Руина, Мазепа, Мазепинцы

Текст добавлен: 6 октября 2016, 04:06

Текст книги "Руина, Мазепа, Мазепинцы"

Автор книги: Николай Костомаров

Жанр:

Публицистика

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 68 страниц)

Назад к карточке книги

С другим недоброжелателем гетмана, Михаилом Василевичем

Галицким, Мазепа связал дело о появившемся в Киеве подметном

письме.

9 марта 1690 года в Киеве стрелец Евстратка в Пятницких

воротах Печерского местечка поднял письмо и принес его своему

капитану, а последний доставил это письмо царскому киевскому

воеводе. Письмо это заключало в себе предостережение от <зло-

прелестного гетмана Мазепы>. Оно выдавалось написанным

жителем правой стороны Днепра, уступленной Польше.

Припоминалось, как этот Мазепа когда-то людей православных русских -

подольских и волынских – хватал и продавал бусурманам, обдирал в церквах с икон серебряные оклады и отдавал туркам, как после того своего пана гетмана задал в вечное бесславие и

бесчестие и завладел его достоянием, с которого потом покупал

сестре своей маетности в польских владениях, а на остаток, что

горше всего, стакался с Голицыным, хотевшим жениться на

царевне Софии и изгнать с престола и со света царя Петра, с тем

и приехал в Москву, чтоб, устранивши Петра, устроить на свой

счет свадьбу Голицына с Софиею. Они вместе затевали

<искоренить, погубить и в ничто обратить престол от века сияющий и

страшный всем гонителям на благочестие. Иные из

соумышленников уже приняли суд, а его, который есть источник и начало

пагубы, вы сохраняете на таком уряде, на котором если первого

своего замысла и не учинит, то уже подлинно управляемый им

край злою хитростию своей отдаст в нашу сторону, где все церкви

437

Божий и людей вера благочестивая скончаются под игом

польским, и вашей власти упадок, и нам кончину, и благочестию

православному конец учинит прелестник Мазепа. Доколе же вы

этого злодея, губителя будете держать? Ваше царское благочестие

промышляете, как бы заграничных врагов победить, а этого

домашнего врага бережете на пагубу своему царству! У нас в Короне

Польской издавна так и ведется, что умышлявших зло королю

казнят смертью и роды их, сеймовыми конституциями

обесчещенные, пребывают вечно под банницею1 и только для того

держатся, дабы другие, видя постигшую их от Бога и Речи Поспо-

литой пагубу, каялись и не покушались мыслить зла королю

своему; сей же на ваше царское здоровье умышлял и ему как

будто все прощено, и он ищет способа, как бы своего достичь!

Вот и Шумлянский наш униат, а на самом деле римлянин

(папист), изъявляет желание поддаться под власть патриарха

московского, а все это для того, дабы через свою волчью покорность, вступивши под власть святительскую, мог вместе с злодеем

гетманом учинить пагубу вашему престолу. Мы сердечно скорбим о

таких изменнических видах против вашего престола и не желаем, чтобы цел оставался враг, чрез которого пала бы стена благочестия

нашего, когда вы сами государи для того и мир с польским

королем постановили, чтобы сияло благочестие>. На обертке этого

подметного письма было написано, что воевода должен передать-

его самим государям, а не иному кому-для вручения, потому что

изменник, будучи в Москве, раздавал ближним боярам многие

сокровища за то, чтоб те при всяком удобном случае держали

его сторону. .

Письмо это было переслано в Москву, а из Москвы

отправлено в Батурин с дьяком Борисом Михайловым, которому

приказано было уверить гетмана в неизменной к нему царской

милости. В Москве подозрение падало на некоего старца Одор-

ского, приехавшего в Киев к митрополиту Гедеону посвящаться

в сан епископа Мстиславского. Киевские воеводы задержали его

и взяли у него какие-то листы польского и латинского письма, которые почему-то показались подозрительными и теперь

отправлялись к гетману.

Борис Михайлов прибыл в Батурин 8 апреля. Прием ему был

очень почетный. За пять верст от города встречал его генеральный

хоружий Ломиковский. По прибытии в Батурин царский посланец

остановился на постоялом дворе, и гетман прислал за ним свою

карету. На гетманском дворе встречали его генеральные старшины

и пятьдесят знатных батуринских обывателей, а сам гетман стоял

на крыльце своего гетманского дома и поклонился ему до земли.

1 В изгнании (польск.).

438

<У нас, – сказал Мазепа, – так издавна ведется: как приедет

к нам лицо от царского пресветлого величества, то генеральные

старшины сходятся и радуются, и на радости у гетмана бенке-

туют, и тебя, Борис, нам невозможно так же не почтить>.

Посланник извинился недомоганием и уехал в той же

гетманской карете в свое помещение. Отложили свидание до будущего

времени. В назначенный для того день Бориса Михайлова

привезли снова. Мазепа встретил его на крыльце и ввел в свои покои.

Свидание с царским посланником происходило наедине.

Соображаясь с данным наказом, Борис Михайлов, вручивши

Мазепе подметное письмо, говорил гетману: <Кто бы мог быть

таким недругом, что подкинул письмо? Не Одорский ли? Не взять

ли бы его тотчас из Киева и привезти в Батурин на допрос?>

Дьяк сообщил гетману и другие подозрения: на некоего поляка

Искрицкого, недавно приезжавшего в Малороссию и желавшего

видеться с гетманом, и на одного священника, который приезжал

в Киев просить благословения у митрополита на постройку церкви

в Корсуни. <Этому попу, – сказал дьяк, – не следует дозволять

строить церкви в Корсуни, а дать бы ему священническое место

где-нибудь на левой стороне, для того чтоб отвадить ездить к нам

с правой стороны и подговаривать жителей к переселению с левой

стороны на правую>.

Проглядевши поданное подметное письмо,” гетман поднял глаза

к образам и произнес: <О, Пресвятая Богородица! Ты зриши мою

убогую и грешную душу. Ты веси, как денно и нощно

непрестанное имею попечение, как бы их царским величествам до

конца живота услужить и за их государское здравие кровь пролить.

Мои злодеи не спят и о здравии моем нудятся: ищут, чем бы

могли меня поткнуть и погубить. На тебя, Богородица, моя

надежда, что верная и истинная служба великим государям и мое

радение до сего не допустят>-.

Затем гетман рассыпался в клятвах и уверениях в том, что

никогда не имел помышления делать какой-либо вред великим

государям. <Письмо это, – говорил он, – написано не в Польше

и не поляком. Это показывают слова, каких в польской речи

совсем нет. Думаю, это письмо написано здешними людьми, и

притом не одним; в двух местах оно переправлено другим почерком.

Это сочинил какой-то малороссийский уроженец левой стороны

Днепра, притом часто бывавший в Москве. Подозреваю Михаила

Василевича Галицкого: природа у него такая, что влечет к тому, чтобы другим делать зло и в людях посевать смуту. Когда я был

в Москве, о№ всякими способами старался привлечь царя на гнев

против меня. Тогда он для себя самого добивался гетманства. И

прежде, когда еще я был генеральным асаулом, он составил

подметное письмо, в котором написал, будто я гетманского сына Се-

439

мена и дочь его, что была за боярином Шереметевым, отравил и

на самого гетмана болезнь глазную наслал; только бывший гетман

не поставил этого ни во что. Будучи гадяцким полковником, он

самовольно сносился с крымскими мурзами и бывшего гетмана

подбивал, чтобы тот надеялся на дружбу крымцев, а на того же

гетмана писал подметные письма. Когда Михаила от полковниче-

ства отставили, он жил в Москве, а теперь услыхал я, что его

отпустили из Москвы в свои маетности в Лебединском уезде.

Думаю, напрасно ему дозволяют жить в малороссийском крае; будет

из того вред: он уйдет либо на Дон, либо в Крым, либо в

Запорожье – и там затеет такое дело, что после и слышать будет

страшно. Пусть бы великие государи приказали поскорее взять

его из Лебединского уезда и привезти в Москву. Есть у меня

подозрение, что в написании подметного письма вместе с

Михаилом участниками были: Дмитрашко Райча и Полуботок. В

подметном письме есть выражение: <для милосердия Божия>. Такое

выражение в обычае у Дмитрашки Райчи в письмах. Оба – и

Дмитрашка Райча, и Полуботок – с Михаилом большие друзья, а Полуботок ему еще и сродни>.

Тут гетман постарался набросить вскользь подозрение на

Юрия Четвертинского. Мазепа сам, в бытность свою в Москве, исходатайствовал этому человеку возвращение в малороссийский

край. Воротившись, князь Юрий Четвертинский женился на

прежней своей невесте, дочери несчастного Самойловича, жил в

своей маетности в хуторе Дунаевце и принял к себе тещу, жену

сосланного гетмана. Мазепе это было не по сердцу. Он навел речь

на князя Юрия и говорил:

<Вот еще этот князь Юрий Четвертинский, пьяница, рассевает

в народе худые слухи на мой счет. Он говорил батуринскому

попу Василию: <Где прежде была вода, там опять вода будет.

Бывшему гетману уже есть царская милость; увидишь, что с его

злодеями станется!> Да тут же меня помянул: не тайно, а явно

знатным особам говорит про меня худое, не зазрясь, ни на кого1.

Живет он, Юрий, под моим урядом, а мне унять его невозможно.

Он пожалован стольничеством. Взять бы его с женой к Москве, да и тещу его вывезти бы из малороссийских городов и к мужу

отослать, потому что от них умножается мне зло. Взять их отсюда

есть пристойная причина: он – стольник и, находясь в таком

чине, в дальних от Москвы малороссийских городах ему

волочиться не довлеет, а гетманской жене от мужа врознь жить

неприлично>.

На другой день было новое свидание гетмана с дьяком. Борис, согласно с данным ему наказом, всетаки хотел подозрение в со-

1 Не стыдясь никого.

440

ставлении подметного письма свернуть на кого-нибудь из жителей

польских владений и говорил об Искрицком. Надобно знать, что

еще прошлый год была к гетману подсылка от львовского епископа

Шумлянского, принявшего^ унию. Приезжая к Мазепе, польский

шляхтич Доморацкий привез от Шумлянского письмо такого

содержания, что всяк, прочитавши его, мог подумать, что между

униатским архиереем и малороссийским гетманом ведутся какие-

то секретные сношения в пользу Польши и в ущерб царской

власти. В этом письме говорилось о прежней посылке к гетману пана

Искрицкого. Гетман тогда же сообщил об этом в Москву, подверг

Доморацкого пытке и вместе с пыточными речами отправил его

самого в Москву. Теперь Борис Михайлов говорил: <Вызвать бы

тебе, гетман, этого Искрицкого. С ним бы ты мог разговориться

и выведать, кто к тебе его посылал>.

<У Искрицкого, – говорил гетман, – здесь есть тесть, Павел

Герцик. Искрицкий хотел сюда ехать, да воротился назад, может

быть, услыхавши, что Доморацкий задержан. Я призову тестя

его, Герцика, и скажу, чтоб он зятя звал к себе. Когда удастся

мне Искрицкого заманить и он обличится в связи с Доморацким, я прикажу его вывезти за город Киев и повесить на дороге в

польские города. Только напрасно искать составителя подметного

письма в польской стороне, – и я, и все старшины подлинно

знаем, что письмо это написано Михаилом Василевичем>.

В это время пришло известие из Киева о кончине митрополита

Гедеона. Царский посланник знал, что гетман не любил

покойника, но Мазепа перед Борисом Михайловым, говоря о смерти

Гедеона, прослезился и начал расточать похвалы двум

скончавшимся тогда иерархам: митрополиту Гедеону и московскому

патриарху Иоакиму.

Уже прощаясь с гетманом, царский посланник дьяк Борис

Михайлов попросил назад подметное письмо, которое привозилось

гетману для показа. Дьяк объяснял, что это письмо нужно для

сыска воров в государевом приказе. Мазепа увидал недоверие к

себе, изменился в лице, выслал прочь бывших там и, оставшись

с Борисом Михайловым наедине, говорил: <Очень меня печалит

то, что во мне сомневаются! Иначе для чего бы это письмо брать

назад от меня? Зачем хотят хранить такие клеветы и сплетни

про меня? Из этого я догадываюсь, что письму этому верят и о

моей голове станут мыслить!>

Борис Михайлов уверял гетмана в неизменной к нему милости

обоих государей и объяснял, что подметное письмо требуется

обратно вовсе не ради какой-то осторожности от гетмана, а для

сыска воров.

Гетман позвал генерального писаря Кочубея и сказал: <Се ще

мене щепа в сердце влезла! Борис просит лист назад>. <Что с

441

ним будете делать? Разве в наказе у тебя написано, что взять его

назад?> – спросил посланца Кочубей.

<В наказе того писать не доводится, – сказал Борис

Михайлов, – а мне приказано словесно привезти назад письмо>.

Кочубей по приказу гетмана принес царскую грамоту, где

было сказано, чтобы верить Борису во всем, что у него в наказе

написано. Прочтена была грамота. Гетман произнес: <Видишь, ?

верить тому, что в наказе написано, а того, чтобы письмо назад

отдавать, – не написано, и потому нам отдать письма нельзя.

Такие письма подираются и сжигаются, а я, гетман, до их го-

сударского указа то письмо сохраню в целости для подлинного

свидетельства и сыска и учну до самой крайней ведомости

доискиваться, а тебе того письма не отдам>.

В. разговоре с Борисом Михайловым Мазепа сознавался, что

его многие не любят и считают поляком, способным изменить

царской державе. <Зазрят мне, – говорил он, – что я когда-то

в молодости был покоевым у прежнего польского короля

Яна-Казимира и что у меня в Польше есть сестреница (сестра). Оттого

чают у меня доброжелательство к польской стороне. Точно, меня

в молодых летах отец отправил ко двору Яна-Казимира, только

этого не следует мне ставить в подозрение. Лучше же было, что

я научался обращению с людьми вблизи королевской особы, а

не где-нибудь в корчмах, предаваясь всяким безобразиям. Хоть

и был я при польском короле, однако после, по моей прямой

совести, перешел на сю сторону Днепра и тут получил себе

милости и всякое добро, и дослужился до гетманского чина и с ним

до всякого довольства и почета у их царских величеств, а не у

польского короля. Теперь вот, по милости их царских1 величеств, я мало чем меньше польского короля. Чего же мне еще желать?

Прежние гетманы помышляли иначе и зато себе восприяли, а я

то имею непрестанно в своей памяти. А что моя сестра остается

в-Польше, так это потому, что она обжилась там и возвращаться

ей сюда незачем. Ведь и кроме меня, гетмана, у многих из наших

старшин есть сродники в Польше: у обозного Борковского, например, там родной брат… На них, однако, позора за то нет. И

меня подозревать не следует, будто я доброжелательствую более

польской стороне>.

<Я, – заметил Борис Михайлов, – о тебе таких речей не

слыхал, да и говорить никто не посмеет. Объяви, гетман, именно, кто о тебе такие речи говорил>.

<Я ведь говорил, – отвечал гетман, – об этом, только очи-

щаючи себя от подозрений, а не на довод против кого бы то ни

было, и объявлять о таких людях незачем. Вот только что

нехорошо: нынешние малороссийские люди ездят в Москву и живут

по столице в разных местах, а особого двора малороссийского не

442

имеют, по своей воле везде бродят из улицы в улицу, иные

покумились и посватались с вашими людми всяких чинов и от

них-то идут всякие поговоры и непристойные слова, и если на

Москве впредь учинится какое воровство или подметное письмо

явится, о том никакими способами розыскать будет невозможно.

Пусть бы великие государи изволили указать особый двор для

малороссиян, как уже было при царе Алексее Михайловиче>.

11 апреля гетман отправил Бориса Михайлова с большим

почетом, сам провожал его до кареты, а генеральные старшины, хоружие и асаул1 проводили его за пять верст от Батурина.

Попытка гетмана заманить Искрицкого, как говорил гетман

дьяку, не удалась. Посланный челядник добрался до имения

Искрицкого и подал ему письмо будто бы от Доморацкого. Но Ис-

крицкий смекнул хитрость и сказал: <А где Доморацкий? Знаем

мы вас, крашеные лисицы! Не будь мирного договора, знал бы

я куда деть тебя, листоношу!> И прогнан был челядник и вернулся

ни с чем.

Между тем в Польше появилось от Мазепы такое же загадочное

лицо, каким являлись из Польши в Малороссию к Мазепе

Доморацкий и Искрицкий. Это был человек среднего роста, тощий, бледнолицый, с клинообразною бородкой, с длинными усами, в

чернеческой2 одежде. С виду казалось ему лет около сорока. Он

называл себя иноком Соломоном. Он приезжал в Польшу два раза.

Первый раз в конце 1689 года; тогда он привез и подал польскому

королю в Жолкве письмо гетмана Мазепы, будто бы писанное во

время возвращения из похода к Перекопу и порученное этому

чернецу, бывшему в крымском походе с образом Всемилостивого

Спаса. В этом письме гетман жаловался на утеснения, терпимые

малороссиянами от Москвы, желал воссоединить снова Украину

с Речью Посполитою, обещал расположить к этому Козаков, просил королевской протекции и заявлял, что с ним в замысле

татары. Король не вполне поверил подлинности этого письма, задержал чернеца, отправил в Креховский монастырь недалеко от

Жолквы, а немного времени спустя приказал отпустить его и

выдать ему проезжий лист на обратный путь в Украину как

человеку, будто бы бродившему за собиранием милостыни. Весной

1690 года Соломон явился снова в Польше и направлялся прямо

в Варшаву. Не доезжая польской столицы, нанял он какого-то

студента и вместе с ним составил <воровские> письма к королю

1 Высшая военная и гражданская администрация, совет при гетмане -

генеральный обозный, генеральный судья, генеральный писарь, генеральный есаул (асаул), генеральный хорунжий (хоружий), генеральный под-

скарбий и генеральный бунчужный – считались выборными.

2 Монашеской.

443

и к коронному гетману будто от имени Мазепы с таким же, как

и в прежнем письме, желательством приязни и подданства

Польской Короне от войска запорожского и от всего малороссийского

народа. Студент, которого подговорил на это Соломон, прежде

служил <хлопцем> у какого-то итальянца, а потом учил детей у

хозяина того дома, куда пристал Соломон. После составления

фальшивого письма чернец остался пьянствовать в Солке, а студент

уехал вперед в Варшаву, явился к королю и донес об обмане.

Скоро вслед за студентом прибыл в Варшаву чернец Соломон и

подал королю письмо, будто бы от малороссийского гетмана, уже

переписанное набело. Но король был уже предупрежден, приказал

тотчас позвать студента и дать ему очную ставку с Соломоном.

Студент обличал плутовство черневыми отпусками письма, написанными его рукою. Присмотревшись в лицо чернецу, король

узнал в нем того самого, который уже приезжал к нему с подобным

письмом и представлялся в Жолкве в прошлом году. Соломон

сначала запирался и вывертывался; но когда ему пригрозили

пыткою, то сознался, что оба раза подавал королю от гетмана Мазепы

фальшивые письма и делал это самовольно, желая как-нибудь

поселить раздор и смятение. После того, когда Соломона

содержали под караулом, он, думая как-нибудь вывернуться, вымыслил

еще два письма от Мазепы – одно к королю, другое к Шумлян-

скому, в которых излагалось удивление, почему посланный чернец

Соломон не возвращается. Король на этот раз еще менее мог

поддаться обману после того, как этот чернец был уже уличен

студентом в составлении фальшивого письма. Припугнутый угрозами

пытки, Соломон указал на фальшивые печати, выдаваемые за Ма-

зепины, зарытые им в саду. Король приказал содержать чернеца

Соломона под крепким караулом в двойных кандалах и уведомить

о том московское правительство и гетмана Мазепу. Король сооб-~

щил Мазепе, что из показаний, данных Соломоном, оказывалось, что он был родом из Брод, служил у Дорошенка, потом ушел в

Москву и поступил там в духовное звание. В то время как сам

князь Василий Васильевич Голицын находился во вторичном

крымском походе, сын князя, управлявший Москвой, посылал

Соломона к бывшему гетману Самойловичу, и тот будто участвовал

в замысле составить фальшивые письма от имени Мазепы к

польскому королю.

Когда Мазепе доставлены были копии с показаний Соломона, он изъявил недоверие в их подлинности и советовал московскому

правительству вытребовать Соломона в Москву чрез особого гонца

в Польшу. О том же Мазепа писал к коронному гетману польскому, домогаясь отсылки Соломона в Москву. Гетман настаивал на

обвинениях Михаила Василевича Галицкого и притягивал к делу

некоего Афанасия Озерянского, служившего по разным поручениям у

444

Михаила Василевича и жившего у последнего в Москве.

Арестованный в Ахтырке или Лебедине, Озерянский был доставлен в Батурин

и там выдавал за неоспоримую истину, что чернец Соломон выслан

был в Польшу Михаилом Василевичем. По настоянию гетмана еще

24 апреля велено было препроводить Михаила Василевича в Москву

с женой и детьмиг но, по осмотру врача, Михаиле Василевич

оказался страждущим меланхолиею и был оставлен в слободе Михай-

ловке до зимнего пути. Мазепа не давал ему покоя: по гетманскому

прошению последовал 10 октября указ Шереметеву непременно

взять Михаила Василевича и доставить в Москву. Не помогло Ми-

хайлу Василевичу обращение к новоизбранному после Гедеона

киевскому митрополиту Варлааму Ясинскому с просьбой примирить

его с гетманом, который заподозревает его без всяких оснований в

слагании фальшивых писем. Гетман, с обычным ему видом

мягкосердечия, уверял митрополита, что он рад все сделать для Михаила

Василевича, но не смеет без царского указа, а между тем продолжал

посылать в приказ просьбы о непременном арестовании Михаила

Василевича. 30 ноября Шереметев арестовал Михаила Василевича

и его повезли в Москву вместе с детьми, оставивши, однако, в

имении больную жену владельца. Так как все предшествовавшее лето

шли толки о Михаиле Василевиче и можно было предвидеть, что

как бы он ни отписывался, а всетаки его повезут в Москву, то

Леонтий Полуботок, благоприятель и родственник Михаила

Василевича, опасаясь, чтобы по настоянию Мазепы не арестовали и его, решился предупредить беду отважным шагом: в июле 1690 года он

сам побежал в Москву, думая добиться личного представления

царю Петру и подать ему на письме обличение против гетмана. Царь

Петр не допустил его к своей особе, а приказным путем Полуботку

трудно было выиграть свое дело, потому что обвинения против

гетмана он не основывал ни на каких неоспоримых доказательствах.

23 июля его отправили за караулом в Малороссию, поручили

гетману держать его в своей маетности, и гетману <учинилась от того

великая, стыдная печаль>.

В Москве не имели никакого повода принимать на веру доносы

врагов гетмана, тем более когда Мазепа сильно себя выгораживал

заранее тем, что домогался, чтобы Соломона препроводили не к

нему, а в Москву. Но в Москве в обращении с малороссиянами

давно уже усво.или способ держаться, как говорится, себе на уме, поэтому не удивительно, что Михайло Василевич, привезенный в

столицу в конце 1690 года, тотчас же в начале 1691 года отпущен

был в свою маетность Михайловку, а за поведением гетмана

думный дьяк Украинцев секретно поручил наблюдать генеральному

писарю Кочубею.

Соломон сидел в кандалах в Польше, а Доморацкий в Москве.

Московские бояре обратились к жившему постоянно в царской

445

столице польскому резиденту Довмонту и требовали выдачи

Соломона. В сентябре 1691 года польский гонец Ян Окраса передал

в подлиннике составные письма и поддельные печати, взятые у

Соломона, а затем по королевскому приказанию выдан был и

Соломон, взамен которого бояре выдали Доморацкого, сообщая, что король должен приказать казнить его смертью, а вместе с

тем произвести розыск над Шумлянским и учинить ему

наказание. Об этом униатском епископе Шумлянском в Москву

приходили жалобы от киевского митрополита Варлаама в том, что Шум-

лянский при живом митрополите именует себя киевским

митрополитом и самовольно присваивает себе в польских

владениях маетности, принадлежащие киевской митрополии.

Выданного поляками Соломона отправили для казни из

Москвы в Батурин с царским гонцом Языковым. Мазепа относительно

Соломона показал себя сдержанно: он объявил, что без совета со

всеми полковниками не станет его казнить: так издавна ведется

по войсковым обычаям. Мазепа уверял, что вообще не желает

никого казнить смертью и сам будет-за своего злодея и клеветника

просить милосердия у великих государей.

Удерживая, на время Языкова, Мазепа послал созвать старшин

и полковников для суда над преступником. Этот преступник, как

оказалось, назывался в мире Семен Троцкий; по лишении

монашеского сана он предан был мирскому войсковому суду под

именем расстриги Сеньки. Царский гонец привез Мазепе самую

приятную новость: Михайло Василевич, по указанию на него самого

Сеньки, привезен в Москву, жестоко пытан и осужден на ссылку

в Сибирь.

Съехавшиеся старшины и полковники подвергли розыску

Сеньку Троцкого.

<Помни страшный суд Божий и смертный час свой, -

говорили ему, – скажи правду. Кроме Мишки Васильева кто еще

был с тобою в соумышлении?>

<Я уже все сказал на Москве, – отвечал подсудимый, -

никаких не было соучастников. Если бы ,кто в сем деле был со

мной, я бы еще в Москве все сказал – не стерпел бы таких

жестоких пыток с огня>.

Его приговорили к смертной казни. Тогда царский гонец

сказал: <Итак, мне остается казнить его тотчас>.

<Казнить его тотчас нельзя, – возразил гетман, – мы о нем

к великим государям писали. Подождем царского указа. Еще

надобно дать преступнику время покаяться, да и людей собрать

побольше, чтобы все видели казнь его. Недурно было бы повезти

его по всем городам, чтобы народ везде его увидел. Мишку же

Василевича надобно заслать на вечное житие в самые дальние

сибирские городы… Скорбно мне то, что злые люди из малорос-

446

сийских жителей клевещут на меня, будто я служу великим

государям неправдою, будто думаю изменить и передаться

польскому королю в подданство. Сокрушаюсь, когда я слышу об этом.

На прежних гетманов таких наветов не было, как на меня>.

До получения царского указа Сеньку Троцкого держали в

тюрьме. Царской

тью 7 октября 1

милости не последовало. Сеньку казнили смер-

392 года.

Гетман был доволен, что ему удалось уничтожить одного из

злейших врагов своих, Михаила Василевича, но ему хотелось

также утопить Леонтия Полуботка и сына последнего, Павла. Гетман

говорил Языкову:

<Говорил нам миргородский полковник Данило Апостол: как

мы с старшинами ехали к Троице по указу государя Петра, Павел

Полуботок догнал на дороге ехавшего в карете Апостола и сказал, что был у Михаила Василевича и тот едва ли не исполнит

давнишнего намерения своего снять с плеч голову гетману. Дело

выходит так: если знал Павел Полуботок про такой замысел, то и

отец его, Леонтий, наверное знал. Явно показывается злоба их

обоих ко мне: они знали об умысле на жизнь своего властителя

и не предостерегли его>.

Войсковой суд решил обоих Полуботков лишить маетностей

и держать под стражей.

Дело чернеца Соломона осталось неразъясненным и

загадочным. Устрялов, в своей <Истории Петра Великого>, склоняется к

такому мнению, что Мазепа в самом деле тайно посылал в Польшу

этого чернеца. Но на это нет никаких оснований. Невозможно, чтобы Мазепа, доверивши Соломону такое страшное для себя дело, сам потом добивался, чтобы Соломона выдали в Москву и

допрашивали его там, а не в Батурине. Не следует допускать тайной

измены в 1690 году на том только основании, что этот человек

оказался изменником через 18 лет. Обстоятельства позже были

совсем иные, чем ранние. Мазепа действительно был истый поляк

по своему польскому воспитанию и шляхетскому происхождению, но раз, отступивши от Польши к козачеству, он сделался

гетманом, получил в козачестве такую высокую степень, которая

ставила его, как он сам О’ себе выражался, мало меньше польского

короля; обласканный московским правительством, не имея притом

повода опасаться прекращения к себе доверия, Мазепа ничем не

мог быть побуждаем к измене: польская сторона не была

могущественна, а московская слишком слаба. Мазепа не был еще

тайным врагом русского царя и русской державы, потому что это

не представляло ему никаких выгод. Был ли кем-нибудь подослан

Соломон или же по собственному побуждению составил подлог, это остается неизвестным, тем более что у нас в руках не было

допросов, сделанных ему в Москве, и очной ставки с Михаилом

447

Василевичем. Во всяком случае, нет причины не допускать

вероятности того, что выставлено причиною появления этого чернеца

именно интриги Михаила Василевича, который так же ненавидел

Мазепу, как и Мазепа его, преследуя упорнее, чем кого бы то ни

было из своих недоброжелателей. По настоянию Мазепы, в

Сибирский приказ дан был царский указ – <сосланного в Сибирь

Мишку Василева беречь строже, как человека вельми коварного

и неусыпного изобретателя козней>. Все имущество осужденного

было отписано на гетмана. Но сын сосланного, Данило, упросил

возвратить ему движимое отцовское имущество, хотя слободу Ми-

хайловку отдали племяннику гетмана Обидовскому. Мазепа был

недоволен и этой милостью к сыну своего лютого врага. Тем не

менее последний нашел себе в Москве настолько покровительства, что мог упросить, чтоб его родителя не отправляли в Красноярск, дабы не дать ему там умереть с голода, а оставили на житье в

Тобольске.

Кроме таких крупных врагов, как Михайло Василевич и Пол-

уботки, гетману досаждали другие, не столько важные лица. Так, в

начале 1690 года глуховский сотник доносил севскому воеводе, что

в город Глухов приезжал из Сев ска ротмистр Соболев с тремя

рейтарами и в ратуше, в собрании товарищества, произносил

непристойные речи о гетмане и о великих государях, говоря так: <Худо

великие государи делают, что служилым людям волокиту чинят; соберемся и убьем гетмана, а другого поставим!> Произведено было

следствие. Соболев запирался в худых речах о государях, а в речах

о гетмане сознался, говоря, что произнес это в пьяном виде, и за это

козак бил его по щекам. Соболева указано было севскому воеводе

казнить смертью, <чтоб иным непостоянным людям неповадно было