мыслять>

(Акты Зап Росс, V, 153).

348

в Переяслав отряд ратных людей под начальством стольника Не-

плюева, в качестве резервов указало быть с другими ратными князю

Козловскому в Путивле и князю Урусову в Киеве, а Косагову в

Сумах со слободскими полковниками сумским и ахтырским. Гетман

придал Неплюеву по нескольку сот человек выборных Козаков

полков Нежинского, Лубенского, Прилуцкого и Киевского, и велел им

занять поднепровскне городки: Ирклеев, Крапивну, Золотоношу, сносясь с переяславским полковником, которому поручалось

главное ведение защиты края, образовавшего его полк. Попытались

между тем мирным путем подействовать на Хмельницкого.

По приказанию гетмана, знаменитый в свое время ученый

проповедник черниговский архимандрит Иоанникий Галятовский, бывший, когда-то учителем Юраски, 4-го декабря 1678 года

послал Хмельницкому письмо, советовал снять с себя мирское

платье и облечься снова в иноческое, доказывал, что перед Богом

великий грех отречься от данного раз монашеского обета, а в

пример приводил бывшего французского маршала Геброна, снявшего с себя монашеский сан: когда он умер, то бесы ликовали, душу его в ад несли. Хмельницкий получил это письмо в Кор-

сунс, будучи уже на походе в левобережную Украину, и отвечал

на него длинным письмом, наполненным школьною болтовнёю, где ни к селу, ни к городу приводились имена Перикла, Улисса, Брута и других античных героев, но о себе, о своих видах, намерениях и побуждениях Юраска почти не говорил и только

вскользь привел указание на 19-й стих 48 главы Бытия, а в

заключение выразился так: <никогда не пиши ко мне, превысо-

кость твоя, чтобы не раздразнить шершней>.

Не удались попытки обратить на истинный путь заблудшего

Хмельницкого: Юраска с татарами перешел на левый берег

Днепра1. Первое местечко, которым он овладел, была Веремеевка: там Козаков не было вовсе, а мужики не в силах были

обороняться и потому сдались. За Веремеевкою последовали Чигрин-

Дуброва, Горошин, Городище, Жовнин. Хмельницкий писал в

своем универсале: <не отговаривайтесь и не медлите, приказываю

вам идти на житье за Днепр с семьями и пожитками; там будет

вам назначено место по нашему отеческому радению; а не

пойдете, так увидите над собою такое, чего я вам не желаю>.

Сдавшихся в числе трех тысяч Хмельницкий приказал водворить

в Жаботыне. Другие, назначаемые к переселению, отпрашива-

1 Число пришедших с ним молва считала тысячами (Арх. Юст., кн.

50, л. 751), но один современник малороссиянин по этому поводу

выразился так: <у нас в Украине народ как послышит, что пришли татары, тотчас потревожится и сам не зная куда бежит. С вором Юраскою пришло

каких-нибудь сот пять или семь, а нашим кажется тысяч семь> (Ibidem, л. 479).

349

лись, указывая на зимнее время, и давали обещание непременно

перейти весною. Многие из таких оказались уроженцами

правобережной Украины; недавно в разные годы по доброй воле

перешли они на левую сторону от ненависти к польскому

панству, а потом от страха быть под бусурманским владычеством, но, поживши на левой стороне, многое там им не полюбилось

и они стали порываться на прежние пепелища, примиряясь с

мыслью, что очутятся в турецкой державе. Турецкой власти

близко над собой они не испытали, а польских панов уже не

боялись, зная, что король уступил весь край Турции1.

Переяславский полковник еще 5-го ноября, до появления Хмельницкого, писал к гетману, что расположил в разных побережных городах

сторожевые козацкие отряды для удержания легкомысленного

народа.

27-го января из-под Жовнина Юраска послал универсалы в

городки Миргородского полка, требуя, чтобы к нему присылали

выборных людей с поклоном, и грозя скорым пришествием

турецких войск, после чего уже не будет пощады. Между тем

Яненченко подходил к Лубнам, где заперлись лубенский

полковник Ильяшенко и охотный Новицкий: они с козаками при-

– сягнули стоять крепко, но, по выражению гетмана, нашлись

малоумные, которые стали склоняться к Хмельницкому. К

счастию, против Хмельницкого шли миргородский и полтавский

полковники с своими полками, а за ними Косагов из Сум; сам

гетман выступил уже из Батурина и был в Конотопе. Полтавский

полковник Левенец напал на Хмельницкого под Жовниным и

заставил отступить к Лукомле; простояв там три дня и не

успевши склонить жителей к сдаче, Юраска ушел за Днепр с 300

татар, а за ним последовал Яненченко. которого под Лукомлею

чуть было не застрелили и которого спас только панцырь.

Перешедши за Днепр, Хмельницкий отправился наскоро в свой

Немиров, а Яненченко в свой Корсун; крымские же салтаны, прибывшие помогать Юраске, разошлись: Калга с исхудалыми

лошадьми пошел в Крым, а Нурредин с 7.000 орды снова

перешел на левую сторону, ударил на городки^ Миргородского

полка, наловил яссыру, но на возвратном пути под Менжелеевкою

– 1 В гетманском письме в Приказ говорится: <тое стороны Украины

жители, хотя на сей стороне беспрестанно за сторожею у меня обреталися, однакоже беспрестанно различных способов употребляя, многие

вывозились опять за Днепр на житье, не опасаясь, что заднепровская сторона

через полные договоры поступит также в турскую державу, а к господам

полякам никто из них не прибегает: знатно, же тягчайши суть чрез то

над бусурмана, когда насильственно, что всему свету явно есть, и ныне

неволят православных к своей унии, бусурманы же в неволи будучим

христианам разумливии того не чинят, чтоб их имели чему не достоит

приневоливати> (А. И. Д., св. 51, № 6).

350

напал на него Косагов с царскою ратью и с козаками, приданными гетманом из полков Гадяцкого, Миргородского и

Компанейского. Они отняли яссыр, овладели татарским знаменем и

чуть было не схватили самого салтана Нурредина: раненый из

лука, он с остатком своей орды поворотил не по дороге, а прямо, по полям, пролагая себе новый путь в снегах, и так добрался

он, преследуемый погонею 30 верст, до Днепра, перешел на

другой берег, но за ним перешли русские, гнали его еще 35

верст до реки Малого-Ингульца, и так как за большими снегами

далее гнаться было трудно, то воротились назад к Кереберду.

К эпохе зимнего вторжения Хмельницкого в левобережную

Украину следует отнести нападение турок и татар на Сечь, за

которым вскоре последовало последнее в жизни Серка

победоносное вторжение в Крым с запорожцами1. Крымский хан подал

совет визирю сделать нападение на Сечу, выбравши ночь на

Рождество Христово, когда, по его соображению, сечевики

должны были ради праздника Господня быть пьяными2. Визирь

прислал 15.000 турок. Хан дал им лошадей и с своею ордою

сам проводил их до Сечи благополучно и незаметно. Запорожцы, не ожидая беды, не расставили, как следовало, караулов. Орда

обступила кругом Сечь, а янычары прошли в город, наполнили

узкие улицы Сечи и всех бы могли забрать, но, на счастие

запорожцев, один, занимавшийся сапожным ремеслом, проснувшись рано, отворил окно, заметил неожиданно явившихся чужих

людей и всполошил Козаков своего куреня. Началась пальба из

окон, тревога сообщилась другим куреням, и вся Сеча принялась

за оружие. Туркам неудобно было поворачиваться в тесных

улицах, и когда козаки из своих окон поражали их выстрелами

почти в упор, турки не могли направить своих ружей на окна

и палили вверх на воздух. К рассвету неприятели были совер-

1 Об этих событиях ни малейшего намека не нашли мы в современных-

архивных документах, хотя сохранились, по-видимому, все сполна

сношения Сечи с Москвою;– нет о них известия и в летописи Самовидца, вернейшем летописном источнике. Они подробно описаны у Беличка, но

отнесены к 1674 – 1675 годам. Величко вообще такой мутный источник, что мы везде дозволяем себе пользоваться им с большою осторожностью

и, если вы нигде, кроме летописи Величка, не находили известия об этом

событии, то готовы были бы самое событие считать сомнительным. Но об

этом событии есть известие, короче, чем у Величка, в летописном

повествовании Ригельмана (стр. 166): там событие это отнесено ко времени

покушения Хмельницкого на левобережную Украину.

2 <Тогда завше войско звыкло гуляти и подпивати>.

351

шенно побеждены; едва малая часть их успела ускользнуть из

Сечи, и хан, видя, что янычарам не удалось, поворотил в степь

с своею ордою. Утром запорожцы выволакивали трупы убитых

и стаскивали в проруби под лед. Тогда Серко отправил хану

замечательное письмо, укорял его в том, что он поступает не

по-рыцарски, нападает тайком и выбирает такое время, когда

войско гуляет; припоминал подвиги Козаков над мусульманами

и давал обещание с наступлением весны отдать крымцам

надлежащий визит1. И действительно, с наступлением весны Серко

с запорожцами ворвался в Крым через Сиваш, козаки наделали

опустошений и навели большой страх на всех обитателей

полуострова и на самого хана. Возвращаясь обратно, козаки вели с

собою отнятых у татар пленников: в числе их были так

называемые <тумы> – дети христианских матерей или отцов, рожденные в Крыму во время неволи их родителей. Многие были

совершенные татары, мусульманской веры, и не знали ни слова

по-русски. В степи на стоянке, где козаки-стали пасти лошадей

и варить себе кашу, Серко объявил тумам, что если они захотят, то могут воротиться в Крым. Порядочная толпа таких тум

воспользовалась этим дозволением, объяснивши, что у них в Крыму

есть жилища, а в Русской земле нет ничего. Серко отпустил

их, а сам взошел на курган и провожал их глазами, нока они

скрылись из глаз. Тогда он сбежал с кургана, крикнул на своих

Козаков и погнался вслед за ушедшими. Он догнал их и всех

приказал побить, а потом, похоронивши их тела, перед всеми

товарищами произнес, обращаясь к побитым, такие слова: <простите, братья, нам смерть свою, спите себе здесь до страшного

суда Божия; лучше вам преждевременно умереть, чем жить бу-

сурманами и размножаться на наши христианские молодецкие

головы и на свою вечную погибель, оставаясь без крещения>.

Воротившись в Сечу, он, по козацкому обычаю, подуванил

добычу, состоявшую из множества скота и овец, и распустил на

волю освобожденных христианских пленников мужеского и

женского пола, которых повели с собою запорожцы до полуторы

тысячи. Это был, кажется, последний подвиг знаменитого

запорожского героя.

После изгнания Хмельницкого из левобережной Украины Са-

мойлович, по воле московского правительства и с совета

старшин, решил истребить городки в Украине на правом побережье

Днепра, и выселить оттуда на лев^ю сторону весь остаток на-

1 Это письмо надолго осталось б памяти малороссиян и переписывалось

летописцами в разных вариантах (Симоновский, Кратк. Опис. о Коз.

Малор. напр., стр. 5 – 8. Ригельмана. Летоп. Пов. о Мал. Росс, часть

II, стр. 167 – 170. Величко, II, 378 – 382).

352

родонаселения. Эта мысль давно уже заявлялась московским

правительством, еще до второй чигиринской войны, но теперь

ее исполнение казалось еще необходимее: оставшееся в малом

числе население от бессилия покорялось Хмельницкому, а на