Текст книги "Руина, Мазепа, Мазепинцы"

Автор книги: Николай Костомаров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 68 страниц)

ка Ничипоренка, приехавшего к ней от Рославцева благоприятеля, Ивана Киселевского, священника села Гордова, в двадцати

верстах от Стародуба, с поддельною челобитною, будто бы

составленною от жителей Стародубского полка, ходатайствующих у царя

за своего любимого полковника, на самом же деле сложенною

самим Киселевским, без всякого участия тех, от имени которых

посылалась. Рославцева приложила и от себя письмо к мужу и

307

отдала мещанину, ехавшему с челобитною. Мещанин <кравец>

Ясько Ничипоренко, достигнувши Москвы, отправился прямо на

посольский двор, спрашивать полковника Рославца. Его схватили

и привели к Солонине, а Солонина, отобравши у него все бумаги, представил их как доказательство плутней Рославца, которого бла-

гоприятели составляют в его пользу фальшивые челобитные от

всего поспольства Стародубского полка.

Рославца держали в оковах, а по делу о нем послали к Са-

мойловичу стольника Семена Алмазова. 19-го августа Алмазов

подал Самойловичу царскую грамоту самого милостивого

содержания: Самойлович должен был объяснить Алмазову

обстоятельства и причины Рославцевой затеи.

Алмазов спросил Самойловича: <с твоего ли гетманского

ведома архиепископ Лазарь Баранович положил на него клятву, как

он жалуется?>

– Без моего ведома, – отвечал гетман, – но мне было

известно, что Рославец приказал бить перед церковью дубинами

священника и притом в тот самый день, когда священник служил

литургию. Я писал Рославцу, чтобы -он просил у архиепископа

прощения, архиепископа же письменно просил, чтобы он положил

милость на Рославца и разрешил от клятвы. Рославец мое

благорасположение ни во что поставил и злословил меня. Дивно мне, что Рославец задумал мне учинить зло, когда я был всегда с ним

хорош и обещал не сменять его с полковничьего уряда.

Алмазов сказал: Рославец учинил так своею дуростью. Буде

возможно, ты бы, гетман, простил его, а он тебе учинит

послушание. Только я это от себя говорю и советую, а великий государь

в наказе не велел мне так тебе говорить>.

На самом деле у Алмазова в наказе велено было так говорить; но как будто от себя. Гетман на это отвечал: – Хотя бы ‘Рославец учинил мне и большую досаду, я бы ему

отпустил, а такого дела нельзя отпустить, потому что Рославец

говорил, что у него в том деле много советников, и будто-^еня на сей

стороне Днепра не любят и гетманом иметь не хотят. Пусть

старшины разберут это дело по нашим войсковым правам и допросят

его, какие у него были советники и кто не любит меня и гетманом

иметь не хочет? Не только у нас есть плуты и своевольники, много

их и в других странах, и у вас в великороссийских городах есть

они; только у вас все под страхом пребывают, а у нас в

малороссийских городах вольность. Кабы не было мне государской

милости, то у нас бы на всякий год было по десяти гетманов.

Прощаясь с Алмазовым, Самойлович вручил ему-грамоту в

Приказ, в которой просил прислать Рославца на войсковой суд

всех старшин, и вместе с нею дал Алмазову для передачи

Рославцу письмо такого содержания:

308

<Рославец! Что это пришло тебе? Без всякой данной от нас

причины,, сверх ожидания моего и всех украинских людей, учинился ты нам противником, направился туда, куда не должен

был ехать, и дерзнул без стыда и страха Божия оговаривать нас

пред,царским престолом в том, чего нам и не грезилось! Не

думаю, чтоб сам собою ты затеял такое шалопутное дело. Кто-то

подал тебе в том совет. По чьим возбуждениям ты схватился за

такое малоумие? Исповедай все по святой правде перед синклитом

царского величества, и тебе самому будет легче. Прежде

желательный тебе Иван Самойлович, гетман Войска Запорожского>.

Рославец, получивши это письмо, подал в Приказ челобитную, в которой приносил раскаяние и сознавался, что прогневил

гетмана и архиепископа Лазаря, но уверял, что поступал так без

злого умысла и без хитрости, единственно от страха не поехал

к ним, а убежал в Москву. Он умолял государя написать к

гетману и к архиепископу о прощении ему вины против того и

другого. По этой челобитной послана была прямо к гетману

царская грамота, в которой говорилось уже от имени царя то, что

прежде Алмазов советовал как бы лично от себя: чтоб гетман

простил преступление Рославца в уважение к его слезному

раскаянию. Но эта грамота посылалась уже разом при отправке

самого Рославца, которого велено было везти к гетману в оковах за

крепким караулом из московских стрельцов. Гетман, давши ему

прощение, должен был написать к архиепископу, чтоб и тот

поступил так же милостиво с виновным1.

10-го сентября вывезли из Москвы скованного Рославца. Разом

поехал и Алмазов для передачи преступника гетману. Алмазов не

* При отправлении Рославца взяты были у него вещи, находившиеся

при нем в Москве: шкатулка польская с четырьмя мешками, наполненными деньгами: орлянками, польскими ортами, чехами и левками; другая

шкатулка с чехами и рублями; третья с письмами. Сундучок с платьем: ферезея алая, суконная на рысях, пять кафтанов, два бархатных

вишневого и червчатого цвета; два покрытые атласом и байберековою тафтою

с золотою нашивкою и один суконный червчатый кафтан на куницах.

Чемодан с восемью кафтанами суконными, цвета коричневого и черного, тафтяной белый, атласный зеленый и камчатный лазоревый кафтаны на

белках, один изуфреневый (?.) кирпичного цвета, и два кафтана объя-

ринных на соболях, один цвета вишневого, другой зеленого; четыре

польские книги; лубяная коробочка с порохом, два седла немецкие, окованные

серебром по краям, три узды, оправленные серебром, два саадака, две

сабли оправленные, две простые, девять пищалей и в том числе четыре

винтовки, три крашенинных палатки. Сверх того, бил челом Рославец, что Солонина, приехавши в Москву, отнял у него насильно образ

Воскресенья Христова, золотую панагию в 140 червонцев, два суконных

кармазинных кафтана, один коричневого, другой голубого цвета. Солонина

воспользовался пребыванием своим в Москве,, чтобы выпросить

подтверждение гетманских универсалов на пожалованные ему маетности в Ос-

терском повете – села: Евминки, Боденки, Кряжева, Воропаева, а в Ко-

зелецком – село Вовчаки.

309

застал гетмана в Батурине, но от гетманского наказного услыхал

радостную весть, что Дорошенко, наконец, добил великому

государю челом и сдал Чигирин. Алмазов поехал в Переслав, прибыл

туда 2-го октября, застал там гетмана и подал царскую грамату, где говорилось о помиловании Рославца.

Гетман прочитавши грамоту, сказал:

<Без указа великого государя я Петра Рославца не только смер-

тию казнить не буду, но и-никакого наказания не учиню ему.

Только теперь новое открылось у нас. Был у Рославца тайный

совет с протопопом Адамовичем и нежинский протопоп-

списывался с Дорошенком, советуясь как бы меня погубить, а гетманом

на обеих сторонах быть Петру Дорошекку. Теперь как Дорошенко

с себя гетманство снял, его генеральный писарь Воехович мне

все открыл и сказку на письме подал: присылал Адамович боро-

вицкого козака Дубровского и передавал через него, что на левой

стороне желают гетманом иметь Дорошенка, а меня не хотят, и

знатные особы с ним,, протопопом, в соумышлении: полковники: стародубский Рославец, переяславский Дмитрашко Райча, при-

луцкий Горленко и бывший генеральный писарь Карпо Мокрие-

вич. Обещали они с Самойловичем поступить так, как Дорошенко

прикажет: либо убить, либо учинить ему то, что Многогрешному.

На том целовал протопоп крест и отдал крест этот козаку для

передачи Дорошенку. Дорошенко, добивши челом великому

государю, мне сам все это рассказал и крест этот мне передал>.

На другой день, 3-го октября, Алмазову было передано

письменное показание Воеховича, и Алмазов говорил Рославцу: <повинись, скажи правду! гетман вину твою тебе отпустит>.

– Ничего я не знаю, – говорил Рославец, – с протопопом

совета не держал, с Дорошенком не ссылался.

Привезли Рославца караулившие^ его в дороге стрельцы перед

гетмана. И Алмазов пришел к гетману. С гетманом находились

все генеральные старшины, кланялись Алмазову, благодарили

царя за милость, оказанную присылкою Рославца, а гетман после

того, обратившись к Рославцу, сказал:

<Не так ты, Петре, учинил, как обещал на первой и на второй

раде великому государю служить, а мне всякого добра хотеть и

ни на какие советы не поддаваться. Я надеялся, что такого другого

приятеля, как ты, мне и не было, а ты за мою добродетель хотел

меня сгубить; но видишь Бог мздовоздаятель не помог тебе!>

– Я, – говорил Рославец, – в совете с нежинским протопопом

не был и дел никаких не знаю. В том только перед тобою виноват, что поехал в Москву без твоего отпуска и ведома, а сделал я это

оттого, что боялся черневой рады, чтоб на ней меня не убили.

Рославец повалился на землю, лежал распростершись, рыдал

и просил помилования.

310

Самойлович поручил генеральному бунчужному Полуботку

держать Рославца под караулом, отыскать протопопа и доставить

к суду. Суд над ними назначен был к.6 января 1677 года.

Рославца отправили в Батурин, а в конце октября доставлен

был туда же взятый в Оболони протопоп Адамович.

Суд производился после Богоявления 1677 года в Батурине.

Заседали генеральный обозный Забела, генеральные судьи До-

монтович и Животовский при участии полковников, полковых

судей и войтов городов Киева, Нежина и Чернигова. Гетман в

качестве истца уполномочил вместо себя генерального

бунчужного Полуботка и генерального писаря Прокоповича. О Рославце

недолго приходилось толковать: его вина была явна, его

присудили к смертной казни. Но с Адамовичем пришлось потягаться, так как он ни в чем не сознавался. Его уличали свидетельствами

других. Важнее всех свидетельств было показание Дорошенкова

писаря Воеховича и отзыв самого Дорошенка. Представлены

были к суду, как вещественные улики: крест, который протопоп

посылал к Дорошенку, ответное письмо Дорошенка в

одобрительном смысле, серебряная зубочистка, которую потом протопоп

отправлял к Дмитрашке Райче с запискою, что он от своих

<наступников> бежит в Москву и поручает Дмитрашке Райче

продолжать, вместо себя, вести сношения с Дорошенком. Кроме

этих улик, представленных братом Дорошенка Андреем, на

Адамовича показывал войсковой товарищ Грембецкий, что протопоп

поручал ему передать своему свояку Карпу Мокриевичу о

намерении скинуть с гетманства Самойловича и поставить

Дорошенка. О том же показал на Адамовича полковой нежинский

писарь Михаловский. На этом основании духовные особы, бывшие на суде1,, приговорили протопопа Адамовича лишить

священного сана и передать мирскому суду.

12-го января, в день, когда должна была совершиться казнь

Рославца, Самойлович объявил царскую грамоту о даровании

преступнику жизни. Суд изменил свой приговор и постановил

Петра Рославца отдать за крепкий караул на вечное бесчестье

с тем, чтоб он никогда не был назначен ни в самый наименьший

чин, был бы отлучен от жены и сродников и во все время

жития своего ни в каком съезде между честными особами в

Малороссийском крае не имел участия. Протопопа, уволив от

смертной казни, духовные особы и генеральные старшины

положили постричь.

* Духовник Лазаря Барановича, Феодосии Гугуревич, черниговского

елецкого монастыря архимандрит Иоанникий Голятовский, киевского

Кирилловского монастыря игумен Дзик и протоиереи: черниговский, мен-

ский, лохвицкий и лубенский.

311

<Я давно того и хотел, – сказал протопоп, – по сие время

все откладывал, и видно Бог меня за то и покарал>.

Дмитрашке Райче и Лазарю Горленку, которых участие не

было доказано, велели присягнуть в их невинности, а Карпа Мок-

риевича, хотя и подвергли такой же присяге, но как за ним уже

водились какие-то козни против гетмана, то его осудили на

изгнание из Малороссийского края,– назначив ему четыре недели

сроку на выезд из Чернигова, где он жил: впрочем его изгнали

без конфискации имущества.

Протопоп Адамович выпросил себе срок до сырной недели, чтоб учинить расправу с женою и устроить свои домашние дела.

По миновании срока гетман отправил Полуботка представить

Адамовича для пострижения пред архиепископа. С Лазарем Барано-

вичем протопоп имел прежде вражду за то, что архиепископ

упросил гетмана отобрать от протопопа владеемые последним

имения, село Воловицу и деревню Степановку, и присоединить к

архиепископским маетностям на основании их прежней

принадлежности к достоянию архиепископской кафедры. В Чернигове в

начальном монастыре (Елецком) собрались духовные сановники, положили монашеское одеяние и позвали осужденного. Адамович

объявил, что не хочет постригаться, потому что женат. Тогда ему

объявили, что его извергают из сословия духовного чина и отдают

войсковому суду.

Адамович подвергнут был допросу и опять во всем запирался.

Полуботок посадил его в <тесное узилище>, в котором протопопу

стало чересчур тесно, и он объявил, что хочет всенародно открыть

все тайны своего преступления.

Тогда в Чернигове, в дом генерального бунчужного приглашены

были местные духовные особы1, черниговские полковые старшины2

и от горожан войт, бурмистр и знатные мещанские особы.

Адамович сознался, что вел сношения с Дорошенком, посылал к нему крестик, а Дмитрашке Райче зубочистку, показывал

на Дмитрашку, что он грозил застрелить гетмана, на Лазаря

Горленка, на полкового нежинского писаря Михаленка и на

Быстроновского, что они были ему помощниками в замысле

против гетмана, а на Карпа Мокриевича показал, что он ему

дважды говорил, что пойдет бунтовать запорожцев против

гетмана. И Рославца в том же оговаривал протопоп, прибавляя, что когда Рославца взяли, то Рославчиха просила Адамовича, чтоб на ее мужа не показывал.

1 Степан Шуба – Воскресенский, Максим Гашевский -

благовещенский протопопы и священники с ними.

2 Обозный Константин Угревецкий, городовой атаман Ян Харитонович, несколько сотников и знатных товарищей.

312

И Рославца-и Адамовича содержали в тюрьме. По воле

государя Самойлович обязан был избавить их от смертной казни, но это, видно, было не по сердцу ему; по крайней мере говорили

в Малороссии с ропотом, что гетман своих врагов держит в

жестокой тесноте, да и сам Самойлович сознавался в своем

письме, что они <в вязеню на пол юж живыми зостают>. По

войсковым правам следовало у таких осужденных конфисковать

имущество, и теперь допрашивали у них, где оно находится.

Рославец объявил за собою 13.720 злотых и 20 фунтов серебра

в разной утвари, находившихся у его брага Ивана, жившего в

Почепе, и, сверх того, показал, что много денег, вещей

серебряных, медных и оловянных и всякой домашней рухляди отдал

он на сохранение своим знакомым в Трубчевске и Брянске.

Гетман, по совету старшин, посылал отыскивать это имущество

и писал о том же к воеводам брянскому и трубчевскому.

Посланные в Почеп не застали Рославцева брата Ивана, убежавшего в Смоленск, но застали другого брата Андрея, от которого

взяли показанные деньги и дорогие вещи. Из них Самойлович

роздал охочему полку Мовчана, над которым был уже тогда

полковником> Илья Новицкий, по 20 злотых на рядового козака, что составило 10.000 злотых, а 1.000 злотых на полковых

старшин. Однако после того еще не малое время доискивался

Самойлович остального имущества своих врагов.

По царскому указу, Рославец и Адамович были

препровождены в Москву и тотчас же сосланы в Сибирь. Спустя несколько

лет, Адамович из Сибири посылал царю челобитную, в которой

уверял в своей невинности и твердил, что наговорил на себя под

страхом мучений. Неизвестно, какое последствие имела эта

челобитная1. Дмитрашка Райча и Лазарь Горленко были удалены от

полковничьих урядов: прилуцким полковником поставлен Мовчан, а по нем Чернявский, переяславским Бойца Сербии. Дмитрашка

ушел за Днепр, передался полякам, но жена его, вдова казненного

Золотаренка, не последовала за ним, и он сам вскоре воротился

и был прощен Самойловичем, оставаясь в звании значного

войскового товарища. Горленко спустя несколько времени опять

получил прилуцкое полковничество и стал верным сторонником Са-

мойловича, тогда как Дмитрашка Райча затаил к гетману злобу

и впоследствии, как увидим, имел случай опять стать его

открытым и уже не бессильным врагом. Горленко остался гетману верен

до положения живота своего2.

1 Список челобитной сообщен мне П. И. Мельниковым.

2 Лазаревский. Очерки Малор. фамилии, Русск. Арх., 1875, стр. 243, 403. (У Лазаревского событие с Рославцем и все последовавшее с Дмит-

рашком отнесено ошибочно к более раннему времени).

313

IX

Переход Дорошенка на левую сторону. – Царь

требует его в Москву. – Представления Самойловича

против отправки Дорошенка в столицу. – Пребывание

Дорошенка в Москве. – Его последняя судьба.

Самойлович указал Дорошенку перейти на житье на левую

сторону, оставляя за ним право владения имуществом, находившимся в Чигирине, где оставались его родные. Дорошенко не

противился и не роптал, переехал на левую сторону с женою

и -с братом Андреем 1-го ноября 1676 года и прежде всего

прибыл в Батурин. Самойлович встретил его чрезвычайно

радушно и по поводу приезда его три дня пировал. Прежние враги, казалось, стали друзьями. Дорошенко просил дозволить ему жить

как возможно поближе к гетману, и Самойлович назначил ему

жить в Соснице. Там приготовляли Дорошенку двор, куда

привезли из Чигирина 30 двуконных возов с его пожитками, а при

дворе назначено было 15 душ челяди. Гетман дал Дорошенковой

матери на прокормление доходы с Чигиринских мельниц. Кроме

матери, остались на прежних местах жительства тесть

Дорошенка Яненко и двоюродный брат Кондрат Тарасенко с

некоторыми бывшими старшинами; но бывший Дорошенков писарь

Вуехович поселился в имении жены своей, в селе Жукине, Киевского полка, которое утвердил за ним и его женою гетман

своим универсалом.

Недолго пришлось Дорошенку спокойно прожить на новоселье.

В первых числах декабря того же года, приехал к Самойловичу

стольник князь Иван Федорович Волконский с подьячим Часо-

вниковым. Они привезли гетману указ прислать Дорошенка в

Москву к царскому величеству.

Самойлович сказал: по царскому указу обещано Дорошенку

место жительства в Украине, и мы с боярином Ромодановским

назначили ему жить в Соснице. За ним ничего подозрительного

не замечено.

Волконский возразил: Боярину было указано назначить

Дорошенку место жительства до государева указа, а-вот ныне и указ

государев пришел к тебе такой, чтоб быть Дорошенку на Москве.

Гетман – сказал: Да ведь Дорошенко недавно только переехал

на сю сторону и двор ему начали строить в Соснице; еще и всех

его пожитков из Чигирина не привезли. Дорошенко отдался, поверивши нашему обещанию, что ему дозволят жить, где пожелает, и прежние вины его не будут воспомянуты.

Волконский отвечал: Великий государь обещания своего не

нарушает; вины Дорошенковы не будут вспоминаться и великий

государь приказывает послать его в Москву при прежней обна-

дежительной грамоте; зовут его для тога только, чтоб он видел

314

государевы пресветлые очи и подтвердил бы свою присягу на

верность и вечное подданство.

<Если по Божией и царской милости и по изволению всего

Войска Запорожского на меня положетто оберегать целость и

спокойствие края, – сказал гетман, – то я должен доложить

царскому пресветлому величеству, что скорый и нечаянный отъезд

Дорошенка нарушит между здешним народом спокойствие, которого мы добивались много лет. Мы с генеральными старшинами

и полковниками на свою совесть взяли Дорошенка по царскому

указу и руками своими подписались, чтоб ему жить’ здесь в ти-

хомирном и безопасном пребывании со всеми пожитками. Если

теперь, после такого нашего обещания, отправить Дорошенка в

Москву,, то по всей Украине между козаками и поспольством

расславится, что мы не держим нашего слова, а запорожцам с их

кошевым Серком это будет особенно кстати, так как они и прежде

удерживали Дорошенка от переезда на левую сторону, стращая

Сибирью. За Днепром остаются еще Дорошенковы старшины: уже

они наметили себе место жительства на левой стороне, были у

меня, я им позволил переселяться и дал им проезжие листы^ как

теперь они узнают, что Дорошенка повезли в Москву, то не поедут

на сю сторону. Есть у Дорошенка друзья на обеих сторонах

Днепра: как бы они смуты не устроили!>

Князь Волконский не нашелся ничем опровергнуть доводов

гетмана, но промолвил:

– Гетман! учини по воле великого государя. Пошли

Дорошенка со мною без всякого^ сумнительства. Положись на волю

Всемогущего Бога-и на царскую

милость. Ни старшинам, что

на правой стороне остались, ни свойственникам, ни друзьям ?

Дорошенка сомневаться нечего, а ты, гетман, о Дорошенковой

посылке объяви по своему рассмотрению, как пристойно, чтоб

они опасения в том не имели; Дорошенка-де не в Сибирь

засылают, а великий государь по своей прежней обнадежительной

грамоте указал прислать его для того, чтоб он видел государевы

пресветлые очи, да и того ради, чтоб расспросить его о городах

на правой стороне, как пристойнее их укрепить на случай, Боже

сохрани, прихода турецкого султана и крымского хана, чтобы

Дорошенко дал совет, с которой стороны великого государя

ратным людям отпор неприятелю давать.

Самойлович отвечал: Хоть я так и объявлю о посылке

Дорошенковой, только никто мне не поверит, а все думать будут что

его заслали в Сибирь. А,чтоб его спрашивать о приходе турского

султана, так ведь его брат Григорий в Москве; тот столько же

знает, сколько и сам Петро Дорошенко.

Волконский сказал: Этот брат взят в плен и привезен в Москву

давно; не знает он о последних замыслах турецких и татарских.

315

Самойлович представлял: Все письма, какие были у Дорошен-

ка от турецкого султана и визиря и крымского хана, он уже мне

передал и о турецких замыслах все мне объявил; я о том писал

уже великому государю и вперед буду спрашивать Дорошенка и

писать к великому государю о всем, что от него узнаю. Посылать

же Дорошенка в Москву никак нельзя, для зазора малороссийских

жителей не только правой, но и нашей левой стороны.

Князь Волконский продолжал: Гетман, учини волю великого

государя, пошли Дорошенка без всякого сумнительства. Великий

государь берет его в Москву, жалуючи тебя же. Ведь Дорошенко

твой давний неприятель: он всяческие меры приискивал на твою

пагубу, на смуту и на разорение всего малороссийского народа.

Тебе самому дела эти лучше ведомы. Опасно, чтоб он, будучи на

сей стороне Днепра, по-прежнему своему злоковарству не

вымышлял бы каких-нибудь дел противных для тебя и не побуждал

бы на зло нежелающих покоя.

<Хоть он, – сказал гетман, – и был мне давний неприятель, только мы сами призывали его в подданство, и я, гетман, со

всеми старшинами, обещали и присягнули хранить его в целости

и прежних вин его уже не вспоминать,– а он от себя дал присягу

верно служить и быть в вечном подданстве великого государя.

Опасаться его нечего. И прежде, когда он не был еще в подданстве

у царя, я все знал, что у Дорошенка делалось, а теперь наипаче

все мне будет известно>.

Князь Волконский возразил: Дорошенко и прежде учинил

присягу царю перед кошевым Серком и прислал с тестем своим

в Москву турецкие санджаки, а после того опять списывался с

турецким султаном и крымским ханом. Его непостоянство

видимо, и вперед его надобно опасаться. Поэтому, гетман, учини

по воле великого государя, пошли Дорошенка со мною без

сумнительства.

<Челом бью на милости монаршей, – сказал гетман, – что, жалеючи меня, велит мне остерегаться Дорошенка. Я уже

приказал жителям Сосницы смотреть за ним, и если он хотя малое

что затеет, мне о том тотчас дадут знать. Только вот что я еще

скажу: Дорошенко оттого приехал ко мне и к боярину царскому

в обоз для учннения присяги, что доверился нашему

обнадеживанию, иначе бы он к нам и не приехал. После того, к нему

пришло на помочь тысячи две татар, и если б то случилось прежде

его присяги, то нелегко было бы нам его доставать в Чигирине.

Теперь же ему невозможно ничего дурного нам учинить: в Чи-

гирин посланы ратные люди, а сам он, Дорошенко, на сей

стороне. Чуть только что услышу, сейчас указ учиню над ним!>

<Господь Бог, – говорил князь Волконский, – сотворил

человека словесным и разумным: надобно быть осторожным в та-

316

ких делах, от которых уже было зло. Тебе, гетман, очень хорошо

известно, что Дорошенко принял подданство и свое гетманство

тебе сдал не от истинного своего желательства, а по самой

великой неволе. Письмо, которое писали к нему запорожцы

прежде вашего прихода, ясно показывает, что он хотел

сопротивляться. Гетман, имей и ныне опасение от Дорошенка, а если

ты его теперь со мною отправишь и станешь о нем писать к

великому государю, великий государь укажет учинить с ним все

по твоему гетманскому прошению>.

<Дайте мне время подумать, – сказал Самойлович, -

посоветуюсь со старшинами, которые ныне в Батурине>.

Стольник сказал: <Жалуючи тебя за твою верность и за

радетельную службу, великий государь указал мне с тобою об этом

деле говорить наедине втайне>.

Гетман произнес: <Не посоветовавшись со старшинами, невозможно мне этого учинить. У нас права; я, гетман, не

самовластен. Помыслю со старшинами и за тобой пришлю>.

6-го декабря прислал за царским послом гетман и на этот

раз беседовал с ним в присутствии старшин. <Вот, – сказал

он, – я мыслил со старшинами о тех делах, о которых я с тобою, князь, говорил: никак нельзя послать теперь Дорошенка за

вышесказанными причинами! Притом, теперь Дорошенко нужен для

суда над Рославцем и Адамовичем, а после суда я стану его

наговаривать: пусть сам добровольно пожелает ехать в Москву и

видеть царские очи. Ты же, князь, поезжай в Москву, а я в

грамоте своей к великому государю напишу, за какими причинами

невозможно посылать Дорошенка>.

<Без указа великого государя, не привозя Дорошенка, мне

ехать нельзя, – сказал князь Волконский, – не смею этого

сделать, а стану писать к великому государю, то заранее ведаю

подлинно, будет тебе царский указ таков, чтоб Дорошенка послать

со мною. Через это делается одно мешкание. Лучше бы ты, гетман, послал Дорошенка со мною без всякого сумнительства, надеясь

на милость великого государя>.

<Обожди царского указа, князь Иван Федорович, – сказал

Самойлович. – Я пошлю в Москву своего посланца с грамотою

и в ней объясню, почему невозможно посылать Дорошенка. Чаю

себе за то царской милостивой грамоты, потому что и прежде

указано было мне послать к Дорошенку в Чигирин стольника

Деримонтова, а я написал к великому государю, что этого

стольника послать невозможно, и за то мне выговора не было, а

прислана была от великого государя милостивая грамота>.

В заключение всего, князь Волконский остался в Батурине, а

Самойлович отправил в Москву канцеляриста Ивана Дорошкевича

с грамотою, в которой излагались причины, по которым не следо-

317

вало отсылать Дорошенка в Москву. Кроме доводов, изложенных

словесно в беседе с князем Волконским, гетман указывал еще и на

обстоятельства, случившиеся недавно в Польше. С Турциею

возобновилась у поляков война, но скоро окончилась новым миром -

Журавницким, который был повторением Бучацкого мира с

некоторыми изменениями: часть Украины – Полесье и Белоцерковщи-

на возвращалась под державу Речи Посполитой, и король Ян Собе-

ский положил назначить там жительство козакам, признававшим

над собою польскую власть. Гетманом над этими козаками король

назначил Гоголя, бывшего поднестранского полковника, несколько

раз изменявшего и Польше, и Москве, и Дорошенку. Гоголь должен

был, собравши своих Козаков, которых у него было тогда четыре

полка, расположить в Полесье на жительство, разделить по сотням

и пополнять убылые места новыми козаками из малороссийских

жителей Волыни * и других краев. Города: Димер, Черноград, Коростышев, Чернобыль, по королевскому универсалу, отдавались

в ведомство нового козацкого гетмана. Гоголь сносился письменно

с печерским архимандритом Иннокентием Гизелем. уверял его, что, как истинный сын православной церкви, он более всего желателен

престолу православного монарха: по таким сношениям Самойлович

надеялся перезвать Гоголя под царскую державу с его козаками и

этим путем опять соединить все козачество под единою властью

царя и под единым управлением утвержденного царем гетмана. Это

казалось тем удобнее* что часть Козаков, подчиненных Гоголю, уже

тотчас после падения Дорошенка признала над собою власть Са-

мойловича. И в этих видах, чтоб не подать Гоголю и его козакам^

опасений, Самойлович находил вредным отправить Дорошенка в

Москву и нарушить данное ему Царским именем обещание оставить

его жить в Украине.

Московское правительство на время приняло соображения Са-

мойловича, и 24-го декабря Волконский объявил гетману, что ему

указано ехать в Москву, а Дорошенка не указано везти с собою.

– Великий государь, – сказал Волконский, – не для иных

причин хотел было взять в Москву Дорошижа, как только жалеючи

тебя, чтоб Дорошенко к прежним своим делам не обратился.

– Бью челом великому государю за такую милость, – сказал

Самойлович – только Дорошенка никак не следует отправлять в

Москву: у него здесь и теперь найдется более ста друзей, а те

могут наговорить ко злу не одну тысячу. Дорошенко же, согласно

Своей присяге, ничего дурного здесь не сделал и обещается вперед

ни к какому злу не приставать.

Действительно, Дорошенкс-, живя в Соснице, держал себя

самым надежным образом. Он писал к гетману, что ничего так не

желает, как жить в дружбе с Самойловичем, сколько возможно к

нему поближе и быть ему во всем полезным. Зная положение Тур-

318

ции, Дорошенко первый сделал гетману предостережение, что

султан держит Юраска Хмельниченка не для чего иного, как для того, чтобы его провозгласить козацким гетманом под турецкою

верховною властью и теперь сделает это, когда Дорошенко от него отпал; уже назначена сумма 15.000 червонцев на подкуп, чтобы склонить

запорожцев на сторону Хмельниченка: у Хмельниченка же в Чиги-

рине, Жаботине и Медведовке найдутся и приятели, и родные.

Дорошенко указывал также, что не следует в Чигирине держать жены

бывшего Дорошенкова полковника Шульгй, после перехода Доро-

шенкова приставшего на польскую сторону: <женщина эта сама

дьявол во плоти>, выразился о ней Дорошенко. Затем Дорошенко

обещал еще сообщать гетману, если что-нибудь услышит новое или

припомнит прежнее.

Вскоре опасность, о которой предостерегал Самойловича

Дорошенко, оправдалась. В Константинополе, узнавши наверное, что

<негодный и неблагодарный Дорошенко> – как выражается

турецкий источник,– – забывши все, благодеяния падишаха, изменил ему

и отдался московскому государю, положили отправить войско для

удержания Украины под турецкою властью. Надобно было

назначить нового гетмана для Козаков от руки турецкого падишаха. Тогда