Текст книги "Руина, Мазепа, Мазепинцы"

Автор книги: Николай Костомаров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 68 страниц)

тюрьмах держат, около Киева монастырские села разоряют, а великий

государь за то им ничего не учинил! Нас совсем не обор&няют!

Коли б мы сами себя не обороняли, давно бы нас всех поляки

в неволю побрали. Видно, нечего нам надеяться на московских

людей!>

Проговоривши это сердитым тоном, гетман отпустил Савина

на подворье, а сам с своею челядью поехал <на поле> (на охоту).

– Гетман наш сердит, – говорили подьячему гетманские че-

лядинцы. – Как придет сумнительство, так все <на поле> ездит

и про всякие дела-думает!

Все это передано было подьячим по принадлежности в

малороссийский Приказ, когда, окончив возложенное на него

поручение, он вернулся в Москву. Савин привез туда вести о переполохе, возникшем по поводу прибытия к Дорошенку татар, рассказы о

зацепках со стороны польского жолнерства. В Москве уразумели, что в Украине готовятся новые беспокойства.

27-го января 1672 года отправили из Москвы нового гонца и

уже в Батурин, прямо к гетману. То был стрелецкий полуголова

Александр Танеев с подьячим Дементьем Ивановым. Они прибыли

в Батурин 6 февраля4.

201

На другой день представился царский посланник гетману и

от имени великого государя спросил гетмана, всех полковников

и все Войско Запорожское о здоровье, что по тогдашнему этикету

было знаком монаршей милости. В заключение объявил Танеев, что великий государь жалует и милостиво похваляет гетмана

Демьяна Игнатовича за его верную службу. Гетман, выслушавши

такое приветствие, поклонился до земли; посланец подал ему

грамоту, гетман поцеловал на ней печать и опять поклонился до

земли; потом с своей стороны спросил о здоровье великого

государя и в третий раз поклонился до земли. Эти официальные

церемонии показывали самое дружелюбное настроение и никак не

дозволяли предполагать, что вскоре поднимется буря.

Гетман приказал читать грамоту. Там подтверждалось, чтоб на

рубежах с Польшею и Литвою малороссияне владели всякими

урочищами, какие были у них во владении при Лндрусовском договоре, пока не съедутся на границу межевые и расправные суды и не

приведут окончательно в точность рубежей. Писано было, что чинится

договор с польскими послами, что посланцу Многогрешного, Константину Солонине, в Москве оказывают милость, и – есть

надежда на скорое установление вечного мира с Польшею. Вместе с тем

замечалось гетману, что непристойны были’ произнесенные им

подьячему Савину слова на счет того, будто государь отдает их

земли ляхам. Гетман после окончания чтения сказал: <Что я говорил Михаилу Савину об отдаче земель наших

ляхам, так это я сказал оттого, что польская правда и постоянство

мне ведомы: на чем они пункты постановят, того никак не

держатся; и теперь самовольством заезжают за Днепр и за Сожу и

малороссийским жителям чинят> разорения и убытки. Истинно

желаю,, чтоб у великого государя с королем польским состоялось

мирное постановление, только пусть бы великий государь, мило-

сердуя о нас, стародавних своих подданных, освободил нас, всех

людей греческого закона, от иноверцев, и дедичную свою отчину, преславный город Киев, где почивают чудотворные мощи, никогда

не отдавал бы в королевскую сторону. Мы же на всяком “месте

готовы против неприятеля стоять и головы складывать за великого

государя и его наследников!”

Гетман сообщил словесно царскому посланцу о тогдашних

обстоятельствах.

<Дорошенка, – говорил он, – подбивают поляки соединиться

с королем, – посылают ему подарки, обещают все,– чего он

захочет! Это все того ради, что когда бы Дорошенко с ними

соединился, так онм тотчас пошли бы на сю сторону войною. Только

Дорошенко никогда не сойдется с ляхами и не отстанет от тур-

ского царя, – на нас же войною не нападет. Он беспрестанно

ко мне присылает и клянется, что с нами ссориться не станет: 202

ни сам не перейдет войною на сю сторону, ни других воевать

против нас не пустит. Из орды, что при нем, кое-какие вздумали

было переходить через Днепр и малороссийским жителям чинить

худое, так он, сделавши сыск, велел нагишом их бить плетьми, водя по таборам, и потом дал крепкий заказ, чтоб никто ни из

Козаков, ни из татар не смел к нам за Днепр переезжать и чинить

обиды>. ***

Гетман давал совет государю присоединить к себе Гомель, -

иначе будет малороссиянам утеснение. <Если,. – говорил он, -

не состоится мир между Россиею и Польшею, так ляхи в Гомель

насадят своих людей, и тогда проезда не будет до Киева, до Остра, до Нежина и до Чернигова. Из Гомеля вышли жители и живут

теперь в слободах; пусть бы великий государь указал взять Гомель

и воротить в него этих жителей, так они будут ляхов к нам не

пропускать. Теперь в Гомеле остается всего душ со сто и те

беспрестанно просят, чтоб их царь велел, вместе с Гомелем, принять

под свою державу>.

Поживши несколько дней в Батурине, Танеев разговорился с

начальником стрельцов, находившихся постоянно при гетманской

особе, Григорием Нееловым, и тот сообщил такие сведения о

Демьяне Игнатовиче:

<Ужасно он мятется, услыхавши, будто царь хочет его

переменить и назначить гетманом Солонину. Намедни приехал к нему

нежинский протопоп; гетман стал ему говорить насчет Солонины, а протопоп сказал: <не верь таким слухам; царь тебя жалует и

не переменит!> Не понравилось это гетману и сказал он

протопопу: <ты заодно с москалями торгуешь мною>. Слово за слово, дошло у них до того, что гетман разбранил протопопа и

похвалялся саблей голову у него отсечь в светлице. Протопоп мне сказал

об этом втайне в церкви, а при гетмане подходить к себе не

велел, чтоб какого дурна от тех слов не учинилось. Гетман когда

не пьян, тогда у него все рассмотрительно, а как напьется, так -

беда: приступа к нему нет! Все старшины взгляда-его боятся, говорить о делах с ним не смеют; непомерно жесток! Как услыхал, будто государь гетманом хочет наставить Солонину, так пил

непомерно и сердит был многое время: меня к себе не призывал и

не говорил со мною; а со старшиною, – как только что не по

нем, тотчас за саблю! Дмитрашку Райчу порубил саблею у себя

в светлице, и тот от ран болен теперь; судью Ивана Домонтовича

пьяный бил по щекам и пинками и саблею хотел изрубить, только

я отнял у него саблю и рубить не дал; он меня за то бранил и

называл москалем. Константина Солонины брата, Якова, наказного киевского полковника, приказал привезти к себе в Батурин

и посадить скованного за караулом; жену Константина Солонины

приказал привезти в Батурин. Доложили ему, что козелецкие ко-

203

заки говорили, будто царь хочет Солонину гетманом поставить, Демьян велел тех Козаков сыскать и посадить в тюрьму. А в

Нежине полковник Гвинтовка – большой его приятель; когда

воевода Ржевский звал его к обеду, полковник не пошел и сказал: <как с вами можно хлеб-соль вести, коли вы поступаете

непостоянно? вон, изволит государь, вместо Демьяна, Солонину гетманом

поставить и нас, старшину, переменить!> А как приехал из

Москвы Игнат Кальницкий и рассказал, какая Солонине в Москве

милость, так Демьян велел Якова из-под караула освободить. Рос-

лавченка, стародуб.ского полковника, посадил гетман в тюрьму в

Батурине, никто не знает за что, а вместо него полковником в

Стародубе поставил Шумейку. Никто не смеет спросить у него

об этом. С Дорошенком ссылается беспрестанно тайно, на

банкетах за его здоровье пьет и меня заставляет пить. <Хорошо бы, говорит, кабы Дорошенка изволил великий государь принять под

свою высокую руку: Дорошенко оставался1 бы гетманом на той

стороне, а я – на сей, и пребывали бы мы в смирении и тишине>.

Писал к нему Дорошенко, будто от польского посла перед

рождественским праздником слыхал, что царь помирился с королем

и Киев уступил. Тогда Демьян говорил: если подлинно так, так

мы -покинем жен своих и детей и все пойдем головами своими

против поляков, не отдадим Киева и Печерского монастыря; у

короля в подданстве нам не быть никогда!> Беспрестанно пьян, и коли так будет вести себя, то я опасаюсь всякого дурна; ключи

городские живут у меня, только, как кто приедет в город, гетман

велит к нему посылать их>.

” Когда в Москву пришли эти слухи, 28-го февраля 1672 года, из

Малороссийского Приказа послана была гетману Демьяну

Игнатовичу царская грамота, где говорилось: <ты, гетман Демьян

Игнатович, от каких-то крамольников в великом сумнении пребываешь, будто, по нашему указу, велено киевскому полковнику Солонине

быть гетманом, но указа нашего о том не бывало – и мы, без

челобитья Войска Запорожского и без войсковой рады, даже и по смерти

твоей не учиним никого иного гетманом, не только при животе

твоем! Вы, гетман, и все Войско имеете опасение от головы стрелецкого

Неелова, что он доносил нам, будто ты, гетман, учинился не по-

прежнему: все это вмещает какой-то плевосеятель и вам говорит, будто мы хотим польскому королю уступить Киев. Этого нет вовсе>.

В грамоте сообщалось, что Солонина удержан в Москве по поводу

совещания бояр с польскими послами.

С этою грамотою отправлен был к гетману снова Танеев, но

уже с другим подьячим – Семеном Щоголевым. Между тем

гетман 29-го февраля снарядил новое посольство к государю в

Москву: поехали нежинский протопоп и генеральный есаул Грибович

с товарищами. Демьян Игнатович писал в Приказ снова о недог

204

разумениях, возникших с поляками по поводу рубежа; Андрусов-

ский договор устанавливал какой-то старый рубеж, а поляки в

старом рубеже считали Стародуб, Чернигов и другие местности

по ту сторону Десны. Это посольство разминулось с московским, которое ехало от царя к гетману.

Танеев приехал в Батурин 7-го марта и в тот же день

представился гетману, вручив ему царскую грамоту. Гетман Демьян

был в этот день в возбужденном состоянии и, кажется, пьян.

Приказавши прочитать грамоту4 и заметивши, что царь не велит

ему иметь никакого опасения, Демьян говорил: <Как нам всем не иметь опасения, когда его царское величе; ство тайно отдает в сторону короля польского свою вечную

отчину – преславный град Киев с малороссийскими городами и со

всем Войском Запорожским в вечную и нестерпимую неволю!

Были в Москве договоры польских послов с царскими боярами; по глуховским договорным статьям должны были с послами сидеть

и наши посланцы от Войска Запорожского; а наши посланцы, киевский полковник Солонина с товарищами, не допущены в

посольскую избу для прислушивания и для вольного голоса; держат

наших посланцев в Москве как невольников, отговариваются тем, будто польские послы и комиссары их не допустили, – называя их

своими холопами. Нет. Не польские послы и коммиссары, а

царские бояре и думные люди то учинили, – все для того, чтоб

Войску Запорожскому была неведома отдача Киева и

малороссийских городов! Этим вы Войску Запорожскому вечное бесчестие

нанесли и у поляков посмех учинили. Как польские послы и

коммиссары приедут в свою землю, король пошлет по Украине

сбои грамоты и в тех грамотах напишут: видите, что вам Москва

учинила! От этого настанет великое смятение в народе. Да и в

хроники свои поляки впредь для верности запишут, что Москва

в посольство Козаков не допустила. Коли кому на лбу учинят

рану, так после ту рану хоть и залечат, а знак от нее р,о смерти

будет оставаться! Так и у нас, в Войске Запорожском, это

бесчестье вечно забвено не будет! Его царское величество преславный

наш город Киев и малороссийские городы не саблею взял: поддались мы под его высокодержавную руку добровольно для единой

православной христианской веры и для обороны от

неприятельских иноверных сил. А когда великому государю город Киев и

малороссийские города и все Войско Запорожское не надобны, -

пусть велит государь своих воевод и ратных людей из Киева и

из малороссийских городов вывести; тогда мы с Войском

Запорожским сыщем себе иного государя. Бруховецкий, видя

московские неправды, много терпел, да не стало терпения, и хотя смерть

принял, а на своем поставил! И я, гетман, видя неправды ваши, уже велел Чернигов большой город от малого города отгородить: 205

что из того выйдет,

– про то Бог ведает! Видно время пришло

нам искать себе другого государя, только уж никак не польского

короля. Польский король был бы рад, еслиб мы под его руку

захотели идти: и теперь уже он призывает нас, -поступается нам

своей королевской вотчинььк малороссийскому краю по Слуцк и

по Березу-реку со всеми городами и землями и вольностями, только с тем, чтоб мы его королевских и сенаторских и шляхетских

маетностей не трогали. Однако, мы, козаки, полякам не верим

ни в чем, да и весь наш народ малороссийский не захочет идти

под власть польскую: хоть до ссущего младенца все помрут, а

под Польшею отнюдь не будут. Знаем мы и про то, что польские

послы в Москве выговаривали для усмирения Козаков Дорошенка

либо 30.000 человек московского войска, либо денег на такое

число войска, а бояре и думные люди приговорили дать им на 30.000

войска денег. И прежде, по Андрусовскому договору, переслали

уже из Москвы в Польшу сколько-то десятков тысяч рублей. Куда

как умно и мудро чинят поляки: продают то, чего сами в руках

не имеют и чего никогда иметь не будут. Мы, козаки, не

проданные и не купленные! Коли поляки, наполнившись московскими

деньгами, пойдут на Дорошенка, чтоб его усмирить и потом

принять под свою власть Киев со всеми малороссийскими городами, так мы, козаки, соединимся с турским войском и с татарами и

пойдем против польских сил; хоть все помрем, а Киева и

малороссийских городов Польше не дадим! Не станем дожидаться, пока поляки соберутся с силами: тотчас после Светлого Воскресения

сами пойдем в польское государство великим собранием! Города

один за другим будут нам сдаваться, потому что во всех городах

православных-людей много. Устоит разве один

‘Каменец-Подольский, да и то не на долгое время! Ни одного поляка не останется

у нас, – только православной веры люди, и те будут под

державою турского султана. Те времена приходят, что, конечно, тому

быть! Ну, а как над Польским государством что-нибудь учинится, тогда и кому-то иному достанется>.

Такая смелая речь, сказанная в глаза московскому

посланнику, по тогдашним понятиям была уже поводом к подозрению в

измене. Демьян в эти минуты высказал весь свой характер. Он

говорил то же, что некогда Богдан Хмельницкий Киселю, но

правду надобно сказать, что при своем положении показал в своей

речи еще более смелости, прямоты и геройства, чем Богдан

Хмельницкий.

После этой решительной речи Танеев вел с гетманом разговор

о других предметах и между прочим насчет договоров, какие

велись в Москве польскими послами, сказал, что великий государь

сообщит ему через Солонину список с тех статей, какие будут

постановлены у бояр с польскими послами.

206

Демьян сказал: никаким спискам вашим мы не верим; чего

наши очи не видали и уши не слыхали – ничему тому не верим!

Много к нам писаного из Москвы присылают, только бумагою да

ласковыми словами нас утешают, а подлинного ничего не объявят.

С польскими послами толкуют, а границ не проведут, и поляки

мало-помалу .малороссийский край заезжают (захватывают).

Больше всего полковник Пиво нам пакостит: около Киева все за-

пустошил, людей побивает, а царский воевода Козловский не дает

ему никакого отпора и не обороняет бедных людей.

Зашла речь о Гомеле. Демьян сказал:

– Мне гомельских жителей нельзя не принять; Войско

Запорожское никого от себя не отгоняет; если и иные города станут

к нему склоняться, гак не откажет. Время пришло мне свой разум

держать!

– Что ты, гетман, писал о Дорошенке и о запорожцах, так

о том обо всем будет тебе царский указ прислан вскоре с головою

стрелецким, Михаилом Колу паевым.

– Знаю я, – сказал подозрительно гетман, – зачем Колупаев

приедет! Пусть нездоров уедет!

Танеев стал уверять, что Колупаев прибудет не с

какою-нибудь секретною целью, но Демьян перебил его и сказал: – Все вы набрались от поляков их лукавых нравов; и ты, Александр, коли еще раз приедешь ко мне с неправдою, то будешь

в Крыму.

Свиделся Танеев с Нееловым и этот ему сказал: <гетман совсем

не тот стал, что прежде был; уже, конечно, соединился с Доро-

шенком; и со мною, и с моими сотниками, и со стрельцами

обходится не по-прежнему; по се время стояло на карауле у ворот

и у форток малого города стрельцов человек по сту и больше, а

теперь велит ставить только человек тридцать. Старшины: обозный, судьи и Дмитрашко Райча великому государю служат верно

и мне обо всем дают ведомости, только опасаются видаться со

мною в день, потому что гетман приказал своим челядникам

надсматривать за ними, чтоб они ни со мною, ни с тобою и ни с

кем из наших московских людей не сходились; поэтому, если

какие ведомости услышат, так сказывают мне в ночное время. Я

привел их к вере; целовали они предо мною Спасов образ, что

быть им под высокодержавною рукою великого государя

неотступно. Они сами тебе обо всем подлинно скажут>.

По предложению Неелова, Танеев и сопровождавший его

подьячий Щоголев, вместе с самим Нееловым, в ночь с 7 на 8 марта

пошли к обозному Петру Забеле, переодетые в стрелецкие зипуны

с банделерами и бердышами. Они застали там, кроме обозного

Забелы, генеральных судей Домонтовича и Самойловича да Дмит-

рашку Райчу. Последний, бывший несколько лет переяславским

207

полковником, был в конце 1671 года отставлен гетманом по

следующей причине. Дмитрашко Райча собрал своих полчан на раду

в Барышевку и стал склонять их на сторону Ханенка.

Переяславские козаки не последовали за внушениями своего полковника

и дали о его поступке знать гетману Демьяну Игнатовичу. Гетман

сам с отрядом пошел приводить к покорности Дмитрашку Райчу.

Из всего Переяславского полка одна барышевская сотня держалась

своего полковника, но когда приближался Многогрешный, прогнала Дмитрашку Райчу просить у гетмана прощения. Дмитрашко

Райча в местечке Басани валялся в ногах у гетмана.

Многогрешный приказал заковать его и отправить в Батурин его компанию, состоявшую из двухсот человек, разобрать по полкам, а вместо

Дмитрашки Райчи поручил управление Переяславского полка

генеральному бунчужному Стрыевскому. С тех пор Дмитрашко

Райча пребывал в Батурине; гетман простил его и обращался с ним

как со всеми старшинами вообще, но Дмитрашко Райча стал его

заклятым врагом. Малороссийские старшины сквозь слезы

говорили великороссиянам так:

<Беда великая, печаль неутешимая, слезы неутоленные! По

научению дьявольскому, гетман наш, забыв страх Божий, великому государю изменил и соединился с Дорошенком под державу

турского султана. Наш гетман посылал к Дорошенку чернеца, и

Дорошенко перед тем чернецом присягнул, а чернец присягнул

перед Дорошенком за нашего гетмана. Потом Дорошенко прислал

своих посланцев к нашему гетману в Батурин со Спасовым

образом; на том образе присягнул наш гетман перед посланцами

дорошенковыми, а посланцы присягнули за своего гетмана перед

нашим гетманом. Демьян дал в помощь Дорошенку на заплату

войску 24.000 ефимков. 15-го марта Демьян хочет ехать с женой

и детьми в Лубны, а пускает слух, будто хочет ехать в Киев

Богу молиться; на самом же еле, коли будет в Киеве, так только

для того, чтобы видеться с Дорошенком в Печерском монастыре.

Как он из Батурина уедет, так уж назад не воротится. Брат его, Василий, по гетманскому приказу отгородил в Чернигове большой

город от малого, где находятся царские ратные люди, а животы

гетманские вывозят из Чернигова в Седнево>.

Обозный Забела прибавил: <как из Батурина поедет, так и

нам старшинам велит ехать с собою, а потом прикажет нас побить

или в воду посадить, или по тюрьмам разошлет за то, что мы в

измене с ним быть не захотим! И то опасно: как уедет он из

Батурина и велит мужикам после себя на воротах стать, а

стрельцы пускать их не захотят; с того начнется раздор и кровопролитие

великое и зачатие к войне. Стрельцов в Батурине малолюдно, и

те худы; надеяться на батуринских стрельцов нечего! А тебя, Гри-^

горий Неелов, выманя за город, как бы не связал и в Крым не

208

отослал! Давно бы над Нееловым и над стрельцами он что-нибудь

дурное учинил, кабы мы не берегли. Да и вас, Александр и Семен, навряд ли отпустит; а буде отпустит, поезжайте на Путивль, а

то – в Королевце и Глухове станут у вас обыскивать писем: опасно, чтоб вас не задержали>.

Тут кто-то из старшин говорил: <Степана Гречаного, что был

с Солониною в Москве, призвал Демьян к себе в комнату, и

привел к вере – быть ему заодно с гетманом, и велел ему писать

про московские дела такое, чего в Москве и не бывало, все затем, чтобы отвратить Украину от высокодержавной царской руки.

Потом созвал нас, старшину, и говорил нам: пишет мне царское

величество многажды, чтобы всю старшину послать к Москве, а

из Москвы хочет вас царь разослать в Сибирь. Мы ему в том не

поверили, знаем добре, что такого указа к нему не бывало – сам

своим умыслОхМ затевает! А вот и теперь, как приедет в Лубны, либо в Сосницу, соберет к себе всю старшину и духовного чина

людей, прочитает им Степана Гречаного извет, настращает всех

Сибирью, будет говорить: видите, какова Москва обманчива! чего

нам от ней доброго ждать>. -

Дмитрашко Райча сказал: <меня гетман призвал к себе одного

ночью, завел в комнату и велел Спасов образ целовать на том, чтобы мне быть с ним заодно и царских ратных людей, что в

Батурине и в иных городах, побивать. Только я такой присяги

не ставлю в присягу, потому что я присягал неволею, у боясь

смерти, а не но правде. Я по своему прежнему обещанию готов

умирать за великого государя, хотя бы гетман велел меня по

членам разнять. А вы, Александр и Семен, наши слова спишите и

подайте думному дворянину Артамону Сергеевичу Матвееву, чтоб

он над нами и над всем малороссийским краем свою милость

показал, мудрым ходатайством своим доложил государю, чтоб

царское величество не дал своей отчины злохитрому волку в

разоренье1 и прислал бы в Путивль выборных конных людей человек

400 или 500, а к обозному и к нам ко всем обнадежительную

грамоту. Как те ратные люди в Путивль прибудут, пусть бы к

нам царская грамота была донесена тайно, с кем пригоже,, и к

Неелову указ, чтоб нас не выдавал. Тогда мы, старшины, и

Григорий Неелов дадим знать тем ратным людям в Путивль, чтоб

сюда поспешали, а из Путивля в Батурин можно конно поспеть

в одну ночь..Тем временем мы волка свяжем и отдадим Григорию

Неелову, да с теми прибылыми ратными людьми отправим его в

Путивль, потом, написав его вины, сами повезем его к великому

государю в Москву. А пока все не учинится, пусть бы великий

государь указал посланцев гетманских и .советников -

нежинского протопопа Симеона, асаула Грибовича, Миклашевского и

батуринского сотника Еремея задержать в Москве, потому что

209

коли эти советники будут отпущены из Москвы до твоего, Александр, приезда, то еще у него, гетмана, всякое зло ускорится, а

вся беда чинится и от тех помянутых выше советников, да еще

промышленник во всем – нежинский полковник Гвинтовка; большая надежда у Демьяна на этого Гвинтовку! Протопоп Симеон

Адамович большой ссорщик: гетман посылает его проведывать

всяких ведомостей, – и он, приехавши к нему, гетману, чтобы

гетмана удобрить к себе, станет сказывать ему такое, чего и не

бывало!>

<Глуховские статьи становил я, – сказал обозный Забела, -

а в тех статьях написано; духовного чина tfco6 в посольство не

посылать и именно протопопа Симеона Адамовича. А гетман

посылал еще максаковского игумена Ширкевича в Варшаву и в

Вильну, неведомо для чего!>

<Мы того опасаемся, – сказал еще кто-то, если гетман уедет

из Батурина, произойдет много бед и кровопролития! Только у

нас и надежды, что на митрополита Призренского, который живет

в Батурине; он гетмана задержит, будто для лекарства, гетман

здесь останется, покамест ратные люди сюда поспешат. Нас, старшин,’ не послушает гетман: он мало что и говорит с нами!

Безмерно стал жесток с нами, не дает слова промолвить, бранит, бьет, саблей рубит. Во всех полках рассадил зятьев своих, братьев

да друзей и собеседников!>

Обозный Петр Забела объяснялся потом с Танеевым один на

один и выражался уже так, как не решался выражаться при

товарищах. Он хвалил самого себя, выставлял себя испытанным

другом Москвы и подавал такие советы, которые, как он полагал, должны были придтись по вкусу Москве. <Как Богдан

Хмельницкий, – говорил он, – учинился под высокодержавною

государевою рукою, и по се время, – как начал я служить великому

государю верно, так и совершаю; за мою правду меня Господь

Бог хранит, что еще жив! Вся беда от гетманов, а не от старшин.

Только им изменникам Господь Бог не терпит за царскую хлеб-

соль: все один за другим пропадают; жаль только, что невинных

людей с собою губят! Если этого злохищника Господь Бог предаст

и в руки наши изымай будет, пусть бы великий государь

пожаловал нас: велел быть у нас гетманом боярину из

великороссийских людей; тогда у нас постоянно будет, а пока гетман будет у

нас из малороссийских людей, никогда добра не будет>.

При последнем свидании неосторожный и откровенный гетман

сделал перед Танеевым выходки, подтверждавшие в глазах мое-‘

ковского человека донос старшин. Многогрешный отозвался о До-

рошенке совсем не так, как отзывался, бывало, в прежнее время, когда считал Дорошенка своим постоянным врагом. Теперь он

заявлял, что татары не смеют пройти на левую сторону Днепра, 210

потому что Дорошенко их не пустит>. <Хочет, – говорил Танееву

гетман, – Дорошенко посылать к государю своих посланцев и с

ними те санджаки,’ каковы ему присланы от турского султана; те посланцы будут у великого государя милости просить, чтоб

его царское величество изволил Дорошенка принять под свою

высокодержавную руку в вечное подданство и прислал бы ему, вместо турецких санджаков, свои царские знаки>.

– А если турский султан войско пошлет за то на

Дорошенка? – заметил Танеев.

–

Дорошенко, – сказал Демьян, – будет бить челом

великому государю, чтоб указал его оборонять своею царскою ратью.

Гетмана Демьяна очень коробило то, что, как он слыхал, московское правительство давало полякам денег на наем войска, и

он не побоялся при Танееве произнести такие слова: <коли бы

польские послы и коммиссары, набравшись в Москве от вас денег, ворочались в Польшу через-Киев и через наши малороссийские

города – было бы хорошо! Тогда бы и нам что-нибудь из тех

сумм досталось!>

Это прямо уже казалось угрозою ограбить польских послов.

Марта 10-го уехал Танеев из Батурина с своим товарищем.

Когда Танеев был в Батурине, в Москве находились

посланцами от гетмана Многогрешного: нежинский протопоп Симеон, генеральный асаул Грибович и войсковой товарищ Михаил

Миклашевский (впоследствии стародубский полковник). Нежинский

протопоп быд давно уже тайным врагом Многогрешного, но

подбивался к нему в дружбу; часто не ладил он с Демьяном по

причине раздражительного характера последнего, но всегда потом

примирялся с ним, и враги Демьяновы считали протопопа

соумышленником гетмана. Будучи в Москве, протопоп не смел

слишком резко поднимать голоса во вред гетману, после того как

прежде письма его против гетмана и Лазаря Барановича не имели

последствий, вредных для того и другого. Только слегка

набрасывал протопоп на гетмана тень в беседах с боярином Матвеевым, заведывавшим малороссийским Приказом. <Я, – говорил

протопоп, – сколько могу, верно служу и радею великому государю, только гетмана не могу никакими притчами исцелить от нашедшей

на него скорби. Кто-то наговорил ему, будто великий государь

Солонину гетхманом поставить хочет, и Демьян скорбит о том зело; и о том скорбит, что Пиво с ляхами около Киева монастырские

вотчины опустошил, а паче всего о Киеве сетует, чтоб государь

Киева и других малороссийских городов ляхам не отдал, все

спрашивает меня: покуль у нас граница будет с ляхами? А мне почему

знать? Я ему клянусь душою и священством своим, что государь

не мыслит Киева отдавать, а он, на меня оскорбившись, говорил: вот я как услышу, что Москва учнет что-нибудь дурное, – велю

211

тебя лютою смертью уморить! А я на то ему: за истину и за

великого государя, говорю, готов помереть, а только, что тебе

рассказывают и тебя стращают, -так это все ложь! Ничего с ним

не поделаешь! Полечитесь вы, пошлите к нему умного человека

с царскою грамотою, обнадеживал бы он, что великий государь

Киева ляхам не отдаст и Солонину на гетманство не поставит.

Потешьте его, ради Бога!>

Более резко не смел протопоп отзываться в Москве о своем

гетмане, пока Демьян еще находился в царской милости.

1-го марта 1672 года отпустили из Москвы протопопа с

товарищами, а с ними отправились царскими гонцами к гетману

стрелецкий голова Михайло Колупаев и подьячий малороссийского

Приказа Максим Алексеев. Не доезжая двадцати верст до Севска, услыхали они странную и неожиданную весть. Прибежал в Севск

из Путивля стрелецкий сотник Ушаков от путивльского воеводы

Волконского с известием, что генеральный писарь Карп Мокри-

евич, стародубский полковник Петр Рославец и переяславский

полковник Дмитрашко Райча привезли в Путивль гетмана

Демьяна Игнатовича скованным.

15-го марта возвращавшееся из Москвы малороссийское

посольство приехало в Севск. Тамошний воевода Вердеревский

задержал протопопа под предлогом, что в Севске все подводы

разобраны и надобно посылать в села и деревни для сбора свежих

подвод. Это сделал Вердеревский по наущению сопровождавшего

малороссиян стрелецкого головы. По поводу странного

приключения с гетманом Грибович и Миклашевский сказали своим

великороссийским провожатым: <от гетмана мы никакого дурна не

чаем, колиб он что дурное замышлял, то нас бы с протопопом к

великому государю в Москву не посылал. Да и потом, как мы

были в Москве, гетман прислал глуховского сотника’ с лошадьми

в дар великому государю>.

Но протопоп отнесся иначе. Когда Грибович и Миклашевский

ушли к себе на подворье, где их поместили, Симеон, оставшись

с Колупаевым и подьячим, говорил им так: <Давно уже я замечал

за гетманом, что он стал не прежний; слова говорит не добрые

и меня, протопопа, ганил многажды худыми словами и голову

московских стрельцов, Григория Неелова, бесчестил. Обозный и

судьи и Дмитрашко не раз сказывали ему, Григорию, что у

гетмана не доброе на уме и чтоб он остерегался. Судьи и Дмитрашко

служат великому государю верно. Они, в Батурине сидя, втайне

написали письмо к Ржевскому в Нежин о гетманских неправдах, а Ржевский отправил то письмо в Москву. А как меня посылал

гетман с челобитьем в Москву, то говорил мне: <коли проведаешь

подлинно, что государь хочет отдать Киев и Малую Россию ляхам, я тотчас пошлю в Гомель засесть многих людей! Я ему на то

212

сказал: без царского указа в Гомель посылать людей не годится.

Ты пред святым евангелием обещал никаких дел не делать без