Текст книги "Руина, Мазепа, Мазепинцы"

Автор книги: Николай Костомаров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 68 страниц)

пришел черед сидевшему в темнице Хмельниченку. Его вывели из

Едикула, привели к великому визирю, возложили ему на голову

бархатный колпак, а на плечи соболью шубу и провозгласили

гетманом и <князем малороссийской Украины>. Турецкая политика

выдумала этот новый титул, какого еще никому не давали, и самому

Дорошенку; турки этим хотели подействовать на украинское

население, так как сыну Хмельницкого давалось как бы наследственное

право. Хмельницкий отговаривался, представляя, что он уже

постригся в монахи, но великий визирь приказал

константинопольскому патриарху разрешить его от монашеского обета. Находясь во

власти турок, и Хмельницкий, и патриарх должны были исполнять

их волю. Визирь приказал сердарю (главнокомандующему

турецкими силами) вручить Юраске знаки гетманского достоинства, бунчук, булаву, знамя и берэт или султанскую грамоту, а при

наступлении лета с войском вести нового князя на владение. Об этом

Самойлович получил известие сперва от немировского старосты Ку-

ницкого, вместе со списком универсала Хмельницкого, а потом от

киевского торгового человека, бывшего в Яссах и там узнавшего, что

сам турецкий султан и крымский хан хотят вести Хмельницкого

под Чигирин и под Киев.

Самойлович, получивши эти известия, тотчас сообщил их в

Москву, и они произвели там большую тревогу. Туча, поднимавшаяся со стороны Турции, на первых же порах внушила

московскому правительству мысль, что теперь уже никак нельзя

оставлять в Украине Дорошенка, недавно еще наводившего в этот

319

край турок. Притом же из Чигирина царский воевода Кровков

писал, что чигиринцы из-за Дорошенка произносят дерзкие слова

против царской власти. К Самойловичу прибыл царским

посланцем знакомый ему стольник Семен Алмазов и привез новое

требование послать с ним Дорошенка в Москву.

Самойлович сказал Алмазову: Народ наш мнителен: как

узнают, что Дорошенко послан в Москву, учнут распускать плево-

сеятельные слова, а как дойдут они до Серка, тот еще и своего

прибавит. Какова будет воля великого государя: чтоб Дорошенко

оставался на житье в Москве, или чтоб он только великому

государю ударил челом и потом ехал назад?

– Того не ведаю, – сказал Алмазов, – но если ты, гетман, напишешь об отпуске его из Москвы, великий государь укажет

его отпустить.

– Пусть бы, – сказал гетман, – коли на то воля великого

государя, оставили его жить и в Москве, но только так, чтоб

мои посланцы и Серковы могли всегда его видеть и знать, что

он живет не в неволе, а при милости его величества. Хорошо

было бы, если б великий государь при этом отпустил на свободу

Дорошенкова брата Грицька; обрадовались бы сродники и мать

его, а она уже не раз меня просила ходатайствовать о его

отпуске,

6-го марта отпустил Самойлович Алмазова в Сосницу за До-

рошенком, а от себя послал с ним генерального судью Домонто-

вича. <Ты, Семен, – сказал гетман Алмазову, <– не очень торопи

его и побудь в Соснице хоть бы и неделю, пока Дорошенко

соберется>. Дорошенку гетман писал, чтоб он ехал в Москву смело, ничего не опасаясь: его зовут не для чего иного, как только для

того, что хотят расспросить о способах турецких и татарских.

– Хотя бы кому на смерть приказывали идти, и того бы

заранее уведомили, – сказал Дорошенко, когда ему объявили о

предстоящей поездке. – Суди Бог гетману, что заранее мне

ведомости не учинил!

Не долго собирался Дорошенко. 3-го марта вечером он выехал

с Алмазовым и Домонтовичем. Их провожали от города до города

от тридцати до сорока Козаков1.

1 В виду оберегания Чигирина, гетман послал туда нового полковника

Григория Карповича-Коровченко, велел согнать жителей из соседних

городков, чтоб навозили лесу на починку Чигиринского замка и приказывал

вместе с воеводою унимать легкомысленных людей от непристойных слов.

Самойлович, в донесении своем в Приказ, изъявлял опасение, чтоб чи-

гиринские жители, услышавши о новом нашествии турок, не стали убегать

на левую сторону, там они произведут переполох и жители полков: Переяславского, Миргородского и Полтавского станут оставлять свои жилища

и бежать, кто в слободские полки, кто к полякам, а кто и к туркам.

320

За Дорошенком вслед прибыл в Москву гетманский

посланец, генеральный писарь Савва Прокопович. 20-го марта оба

прибывшие от гетмана – и Домонтович, и Прокопович были

допущены к царской руке. С ними был представлен пред

царскую особу и Дорошенко. Сначала гетманским посланцам

объявлена была похвала гетману и милостивое слово, потом думный

дьяк обратился с речью к Дорошенку. Пересчитаны были

подробно все его вины: как неоднократно он обещал приехать в

обоз, но не исполнил обещания и потом призывал бусурман, нока наконец опомнился и исполнил свое обещание. Объявлялось

ему, что великий государь все вины его и преступления прощает

и никогда уже вины те ему воспомянуты не будут, а за учинение

присяги царю и за отлучение от агарянского ига, великий

государь его милостиво похваляет. Затем объявлялось, что великий

государь указал ему быть на Москве при своей государской

милости для способов воинских против неприятельского

наступления турецкого султана и крымского хана в Украину>. Брат

его Григорий, который уже прежде был раскован и ходил по

воле, был отпущен в Малороссию.

Спрошенный в Приказе, Дорошенко сообщил маршрут, которым по его предположению пойдет в Украину турецкое войско, открыл,, что у турок есть замысел покорить,Запорожье и построить

там крепость. Чтоб Юраско не мог найти пристанища в Чигирине, Дорошенко советовал свезти из Жаботина и Медведовки всех

жителей, а тестя своего Яненка, который приходился Хмельницкому

дядею и братом жены Григория Дорошенка, переселить на левую

сторону. 28-го марта написал Дорошенко к кошевому Серку

письмо, в котором убеждал его на старости лет полагать душу свою

и здоровье за православную веру и за его царское пресветлое

величество. <Я, приехавши в Москву, – писал он, – иначе моего

достоинства удостоился премного царского милосердия и великой

чести: меня сподобили видеть царское лицо и быть у руки его

царского пресветлого величества, а брата моего тотчас домой

отпустили>.

Давая правительству полезные советы, Дорошенко бил челом

о своих делах: просил дать указ Чигиринскому воеводе и козац-

кому полковнику, находившемуся в Чигирине, чтоб матери его, братьям и-сродникам не было обид и не отнимали бы у них

угодий и имуществ. По советам и по челобитью Дорошенка

посланы были соответствующие указы гетману и Чигиринскому

воеводе.

Находя нужным оставить Дорошенка навсегда в Великороссии

и не пускать его более в Украину, апреля 20-го в Приказе велели

ему подать челобитную о доставлении к нему жены его. Ведаю, -

писал Дорошенко к гетману, – что я здесь не потребен и приезд

11 Заказ 785 – 321

жены моей не нужен, но что повелевают, то и творю по нужде.

Если милость твоя, благодетель мой, напишешь письмо о моем

отпуске, то может быть и приезд жены моей в забвение положат, и меня отпустят>.

24-го апреля выехал из Москвы подьячий Юдин с поручением

привезти в Москву Дорошенкову жену. 4-го мая прибыл он в

Батурин;

Гетман, после обычных приветствий, говорил ему: Я исполню

указ великого государя и жену Петра Дорошенка из Сосницы к

мужу ее отпущу и подводы дам. Только должен я сказать, что

по царскому указу, когда мы принимали Дорошенка, то

обнадежили ему, чтоб жить ему с женою, братьями и родичами, где

они захотят^ Украине на сей стороне Днепра. Он из Москвы ко

мне писал, чтоб я бил челом великому государю об отпуске его

назад в Сосницу, а об отпуске жены своей к нему в Москву он

мне не писал.

<Петр Дорошенко, – сказал Юдин, – бил о том челом не по

принуждению г его челобитная за его рукою в Приказе>.

Гонец показал гетману список с челобитной. Самойлович

сказал: <Я еще до царского указа, как послышал про Юрасков

приход, велел перевести из Чигирина мать Дорошенка, тестя

его Яненка, жену Григория Дорошенка и бывших старшин.

Тесть со старшинами живет в Новых-Млинах, мать -=– в Сосни-

це, иные же – при мне, в Батурине. Что Дорошенко советует

вывести людей из городков и сел около Чигирина, так уже люди

оттуда и сами почти все вышли на сю сторону. А что он просит, чтоб обид его имуществам не было, так ведь у него пасеки и

сеножати за Черным лесом: никто не возбраняет туда его людям

ездить, только им самим нельзя туда ездить оттого, что там

стоят татары>.

6-го мая Юдин у Самойловича увидал Дорошенкову мать, старицу Митродору, братьев Григория и Андрея и Петрову жену.

Дорошенко из Москвы прислал к гетману еще письмо с козаком

Левченком. Он писал, что, по царскому указу, велено жену его

к нему прислать, – он же сам желает, чтоб гетман его самого

взял в малороссийские города, помня свое обещание.

– Видишь, – сказал гетман Юдину. – Дорошенко не пишет, что он бил великому государю об отпуске жены своей. Я Дорошен-

ковы листы пошлю с тобою к великому государю, а Дорошенковой

жены насильно посылать невозможно. Буде я ее насильно отошлю, то его мать и братья, оставаясь в малороссийских городах, да и

жена, едучи дорогою, станут жаловаться малороссийским людям, и

будут в народе-ходить толки, что я Петрову жену послал насильно

в Москву за тем, чтоб его вместе с нею заслали в Сибирь, и

легкомысленные люди, малороссийские жители, что переехали с той сто-

322

роны на сю сторону, послышавши такие слова, станут сомневаться

и мыслить, что я и других многих также в Москву зашлю, а их

оттуда в Сибирь упрячут.

– Вели, – сказал Юдин, – мне поговорить с Петровой

матерью и с братьями об отпуске Петровой жены.

Гетман дозволил, и Юдин, повидавшись с матерью и братьями

Дорошенка, пришел к гетману с Андреем Дорошенком и сказал: – Мать говорит: мы царскому указу не противны, когда

поволит гетман Самойлович.

– Точно так ли? – спросил гетман Андрея Дорошенка в

присутствии старшин: войскового писаря, судьи и бунчужного.

– Дай нам, пане гетмане, сроку на две недели, чтоб я собрал, какие есть, потребы моего брата и к нему послал, а для иных

потреб надобно послать в Чигирин, – сказал тогда Андрей

Дорошенко.

– Дожидаться тебе, – сказал гетман Юдину, – пока они

соберут жену Дорошенкову, а я тогда отпущу ее с тобою без

мотчания.

Дорошенковы родные уехали в Сосницу. Юдин съездил в Киев

по делам и воротился в Батурин 17-го мая. Приехали Григорий и

Андрей Дорошенки, но без жены Петровой. Войсковой бунчужный

Леонтий Полуботок прибыл к Юдину с Андреем Дорошенком и

сказал: <Андрей бьет челом, чтоб не посылать жены Дорошенковой, а

по какой причине, он сам пусть тебе скажет>.

Андрей Дорошенко говорил: <Писал ко мне брат Петро с коза-

ком Левченком, чтоб я прислал к нему жену его, буде она от своих

дурных дел отстала и живет по обещанию, данному тогда, когда он

ее взял к себе из черного платья, а буде за нею есть какие-нибудь

дурные поступки, то я бы описал ему о том; я гетману уже говорил

и тебе также объявляю вот что: брат мой Петро, за ее злые дела, положил на нее черное платье, а потом, видя дочь свою в младых

летах в сиротстве, умилосердился над нею и принял ее опять к себе; она тогда обещала по смерть живота своего ничего хмельного не

пить, потому что В’ хмелю от ней чинится всякое злое дело, но по

отъезде Петра к великому государю начала она опять пить и вести

себя безобразно: без ведома моего таскается и чинит злые дела.

Ныне, приехавши в Сосницу, я велел ей собираться ехать к мужу

своему, а она при отце своем Яненке с криком отвечала: коли меня в

. Москву насильно пошлешь, то брату твоему Петру недолго придется

жить! Слыша такие слова, я бил челом, чтоб ее к брату Петру до

времени не отсылать>.

Юдин отправился к гетману и в присутствии Андрея

Дорошенка стал просить отослать Петрову жену в Москву по царскому

указу. Самойлович опирался на заявление Андрея Дорошенка.

Юдин сказал:

И* . 323

– Это Андрей выдумал для того, чтобы жену братову не

отпускать. Как к нему от брата челядник приезжал и пробыл здесь

три дня, я, был у тебя, гетмана, при Андрее. Отчего же он ничего

такого в те поры не сказывал?

Самойлович решительно сказал: <Невозможно отправлять

Петровой жены против ее воли насильно. Я напишу о том в своей

грамоте великому государю>.

– Коли брат Петр, – сказал Андрей Дорошенко, – ведая о

злодейских поступках жены своей, напишет мне, чтоб к нему ее

прислать, тогда я ее отпущу. Я должен здоровье брата своего

беречь, а не ее, злодейку, жалеть.

Самойлович отпустил Юдина в Москву и сообщил, что

задержал Дорошенкову жену по заявлению Андрея о ее поведении и

об угрозах. <Если, – присовокуплял он, – мимо всего этого

прикажет Петр, чтоб она к*нему ехала, я тогда не стану возбранять

ей ехать>.

Дорошенко после этого благодарил Самойловича, что он <за

высокоблагочестным мудрым рассуждением> удержал его

<малоумную господыню>, и, снова <падая к ногам господским>, умолял

исходатайствовать ему отпуск в Украину. В делах

Малороссийского Приказа значится, что июля 27 того же года прибыла в

Москву Дорошенкова жена Евфросинья. Неизвестны

обстоятельства ее выезда из Украины. Дорошенко был в начале помещен, как выше сказано, на новом греческом дворе, но с приездом жены

переведен во двор Григория Никитина; однако, жаловался, что в

этом новом помещении его беспокоит дым и течь. Тогда Доро-

шенку купили двор за 700 рублей и назначали построить новый

дом о девяти покоях. 7-го августа он спрашивал в своей

челобитной, отпустят ли его в Украину, или же навсегда прикажут

оставаться в Москве, и если он должен пребывать в Москве, то

просил, чтоб ему пожаловали деревню. Ему назначили с

семейством и со всею прислугою, в числе 24-х человек, поденный корм, что составляло в год 936 рублей 16 алтын, и обещали деревню.

В 1679 году в апреле ему предложили быть воеводою в Вятке с

жалованьем по 1000 рублей в год. Он пробыл там до 1682 года

и воротился снова в Москву. Царь подарил ему из дворцовых

волостей 1000 дворов в селе Ярополче (Волоколамского уезда

Моск. губ.) со всеми принадлежащими к ним угодьями. В

Украину его не отпустили, впрочем он и сам перестал проситься после

того, как Чигирин, его родина, был разорен до основания, и с

ним пропало все право Дорошенка на прежние доходные статьи.

Он примирился с мыслью сделаться навсегда жителем Московской

земли и доживал век то в Москве, то в своем имении Ярополче: там он и окончил жизнь в 1698 г. ноября 9-го, на 71 году от

рождения.

324

X

Первая чигиринская война. – Вступление Юраска

Хмельницкого в Украину. – Его наказной гетман

Астаматий. – Универсалы. – Тревога при появлении

Хмельницкого. – Приготовления к обороне

Чигирина. – Известия, приносимые Самойловичу о

Хмельницком. – Ссора Самойловича с Серком. -

Приступ Юраска Хмельницкого и турок к

Чигирину. – Прибытие соединенного

великороссийского и малороссийского войска. -

Бегство турок. – Отступление русских войск.

Весною перешел Дунай новоназначенный султаном гетман с

титулом князя. С первого раза видно было, что этот князь выставлен

был только как значок; турки рассчитывали на обаяние, которое, по их соображениям, должно было произвести на малороссиян имя

сына Богданова. Все ведение военных дел возлагалось на Ибрагим-

пашу, прозванного шайтаном (т. е. чертом). Турецкого войска

назначалось в Украину, как говорили, до сотни тысяч, а у князя

Хмельницкого было в начале только полтораста Козаков. Юраска

назначил своим наказным гетманом Евстафия Гиновского1, который был известен в свое время под именем Астаматия. Этот

наказной от имени своего князя начал рассылать универсалы по Под-

олии, требуя, чтобы польские залоги немедленно выходили из

подольских городков, так как весь край уступлен Польшею

турецкому падишаху. Один из таких универсалов был послан немиров-

скому старосте Стефану Куницкому, сообщившему список с него

гетману Самойловичу. Жители сел Подолии извещались о скором

вступлении <бесчисленных> турецких сил и обнадеживались, что

если признают своим князем Хмельницкого, то могут себе спокойно

предаваться мирным занятиям, не страшась оскорблений от турок

и татар. 7-го апреля Юраска отправил посланцев в Сечу с письмом

к Серку, изъявлял желание всех благ от Бога, <ему же возможно

нищего и смиренного вознести и посадить со князи, а сильного

низложить>, намекнул о подвигах своего родителя, вспоминал о

собственном прошлом, о том, как много бед он претерпел, пока Бог не

<подвигнул сердце непобедимого цесаря турецкого, тремя частями

света обладающего, даровать ему свободу, утвердить гетманом и

князем малороссийской Украины>. Письмо его оканчивалось

убеждением склониться к нему и прислать посольство. Грамота Юра-

скова была запечатана новоизобретенною печатью: на ней в кругу

было изображение всадника на коне, с булавою в распростертой

руке; выше конской головы, украшенной пучком перьев – яблоко

со крестом, а подле всадника находилось изображение стоящего на

земле человека с мушкетом. На печати была надпись: печать кня-

Таким именем подписался он в своем универсале.

325

жества Малороссийского. Юрасковы посланцы требовали, чтоб

Серко лично выступил на встречу вступавшему в свое наследие

князю.

Не с доверием встретили запорожцы это обращение к ним Юра-

ски. Раздался крик: <турки думают с нами так поступить, как с

уманцами, хотят выманить часть наших в поле, а остальных в Сече

забрать и наш кош разорить!> Но у запорожцев почти всегда

делалось так: пошумят, покричат, а потом склонятся к уступкам. И

теперь так случилось. Запорожцы соблазнились надеждою доставить

чрез ходатайство Хмельницкого свободу своим товарищам, захваченным татарами в Лодыжине во время взятия того города, и

отправили к Хмельницкому трех своих товарищей. Серко, однако, уведомил о том Самойловича, объяснивши, что запорожцы для

избавления своих братии заключили перемирие с Крымом, и эти

поступки не должны побуждать к подозрениям в верности их царю.

За это Самойлович послал Серку выговор, заметивши, что

освобождение пленных могло быть отложено и до другого времени.

Появление Хмельницкого произвело тревогу и лихорадочную

деятельность в Москве. Посланы были в малороссийские полки и в

Сечу царские грамоты о том, чтоб не слушать прельстительных

универсалов Юраски. В Чигирин отправлен был генерал-майор

Афанасий Трауэрнихт, стрелецкие головы Титов и Мещеринов с их

приказами и полковник инженер Фан-Фрастен. В посланных туда

трех стрелецких приказах было до 24.000 человек. Ромодановскому, стоявшему в Курске, указано быть в постоянных пересылках с

Самойлов ичем и идти к нему на соединение по его требованию. В

подмогу им назначено другое войско, которому следовало стоять в

Путивле под главным начальством боярина Василия Васильевича

Голицына. Гетман отправил в Чигирин четыре с половиною тысячи

выборных Козаков из пяти полков1 и охочих Козаков, назначивши

над всеми наказным Чигиринского полковника Карповича-Коров-

ченко. Тогда же гетман выпросил у верховного правительства

разрешение бить в Путивле особую монету под названием чехи, собственно на жалованье малороссийскому войску, и, кроме того, выпросил 10.000 червонцев на раздачу охочему войску

заимообразно, обязываясь произвести уплату изготовленными чехами2.

Запорожские посланцы, явившись к Хмельницкому, были

позваны к Ибрагиму-паше, который сказал им: <признайте Юрия

Хмельницкого наследственным князем Украины, и тогда ни

запорожцам, ни украинскому народу не окажется никакого

неприятельского поступка от турок и татар>. Хмельницкий послал Серку новое

1 Нежинского, Стародубского, Киевского, Черниговского и Прилуцкого.

^ Каждый червонец ценился тогда в 1 рубль, 16 алтын, 4 деньги.

А.И.Д., связка 48, №.13.

326

увещательное письмо, обещал сохранение прав и вольностей, уверял, что исходатайствует свободу запорожским пленникам, но не

мог этого исполнить потому, что Ибрагим-паша его не слушался.

Пошли недели за неделями. Серко не шел к Хмельницкому, но

ссорился с гетманом Самойловичем, не ехал к нему для совета, отписываясь, что боится, чтоб гетман не заслал его в Сибирь, а Са-

мойлович в своих донесениях в Приказ выставлял Серка изменни-

_ком. В Москве продолжали относиться дружелюбно и доверчиво к

гетману, но не раздражали Серка, так как знали, что Самойлович

и Серко личные недруги, а потому естественно склонны были один

на другого наговаривать. После известий, доставленных Куницкйм, гетман не имел никаких верных сведений о движении неприятеля

до половины июня. Наконец, в это время ватажники, отправленные

для вестей, напали на турецкий обоз с припасами и взяли турецких

языков. Тогда Самойлович узнал, что Хмельницкий уже

переправился через Днестр и рассчитывает в 16 дней достигнуть до

Чигирина, а между тем послал отпущенных из турецкого полона

малороссиян с универсалами в Немиров, Кальник и другие города

склонять к себе малороссийский народ ласковыми убеждениями, грозя приступить к оружию, когда ему добровольно не покорятся.

В самом Чигирине дела шли таким образом: прибывший в

конце июня генерал-майор Трауэрнихт прилежно занялся

приведением в порядок укреплений Чигиринского верхнего города, а нижний

город вместе с местом (т. е. с посадом) оставлен был защите коза-

ков1. Царские ратные люди возводили дубовые стены, недавно

сгоревшие от пожара. Козаки в нижнем городе рубили стены, тарасы, насыпали каменьем, углубляли рвы. Так прошел июль. 23-го июля

явился в Чигирине дезертир и объявил, что он был козак, взят в

плен турками, поступил к нИхМ в службу, а потом убил своего

товарища и бежал. Он сообщил, что турки уже недалеко, надеются взять

Чигирин дня в три, либо четыре, а потом пойдут на Киев.

Известили об этом гетмана, бывшего в то время с войском в Ромнах. 3-го

августа в виду Чигирина стали появляться неприятели, а утром 4-го

числа все огромное турецкое войско раскинулось по восточной и

южной стороне от Чигирина2. На 216 саженях расстояния от рва, окружавшего верхний город, был старый вал. Неприятели сразу за-

1 Гетман прислал в подкрепление еще один охочий пехотный полк, роту гетманской драгунии и три сотни полков Гадяцкого и Лубенского.

2 По известию одного пленного, у Ибрагим-паши под командою было

14 пашей, при них 40.000 кавалерии, 20.000 янычар и прочей пехоты, да 12.000 молдаван и волохов; по другому – пашей было только 8; по

третьему, которое современник Гордон считает вернейшим, с Ибрагим-

пашою было 15.000 янычар, 30.000 прочих турок и волохов и 20.000

татар при 28 пушках (Gord., II, 448).

327

няли его, стали насыпать шанцы, делать траншеи и апроши, уставлять орудия. Людей у них было много, и потому работа шла очень

спешно. В тот же день к вечеру они открыли пальбу.

Все усилия неприятеля обращались сначала на верхний

город1. Нижнего, .примыкавшего к месту или посаду< они почти не

трогали. Хмельницкий послал к сидевшим там козакам универсал, убеждал признать себя князем, обещал от падишаха всякие

милости и, сверх того, сулил каждому козаку жалованье за два года

и по два новых жупана.

Несколько дней после того турки не делали никакого

нападения на нижний город и не палили в него, ожидая, какое действие

произведет универсал Хмельницкого. Находившиеся в верхнем

городе московские воеводы стали подозревать, не сговариваются ли

козаки с Хмельницким и не думают ли отступать от царя, и

когда турки свои змееобразные траншеи подвели к верхнему

городу на сто шагов, Трауэрнихт, испытывая верность Козаков, приказал им идти на вылазку; козаки не перечили и вышли в ночь

с 5-го на 6-е августа в числе тысячи человек; к ним присоединили

300 царских ратных людей, хотя не без труда, потому что

Трауэрнихт был человек смирный и добрый и притом немец: его

подчиненные не боялись, недолюбливали и мало слушали. На этот

раз русские побили много турок в неприятельских траншеях. С

той поры турки, уразумевши, что убеждения Хмельницкого не

действуют, стали палить и в нижний город, как и в верхний, а

великороссияне перестали бояться измены от Козаков, пускали их

в верхний город и поверили им охранение вала от реки. 10-го

августа прибыли к туркам крымские татары в числе двух тысяч

со своим ханом и расположились в той стороне от Чигирина, которая лежала по направлению к Черкассам.

В этот же самый день, 10-го августа, гетман на Артополоте

соединился с Ромодановским, и оба войска разом двинулись по

направлению к Днепру; на пути предводители получали

беспрестанно новые известия о состоянии осажденных, которые умоляли

спешить им на помощь скорее, иначе турки разобьют и сожгут

город. 17-го августа гетман отрядил туда еще пехотный серденят-

ский полк, а боярин 1.000 драгунов.

Не довольствуясь беспрестанною пушечною пальбою по

верхнему и нижнему городу, турки под Чигирином стали вести разом

три подкопа. Первый взрыв был неудачен: русские заранее узнали

* По известию Гордона (Gord., II, 447), замок или верхний город

занимал 88 сажень, шириною к полю 65, к-стороне нижнего города только

17, окружностью с бастионами, выступами и валом до реки – 375

сажень; нижний город с местом, с каменною стеною и палисадами – 982

сажени окружностью. От замка до старых окопов, занятых турками, было

213 сажень.

328

о замысле своих неприятелей от одного перебежчика и, не умея

копать контр-мины, сделали, однако, в своем валу пещеры для

перехода в воздух порюха во время взрыва. Благодаря этим пещерам, взрыв не удался. 23-го августа взорвало еще один турецкий подкоп, но осажденные снова узнали о нем заранее через молдаванина, и

козаки отбили турок, бросившихся в прорыв. На другой день после

взрыва, 24-го августа, осажденные со стен заметили, что

значительная часть неприятельского полчища куда-то отдаляется. Это

значило, что с левой стороны Днепра уже подходили войска русские: осажденные только что узнали об этом от прибывших к ним

отрядов, которые, пройдя благополучно сквозь орду в виду турецкого

войска, вошли в город с музыкою и с распущенными знаменами1.

Препятствовать переходу русских войск через реку Днепр

сначала отправился хан с ордою, а за ним вслед Ибрагим-паша с

большею половиною своих сил. Оставленным под Чигирином приказано

было не подавать осажденным и вида, что нападение на них

уменьшается, и в самом деле турки в эти дни, как заметили осажденные, стали сильнее палить по городу из своих ломовых пушек.

Целый день 25-го августа турки и татары, расположась по

правому берегу Днепра, не допускали русских переходить через реку

и палили из пушек и ручного оружия. Но козаки по приказанию

своего гетмана поплыли в лодках по Днепру, перешли на правый

берег и зашли туркам в тыл, так что туркам пришлось

отстреливаться с двух противоположных сторон. Наступила между тем ночь, и русское войско, пользуясь темнотою, благополучно

переправилось. Утром в воскресенье, 26-го августа, турки не без изумления

увидали, что все их неприятели уже на правом берегу. <Жалостно

стало им зело, – говорит современное донесение, что не оборонили

переправу, а там еще и чигиринская крепость стояла им костью в

горле>.

Турки отступили к Крылову, а потом, пробираясь по за Тясь-

мином, достигли Чигирина к ночи и уже не думали более добывать

города. Они продолжали еще канонаду по городу только для того, чтоб осажденные не узнали, что будет происходить в турецком

стане. Между тем, в это время турки вывозили свой обоз и артиллерию, а на следующий день в 3 часа утра зажгли свой стан и быстро

ушли. Когда развиднелось, осажденные бросились за городские

стены, но в турецких траншеях нашли одного только турка, забытого

своими, и тот оказался так глуп, что не мог дать русским никаких

сведений о своих соотечественниках.

Прибывши к Чигирину 20-го августа, гетман и Ромодановский

увидели удивившее их зрелище: земля около Чигирина была из-

1 Тогда говорили, что татары умышленно их пропустили из зависти и

из недоброжелательства к туркам (Арх. Юст., кн 125, л. 101).

329

рыта глубокими змееобразно идущими рвами, окаймленными

земляными насыпями, на которых для повышения клались еще

бревна; за такими-то насыпями укрывался <поганый народ>… Было

покинуто десять раскатов, на которых уставлялись ломовые

орудия, палившие в город. Деревянные стены города во всех

направлениях были сильно повреждены, хоромы в <месте> были разбиты.

Более всего обращали внимание русские на турецкие подкопы, с

удивлением замечая, что для турков и камень <не был препоною>.

Предводители не погнались тотчас за ушедшими

неприятелями: отправлен был только для проведывания о них трехтысячный

отряд и привел пленного, по одному известию, болгарина, по

другому – серба. Этот пленник сообщил: турки так скоро бежали, что на переправах кидали лошадей и наметы; татары от Буга

поворотили домой, а турки направились в свои владения к

Днестру. Гетман по таким вестям отправил большой отряд Козаков, которые, нагнавши за Ингулом партию татар, рассеяли их, а сами

возвратились с добычею. Князь Ромодановский приказал засыпать

землею турецкие траншеи и сравнять бугры, насыпанные

неприятелем для своих орудий.

Сделавши надлежащее распоряжение к охранению Чигирина

до дальнейших мер правительства, Ромодановский и гетман Са-

мойлович отправили свои донесения в Москву, а сами с войсками

своими 9-го сентября пошли обратно на левую сторону Днепра, где встретили другое войско, шедшее на подмогу под главным

начальством боярина князя Василия Васильевича Голицына. Но

врагов уже под Чигирином не было. Предводители воротились

каждый к своим местам, Ромодановский – в Курск, гетман – в

Батурин, князь Голицын – в Путивль.

XI

Вторая чигиринская война. – Мысль разорить

Чигирин. – Самойлович своими представлениями

удерживает правительство. – Самойлович и Серко. -

Посольство Поросукова в Турцию. – Вести о новом

нашествии. – Приготовления к защите Чигирина. -

Религиозное значение войны. – Воевода Ржевский и

генерал Гордон в Чигирине. – Прибытие турецкого

полчища. – Переправа русских войск через

Днепр. – Первое сражение. – Победа русских. -

Смерть Ржевского. – Бездействие Ромодановского. -

Сожжение Чигирина. – Отступление войск. -

Последняя битва у Днепра.

В первых числах октября 1677 года прибыл к гетману царский

посол за важным делом: узнать мнение гетмана и малороссийских

старшин – что делать с Чигирином? По взгляду, образовавшемуся

тогда у московских государственных людей, следовало, в чаянии

330

скорого повторитель’ного нашествия неприятеля, разорить этот

укрепленный пункт, потому что, после недавнего разрушения, поправки и отстройки потребуют слишком больших издержек; главное же, в Москве не были уверены, останется ли навсегда в

подданстве царю заднепровская Украина. Поляки беспрестанно

заявляли притязания на этот край, как на древнее, владение своей

Речи Посполитой. Московское правительство не раз отвечало на