Текст книги "Руина, Мазепа, Мазепинцы"

Автор книги: Николай Костомаров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 68 страниц)

Масса народа (поспольство) раздражена была против гетмана

заведением оранд (аренд) или откупов на вино, деготь и табак

(винная, дегтярная и тютюнная оранда), и налога за помол с мельниц.

Поборы эти с разрешения высшего московского правительства ус-

тановлялись на содержание охотного войска, которое, кроме

обычного козацкого, набиралось из приходящих наемных охотников, состояло не только из малороссиян, но из чужеземцев (особенно

поляков, сербов и волохов) и образовало полки конные (охочеко-

монные или компанейцы) и пешие (сердюки). Охотники, записанные по полкам своим, расставлялись на лежи, т. е. на квартиры, в

разных малороссийских полках, смотря по воле гетмана, помещались в жилищах посполитых обывателей, получали от хозяев

содержание и, кроме того, годичное жалованье из казначейства

(войскового скарба), куда доставлялось оно с арендного сбора. По этой

системе устроены были горелчаные, дегтярные и тютюнные шинки.

За торговлю этими предметами вносилась в войсковой скарб

заранее определенная сумма и годичным сроком для такого взноса

обыкновенно назначался праздник Пасхи. Никто ни из Козаков, ни из

посполитых не мог торговать этими предметами, не получивши

дозволения, а те, которые приобретали это право, не могли продавать

за пределами шинка в размере менее ста кварт горелки. Дегтю, вне

шинка, нельзя было продавать не только квартами и цедрами, но

даже и бочками, как и тютюну – локтем, фунтом и камнем, без

ведома особ, заведующих орандами. Кто бы дерзнул поступать в

ущерб постановленной оранды, того позволялось, за ведомостию

полковника того полка, где совершалось преступление, <обирать зо

всего>. Варить мед, пиво и брагу дозволялось всем свободно, но в

универсале, в котором говорится о такой свободе, назначается с

посполитых по <пол-золотому> (пол-злота) от варения пива.

Обывателям в полках предоставлялось внести определенную сумму и

устроить у себя по своему рассмотрению арендное управление. Такой

взнос назывался <ратою>. Не все местечки и села, лежащие в

полках, подчинялись орандной <рате>, наложенной на полк; для

некоторых делались исключения, и это естественно производило

путаницу и недоразумения. По заключении мира России с Польшею все

думали, что теперь дадутся народу льготы и оранд не будет. Но

вышло не так. Предполагавшаяся война против бусурман требовала

поборов, и <раты> не только не были уничтожены, но размер их

увеличился, как это можно видеть из того, что с Лубенского полка

в 1685 году размер раты простирался до 7.010 злотых, а в 1686 году

до 17.000 злотых. Оранды были до крайности всем противны, народ

приписывал их алчности и произволу гетмана-поповича, хотя на

399

самом ntnt они установлялись с разрешения московского

правительства. Впрочем, народ возмущался не столько самыми орандами, сколько злоупотреблениями, сопровождавшими взимание этого рода

поборов, как об этом свидетельствует и современный летописец.

Все это, однако, были условия, содействовавшие отрешению

Самойловича; но главною причиною его падения было охлаждение

к нему московской власти за нерасположение его к миру с

Польшею и к союзу против Турции и Крыма. Старшины, не любившие

гетмана за его высокомерие, алчность и самоуправство, смекнули, что настало время, когда их доносу поверят.

Войска снялись с берегов Конских-Вод и 4 июля достигли

реки Самары. Прежде переправилось козацкое войско, а

великороссийское оставалось еще на другом берегу. В это время каким-то

случаем сгорели мосты, построенные через реку еще заранее

старанием Неплюева. Козацкие старшины нашли удобным из этого

случая сделать новый пункт обвинения на Самойловича в своем

доносе: как будто гетман умышленно приказал это сделать, чтоб

оставить великороссиян отрезанными. Потрачено было не мало

времени и трудов на построение вновь этих мостов.

Двигаясь далее, войска 7 июля остановились у речки Кильчени.

Здесь генеральные старшины, обозный Борковский, судья Воехович

и писарь Прокопович, полковники Солонина, Лизогуб, Гамалея, Дмитрашко Райча и Степан Забела, да Кочубей подали донос

боярину князю В. В. Голицыну. Подозревают, что главным

заправщиком здесь был Мазепа, и подозрение эго основательно, потому что

впоследствии старшины спрашивали частным образом у Голицына, кого бы он желал видеть гетманом, и Голицын указал им на Мазепу.

Через два года после описываемых событий Мазепа представил

роспись деньгам и вещам, данным от него Голицыну в виде взятки, всего на 17.390 рублей, из которых 11.000 было дано наличною

монетою, а прочее серебряными и золотыми вещами и дорогими

тканями. Это, как показывал тогда Мазепа, дано было более

поневоле, чем добровольно, с подущения и беспрестанных угрбз Леонтия

Романовича Неплюева, которому особо дано было 2.000 червонцев

и на две тысячи разных драгоценностей: все это поступило из

конфискованного тогда домашнего имущества Самойловича. Из этого

известия видно, что при отрешении Самойловича действовали

взятки, данные или обещанные Мазепою сильному временщику. В

доносе, поданном боярину, старшины в подробностях сообщали, как

Самойлович заявлял неудовольствие к союзу России с Польшею и

к войне против турок и татар, что в сущности московскому

правительству было уже давно достаточно известно, так как и сам гетман

в своих чувствованиях не скрывался перед московскими

посланниками. Затем доносчики указывали, что гетман во время настоящего

похода противодействовал успеху русских войск: ему ставилось в

400

вину, что он давал советы выступить в поход с большими силами

и непременно раннею весною, что он не предпринимал никаких

мер к погашению степного пожара и вероятно сам произвел его, что

он, наконец, тайно велел сжечь мосты, построенные на Самаре во

время обратного перехода русских войск через эту реку. Была

очевидна несостоятельность этих обвинений: у гетмана не было столько

ни сил, ни средств, чтоб угасить степной пожар, охвативший разом

пространство на многие сотни верст во все направления, а

сожжение мостов не могло быть полезным ни для какой цели, и, наконец, если б гетман посылал производить пожары, то надлежало бы разом

указать и на исполнителей такого приказания. Вместе с тем

старшины обвиняли гетмана в высокомерном обхождении со

старшинами, полковниками и знатными духовными и светскими людьми, в

алчности, самоуправстве, нерасположении к московскому

правительству и к великороссийским людям, – в скрытном намерении

образовать из Малой России отдельное владение: последнее очень

странно доказывалось тем, что Самойлович не захотел ни за кого

ни из малороссиян, ни из великороссиян отдавать своей меньшой

дочери в замужество, а пригласил для нее из-за рубежа князя Юрия

Четвертинского. Разом доносчики обвиняли и сыновей гетмана в

таких же пороках, какими отличался их родитель. Донос этот, в

форме челобитной, был составлен наскоро и чрезвычайно

неосмотрительно. В нем, между прочим, сообщалось, что однажды гетман

был на обеде у генерального обозного Борковского, куда

приглашены были московских войск полковники. Козацкий полковник

Гамалея, заспоривши с великороссийским полковником Борисовым, сказал: <что ты меня, полковник, порекаешь! не саблею нас взяли!>

Гетман, слышавши это, рассмеялся, не сделал Гамалею никакого

замечания, и – должно думать – в уме своем похвалил его за эти

речи. Таким образом, в доносе на гетмана обвинялся Гамалея, как

его единомышленник, между тем имя тош же Гамалея стоит в числе

подписавших этот донос.

Боярину Голицыну, давно уже недоброжелательствовавшему к

гетману, был на руку такой донос, и он отправил его с гонцом

в Москву, а гетману не подал ни малейшего вида.

Войска, следуя обычным путем, 11-го июля достигли до реки

Орели и там остановились на несколько дней. 12-го числа приехал

толмач из Крыма с письмом к Голицыну от салтана Нуреддина, который изъявлял удивление, что мир нарушен без всяких причин, и русские войска предприняли поход на Крым. Вслед затем из

Москвы прибыл думный дьяк Шакловитый, тогдашний приближенный

царевны Софии. Он привез боярину Голицыну похвалы за его

подвиги, а гетману вопрос: зачем он приказал жечь траву на степи?

Гетман отвечал, что никому не давал такого приказа. Тогда уже мог

уразуметь гетман, что ему устраивают западню; однако, скрывая

401

внутреннюю душевную тревогу, он по поводу прибытия думного

дьяка устроил пир и пригласил знатнейших военачальников. Во

время провозглашения царского здоровья палили из пушек, а по

окончании пира все участвовавшие в нем дарили гетмана по

тогдашнему обычаю. Между тем донос был уже послан, пропасть под

гетманом вырыта.

15-го июля двинулись войска далее; 21-го июля достигли реки

Коломака, перешли ее и расположились на возвышенном берегу

этой реки двумя лагерями: в одном на правой стороне были бояре: Алексей Семенович Шейн и князь Владимир Дмитриевич

Долгоруков, в другом, на левой стороне -. гетман и князь Константин

Осипович Щербатов; расстояние от одного лагеря до другого было

около трех верст. ‘На другой день гетман угощал у себя польского

резидента, прибывшего к войску, и не знал, что беда уже висела

у него над шеею…

В этот самый день прискакал из Москвы гонец с ответным

указом на отписку боярина о доносе, поданном старшинами на

гетмана. Князю Голицыну указывалось арестовать гетмана, сообразно желаниям старшин отрешить его от гетманского уряда и

послать в великороссийские города, Назначив ему пребывание по

своему усмотрению, а затем устроить выбор нового гетмана.

Боярин Голицын, получивши такой указ, позвал к себе

великороссийских полковников, находившихся в лагере гетмана, и

сказал им:

<Окружите ставку гетмана вашими полками, так чтоб ни к нему

никто не мог придти, ни от него выйти, и скажите старшинам, чтоб

они гетмана доставили сюда ко мне. Сделайте только это без шума, а то козаки, народ пьяный и буйный, как бы не произвели тревоги, потому что они своего гетмана не терпят>.

Это предпринято было для того, чтоб кто-нибудь не вышел от

гетмана и не переслал преждевременно вести его сыну Григорию, находившемуся со значительною частью козацкого войска близ

Сечи.

Великороссийские полковники сообщили по секрету обо всем

старшинам, и с приближением ночи окружили ставку гетмана

сторожею из великороссийских стрельцов. Один из

малороссийских летописцев сообщает, что этих стрельцов сам гетман перед

тем выпросил для обережения своей особы, так как он не доверял

уже своим козакам. Враги Самойловича, старшины и полковники, всю ночь не спали и, находясь в сообщении с великороссийскими, дожидались рассвета.

Самойлович догадался, что значит неожиданное появление

великороссийской стражи, провел ночь тревожно, а на рассвете

отправился к заутрене в походную церковь, устроенную в особой

палатке, неподалеку от гетманского шатра. Когда читалось

402

шестипсалмие, в церковь вошли старшины и стояли до окончания

богослужения, считая грехом прерывать его. Когда заутреня

кончилась, к гетману подошел Войца-Сербин, бывший переяславский

полковник, за подущение народа в пользу поляков отставленный

Самойловичем и сосланный в великороссийские города, отпущенный оттуда после мира с Польшею и, однако, не забывший давней

ссоры с гетманом. Он взял гетмана Самойловича за руку и грубо

сказал: <пане гетмане! потребуе тебе вийско!> Гетман повиновался

и молча вышел из церкви. Тогда на него посыпались упреки и

ругательства, а киевский полковник замахнулся на него обухом, но

товарищи удержали его, ограничиваясь только тем, что по

малороссийскому обычаю обзывали <скурвым сыном> своего гетмана, перед

которым еще накануне не смели стоять в шапке. Самойлович

сказал, что он желает видеть великороссийских полковников и

говорить с ними; полковники эти не замедлили явиться и без зова; они

вели на встречу гетману его сына Якова, стародубского полковника.

Находясь при своем полку, Яков Самойлович проведал, что

угрожает его родителю, и пошел к нему на заре, но пройти к.гетману

было уже невозможно; Якова схватили, привели к отцу, когда тот

вышел из церкви, и повели вместе с отцом. К ставке боярина путь

был не близок для пешего хождения; гетмана посадили в простую

тележку, а сына его верхом на кляче без седла. В таком виде обоих

привезли в великороссийский стан и приставили к ним караул.

Боярин Голицын приказал собраться всем боярам, генералам

и полковникам у приказного шатра и позвать старшин, обвинителей гетмана.

Перед собранием начальных великороссийских лиц, сидевших

на своих местах по чинам, козацкие старшины в короткой речи

изложили суть того, что у них было написано в челобитной, и в

заключение просили учинить над гетманом правосудие.

Все начальные люди привстали с своих мест и князь Голицын

сказал козацким старшинам:

<Не затеяно ли все это вами из досады и ненависти к гетману

по каким-нибудь частным оскорблениям, которые могли бы

вознаградиться иным путем?>

На этот вопрос последовал такой ответ:

– Хотя много досад и оскорблений делалось от него многим

из нас и всему народу малороссийскому, но мы бы не посмели

поднять на него рук, если б он н? был изменник; теперь же, по

долгу присяги, нам умолчать невозможно. Он так ожесточил

против себя всех, что нам стоило не малого труда удержать народную

злобу, а то его растерзали бы козаки.

Голицын приказал привести гетмана.

Вошел Самойлович. Голова у него была повязана мокрым

платком: он постоянно прикладывал себе мокрый платок на голову, 403

спасаясь от беспокоивших его головных и глазных болей. Он

опирался на трость с серебряным набалдашником.

Князь Голицын в коротких словах сообщил ему, в чем его

обвиняли. Гетман все отрицал и заявил готовность оправдать себя

перед судом. Но старшины подняли против него крик и брань; Дмитрашка Райча хотел ударить его саблею; боярин остановил

его и сказал:

– Он приведен сюда для того, чтоб судить его, а не для того, чтоб его убивать без суда беззаконно!

Боярин велел стрельцам увести Самойловича и караулить.

Затем боярин объявил: так как Самойлович войску неугоден, то он отрешается от гетманского уряда и весь войсковой порядок

до избрания нового гетмана поручается генеральному обозному

Борковскому.

Старшины передали боярину бунчук и булаву и просили

вручить тому, кто будет вновь избран гетманом. Для открытия

избирательной рады необходимо царское знамя, и боярин послал

за ним думного дьяка Емельяна Украинцева. Тогда боярин

приказал писать к духовным лицам и к отсутствовавшим значным

козакам, чтоб они прибыли на избирательную раду. Двое гонцов

были посланы в тот же день – один в Москву с известием об

арестовании гетмана, другой – к Неплюеву с приказанием

арестовать Григория Самойловича и всех благоприятелей гетмана, из

которых первым на виду казался Леонтий Полуботок, генеральный

бунчужный, управлявший тогда Переяславским полком.

Старшины от себя послали туда же полтавского асаула Черняка.

Между тем разнеслась по войску весть об отрешении

Самойловича и произвела волнение, но не из сочувствия к гетману, а из

ненависти к нему и к его управлению. Прежде всего забурлили ко-

заки Гадяцкого полка, убили своего полкового обозного Кияшку и с

ним несколько человек товарищей. Боярин Голицын, услышавши о

таких беспорядках, послал великорусских ратных людей для

усмирения мятежных гадячан. Но своевольство быстро

распространилось в других полках; козаки стали уходить компаниями, с тем, чтобы волновать поспольство и подущать мужиков бить орендарей

и жечь владельческие усадьбы. Это побудило Голицына ускорить

выбор нового гетмана, чтоб скорее восстановить в крае власть и

порядок. Он назначил избирательную раду на 25 июля.

Посланный от Козаков Черняк опередил Неплюева и первый

увиделся с Григорием Самойловичем, сообщил ему об отрешении

от гетманства отца его и потребовал, чтобы Григорий передал

булаву наказного гетманства миргородскому полковнику Апостолу. <А

тож мой отец винен!> – произнес со вздохом Григорий Самойлович, отдал булаву Апостолу, но удержал еще свой полковничий пернач, так как его не отрешали от полковничества, и вслед за Апостолом

404

пошел к Кодаку. Неплюев шел за ним вслед. По известию Величка, Григорий тогда написал и отправил к князю Голицыну письмо, в

котором просил пощады и правосудия для родителя и поручал

покровительству князя своих семейных и родных. Дошли до Кодака.

В Кодаке стояли с своими полками высланные в отряд козацкие

полковники. Козаки Прилуцкого полка, услышавши, что

нелюбимого Самойловича уже нет в гетманстве, пришли в ярость против

своих полковых старшин, схватили своего полковника, старого

Лазаря Горленка, и живого сожгли в горящей печи; других побили. И

в иных полках, стоявших там, происходило волнение, но убийств

было меньше: переяславского полковника Полуботка и наказного

нежинского Ярему только арестовали. У Григория Самойловича

нашлись тогда охранители против народной ярости – пешие охотные

козаки, сердюки: они окопали ставку полковника окопом и

готовились защищать его оружием. Но Неплюев успокоил их, и сам

Григорий Самойлович, видя, что сопротивление во всяком случае

бесполезно, сдался, явился к Неплюеву и положил перед ним свой

полковничий пернач. <Здравствуй, Гриша!> сказал ему Неплюев со

злобною улыбкою, и тотчас приказал его заковать в кандалы, а все

имущество, бывшее с ним, взял, по выражению малороссийского

летописца, <до своей ласки и протекции>. Неплюев доставил

Григория Самойловича Голицыну, который поручил генералу Гордону

везти его в Севск под строжайшим караулом. Гордон 23 августа

сдал его тамошнему дьяку.

Князь Голицын счел совершенно бесполезным чинить розыск

по поводу обвинений гетмана, считая достаточным для отрешения

его от гетманского уряда только то обстоятельство, что войско не

желало иметь его гетманом, и предоставлял Богу рассудить, если

донос против него был только злословием. При этом он указывал на

пример турецкого султана, который сменял крымских ханов, не

разыскивая, по одному только челобитью татар. Продержавши

несколько времени Самойловича под караулом при своем обозе, он

отправил его в Орел, потом рекою Окою повезли гетмана с сыном

Яковом в Нижний-Новгород, и в сентябре того же года состоялся

царский указ послать их в Кукарку, и, там дождавшись зимнего

пути, отправить в Тобольск, а сына его Якова с женою в Енисейск.

Так – заметил летописец, – Бог карает тех, кто по гордости

считает ни за что других: вместо маетностей и сокровищ – великое

убожество, вместо дорогих карет – московская тележка с

подводчиком, вместо парадных слуг – караул из стрельцов, вместо

музыкальных инструментов – ежедневный плач и сожаление о своей

глупой гордости, вместо роскоши – бедственная неволя. Все

огромное домашнее имущество Самойловича было описано и отобрано: половина его пошла в царскую казну, а другая в казну войсковую

малороссийскую. Жена низложенного гетмана была отослана в

405

Седнево на житье: ей в виде милостыни дали из бывшего

собственного состояния часть платья, выбравши для нее такое, какое было

попроще, все белье и 200 рублей денег. Там осуждена была она

жить с дочерьми в крайней бедности.

Сыну гетмана, Григорию, суждена была иная доля.

Современник говорит, что он, подобно отцу, был высокомерен и заносчив, надменно обращался с козаками и поспольством, звался не

полковником, а паном; двор его был постоянно охраняем сердюками, состоявшими у него на годовом жалованье и бывшими единственными

людьми, ему преданными. Все прочее ненавидело его; он был

неприступен и даже священники по нескольку дней должны были

домогаться доступа к этому поповскому внуку. В доносе, поданном

на его родителя, о Григории Самойловиче рассказывается

следующее: черниговский войт хотел поставить на городской ратуше

изображение орла в знамение того, что город Чернигов – древнейшая

собственность царского рода; полковник не дозволил этого и

говорил: <не будете, мужики, жить на свете, когда хотите выламываться

из подданства пану-отцу моему и отдаться Москве>. Вероятно, полковник в выходке войта увидел повторение проделок Рославца, новую попытку угодить Москве намерением отдать часть Малороссии

в непосредственную власть царских воевод, изъявши из-под

гетманского регимента. После взятия под стражу Григория Самойловича

последнее событие, бывшее с ним в Кодаке, растолковано было

намерением сопротивляться царской воле; Григория подвергли в Сев-

ске допросу и пытке; он уверял, что укреплял свою ставку, охраняя

себя от ярости Козаков, а не от царского воеводы, но таких уверений

не приняли и осудили Григория на смертную казнь. Такую

суровость над Григорием Самойловичем объясняют тем, что Неплюев

боялся, как бы гетманский сын, оставшись живым, не уличил его, что он присвоил себе его имущество в Кодаке. Казнь была

совершена за городом Севском мучительным способом: Григорию Самой-

ловичу отрубили голову не сразу, но в три приема, нарочно затем, чтоб увеличить страдания.

О’ дальнейшей судьбе сосланного гетмана и сына его

сохранились такие известия. В 1690 году Ивана Самойловича уже це

стало. В это время сына его Якова перевели из Енисейска в

Тобольск к отцу, но он не успел застать родителя в живых, а сам

окончил жизнь 9-го июля 1695 года. Вдова его, Анна

Владимировна, дочь генерала Швейковского, подала челобитную о

дозволении ей, ради средств к пропитанию, воротиться к братьям, смоленской шляхте Швейковским, и в сентябре того же года состоялся

царский указ о препровождении ее в Москву в сибирский Приказ, откуда велено будет сдать ее в Приказ Малой России.

мазепа

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Происхождение Мазепы. – Его юность. – Пребывание

при польском королевском дворе. – Приключение с

Фальбовскими. – Переход Мазепы к козакам. -

События в его жизни до избрания в гетманы. – Избрание. -

Укрощение своевольств. – Поступок с имуществом Са-

мойловича. – Постройка Новобогородска. -

Недовольство запорожцев. – Преследование сторонников Самой-

ловича. – Нерасположение гетмана к митрополиту

Гедеону Четвертинскому, его племяннику и некоторым

старшинам. – Первый донос на гетмана.

По известию, доставленному в Археографическую комиссию1

графом Брюэль-Плятером, Иван Степанович Мазепа-Колединский, шляхетного происхождения герба Бонч, родился в 1629 году.

Сообщение это имеет вес: граф Брюэль-Плятер – сам владелец

архива князей Вишневецких и кроме того всегда находился в

сношениях с другими польскими владельцами старинных архивов; но это сообщение, не подтвержденное никакими современными

свидетельствами, противоречит шведским известиям тех

современников, которые близко видели и знали Мазепу в 1708 году; они

говорят, что тогда было ему 64 года от рождения, тогда как ему

должно было быть 79 лет, если б он родился & 1629 году. Очень

может быть, что оба известия не вполне точны, как это читатель

заметит из некоторых черт его жизни.

По общему мнению современников, Мазепа был уроженцем

из малороссийского края и увидел впервые Божий свет в селе

Мазепинцах, лежащем недалеко от Белой Церкви, на реке

Каменке. Это имение пожаловано было в 1572 году королем Сигиз-

мундом-Августом предку Ивана Степановича, шляхтичу Николаю

Мазепе-Колединскому, с обязательством отправлять за него

службу по староству Белоцерковскому. Сам Иван Степанович, будучи

уже гетманом, сообщал в Малороссийский приказ, что у родителей

1 Петербургская Археографическая комиссия учреждена в 1834 г. для

публикации документов по истории России’.

– 409

его было двое детей – сын и дочь, и отец отправил сына, т. е.

его, Ивана Степановича, на воспитание ко двору Яна-Казимира, где он был <покоевым>. Король послал его в числе трех молодых

шляхтичей куда-то за границу для образования на три года: король Ян-Казимир имел обыкновение каждый год высылать с этою

целью трех молодых людей шляхетского звания на королевский

счет; По возвращении из чужих краев в 1659 году мы встречаем

Мазепу в качестве королевского придворного с важным

поручением к гетману козацкому Ивану Выговскому, а в следующих

годах – к гетманам Юрию Хмельницкому и (в 1663 году) к Павлу

Тетере. Видно, что хотя он был еще в молодых летах, но уже

пользовался доверием короля, как человек умный и сметливый.

Несомненно, в то время он был верен польской власти. Вскоре с

ним случились события, побудившие его удалиться от двора

королевского и потом вовсе из Польши.

Рассказывают, что этот молодой человек, по своему времени

отлично воспитанный,– приобрел при королевском дворе светский

лоск и притом, одаренный красивой наружностью, имел

способность нравиться женщинам; он завел тайную связь с одной

госпожой, но муж последней, подметив это, приказал схватить

Мазепу, привязать к лошадиному хвосту и пустить в поле; эта

лошадь, еще не обученная и приведенная к господину из Украины, очутившись на воле, понеслась с привязанным к ее хвосту

человеком в украинские степи. Козаки нашли его полумертвым от

боли и голода, привели в чувство, и он, оправившись, остался

между козаками. Другой историк, Стебельский, рассказывает тот

же анекдот, прибавляя, что господин, с женой которого был в

связи Мазепа, раздел его донага, облил дегтем, обсыпал пухом, посадил на дикую лошадь, привязав его к ней веревками, и пустил

на произвол судьбы. Подобное излагается и в истории Отвянов-

ского. Это рассказано подробнее и правдоподобнее в записках

Паска, служившего разом с Мазепою при дворе Яна-Казимира и

сообщающего несколько сведений о молодости Мазепы. По его

известиям, в 1661 году Мазепа, находясь при королевском дворе, оговорил перед королем своего товарища Паска, будто последний, по поручению коронного войска, находившегося тогда во вражде

с королем, ездил к войску литовскому подущать его против своего

государя. Паска арестовали, разобрали дело, оправдали, и король

подарил ему 500 червонцев, а Мазепа был временно удален от

двора, но скоро опять был допущен. В следующем 1662 году

Пасек, на забывая причиненного ему оскорбления и будучи навеселе, ударил Мазепу, Мазепа схватился за оружие. Бывшие при этом

свидетелями придворные не приняли сторону Мазепы, потому что

не любили и не уважали его: он был <козак> и в их глазах <не

слишком-то благородный> (nie bardzo nobilitowany). Драка во

410

дворце, да еще в преддверии покоев, где находился тогда король, считалась большим преступлением, но король, услыхавши об

этом, сказал: <Клевета показывается больнее раны. Хорошо еще, что не столкнулись между собою где-нибудь на дороге>. Он

призвал к себе Паска и Мазепу, приказал им перед своими глазами

обняться и простить друг другу взаимные оскорбления.

На следующий 1663 год Мазепа вышел из Польши, по

выражению Паска, со срамом. Пасек описывает в таком виде приключение

с чужой женой и ревнивым мужем. На Волыни была у Мазепы

деревушка, по соседству с ним жил в своем имении какой-то пан, по

фамилии Фальбовский. Проживая временно в своей деревне, Мазепа втерся в дом к Фальбовскому, понравился жене его и стал бывать

там часто в такое время, когда хозяина не было дома. Домашние

слуги донесли пану, что Мазепа и пани Фальбовская пересылаются

между собой записками, а при свидании наедине беседуют. Пан

Фальбовский, не сказавши ничего жене, попрощался с нею, как

будто отправляясь куда-то далеко, и выехал со двора. Отъехавши

немного, он остановился на той дороге, по которой, как ему донесли, Мазепа ездил к жене его. Вдруг бежит обычный посланец с

запиской от жены к Мазепе – это был тот самый слуга, который открыл

пану о связи его жены с Мазепой. Пан Фальбовский взял у слуги

женину записку и прочитал в ней любезное приглашение Мазепе с

извещением, что муж уехал в далекий путь. Фальбовский возвратил

записку посланцу и сказал: <Поезжай и проси ответа. Скажи, что

пани приказала скорее!> Слуга поехал далее с запиской, а пан

остался ждать на месте, так как до Мазепина двора оттуда не было и

двух миль. Исполнивши свое поручение, посланец ворочался назад

с ответною запискою Мазепы, в которой было обещание приехать

тотчас. Немного прошло времени, как едет и сам Мазепа.

Встретились, повидались как добрые знакомые. <Куда едете, ваша

милость?> – спрашивал пан Фальбовский. Мазепа назвал какое-то

иное место. <Ко мне прошу заехать!> – сказал пан Фальбовский.

Мазепа отговаривался тем, что ему надобно спешить в названное

им место, и при этом заметил: <Да ведь и вы, пане, я вижу, также

куда-то едете>. Тут пан Фальбовский хватает Мазепу за шиворот, показывает его записку к своей жене и говорит: <А это что?> Мазепа

стал ни жив ни мертв. Он уверял, что едет к нему в дом в его

отсутствие в первый раз. <Хлоп! – сказал Фальбовский слуге, который недавно возил к Мазепе записку. -

Сколько раз этот господин

бывал в моем доме без меня?> Служитель отвечал: <Столько раз, сколько у меня волос на голове>. Фальбовский сказал Мазепе: <Выбирай теперь себе род смерти!> Мазепа просил не убивать его и во

всем признался. Фальбовский приказал ему раздеться донага, посадил на собственном коне без седла, оборотивши лицом к хвосту, а затылком к голове лошади, приказал связать ему руки назад, а

411

ноги подвязать веревками под брюхо лошади, потом велел коня, пылкого по натуре, напугать криком и ударами плети да вдобавок

произвести у него над самыми ушами несколько выстрелов.

Испуганный конь понесся во всю прыть домой по узкой тропинке, которая шла зарослями посреди шиповника, диких груш и терновых

кустов. Даже и тот, кто бы держал поводья в руках, должен был, едучи по этой тропинке, беспрестанно нагибаться и уклоняться от

колючих растений, иначе могла задеть его по голове ветка или

разодрать платье, а каково то было, говорит описатель, голому, посаженному задом к конской голове, сидеть на коне, когда тот от испуга

и боли летел что есть духу!.. Мазепу, когда он выехал из дома, провожало двое или трое служителей, но пан Фальбовский не пустил

их с господином, чтоб они не могли спасать его. Конь донес Мазепу

до ворот его двора еле живого. Мазепа кричит, зовет сторожа; сторож, послышавши голос хозяина, отворил было ворота, но как

увидал на коне пугало, тотчас затворился и спрятался. Мазепа зовет

дворню: дворня выглядывает из-за дверей и только крестится.

Мазепа уверяет людей, что он их господин, но они ему не верят, и с

большим трудом мог он объясниться с ними, пока его впустили во

двор, прозябшего и исколотого до крови.

Пасек, личный недоброжелатель Мазепы, говорит, что именно

после этого происшествия он покинул навсегда Польшу от стыда.

Но летопись Величка, сообщающая между прочим, что Мазепа

поступил ко двору Яна-Казимира уже после того, как обучался

в Киеве риторике, а потом где-то философии и при своих

природных способностях получил всестороннее образование (<яко был

беглец во всяких речах>), говорит, что Мазепа оставил