Текст книги "Руина, Мазепа, Мазепинцы"

Автор книги: Николай Костомаров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 68 страниц)

Дорошенко обещает поддаться, если через неделю не придет к

нему ожидаемый хан с ордою. Боярин и гетман, услыхавши об

этом, хотели завязать сношения с Дорошенком и воспользовались

284

тем, что у них в стане находился пленный брат гетмана Доро-

шенка Григорий; они приказали ему написать письма к матери

и к брату, увещевая сдаться и положиться на царскую милость.

С этими письмами послали стрельца. Гетман Дорошенко отвечал, что если боярин желает с ним толковать о мире, то пусть пришлет

не простого стрельца, а какого-нибудь знатного человека.

Дорошенко хотел этим показать, что помнит о своем достоинстве; но

стрелец, ходивший в Чигирин с письмами, рассказывал, что

Дорошенко, видя свой последний час, хочет насильно себя

развеселить и всем показать, будто ничего не боится: беспрестанно

напивается пьян, ходит по шинкам, а перед ним играют волынки

и скрипки.

28-го июля предводители дали приказание переходить войску

на другую сторону Тясьмина и готовиться к приступу, но

приведенные языки показали, что турецкий султан уже перешел через

Днестр и отправил хана с ордою на выручку Чигирина. Казалось

бы, такой слух должен был побудить предводителей скорее

кончить расправу с Дорошенком, прежде чем придет к нему помощь.

Но предводители простояли до 9-го августа, не предпринявши

ничего решительного, а в этот день получили известие, что турецкий

визирь с войском стоит уже под Лодыжином; хан же идет к Чи-

гирину. Предводители решили, что не безопасно дожидаться хана, 10-го. августа приказали зажечь свой табор и снялись, а 12-го

дошли до Черкасс. Крымский хан через день по отступлении

русского войска был встречен Дорошенком за десять верст от

Чигирина и на первых порах, в виде приветственного дара, получил

от гетмана человек до двухсот невольников из левобережных ко-

заков, а для всех своих татар – дозволение брать сколько угодно

людей в неволю из окрестностей Чигирина за то, что жители с

приходом русских войск отпали от Дорошенка. Вслед затем хан

погнался за отступившими от Чигирина русскими войсками1, догнал под Черкассами 13-го августа, но после незначительной

передовой стычки повернул обратно к Чигирину. Об успехах

турецких войск в западной части Украины русские предводители, правда, еще не знали, хотя у гетмана в руках были жалобные

письма, писанные из Лодыжина и Умани в последние роковые

дни для этих городков; но боярин и гетман не сочли возможным

посылать туда помощь, тем более, что силы их умалялись: не

только у боярина, но и у самого гетмана из полков самовольно

* Вести о причинах такого быстрого ухода, приносимые выходцами, были различны: одни говорили, что татары думают перебраться на левую

сторону Днепра, другие – что татары пойдут подчинять власти

Дорошенка отпавшие от него правобережные городки. По иному известию

(Pam. Jem., 233), татары услыхали, что Серко с запорожцами беспокоит

окрестности Перекопа и ногайцев.

285

разбегались подчиненные, так что козацких сил при гетмане

оставалось не более пятнадцати тысяч. Гетман и боярин рассудили

за благо убраться на левую сторону, и, отходя, приказали сжечь

Черкассы: укрепления этого города находились в дурном

состоянии, все подгнило, обвалилось, не было ни тайников, ни колодцев, ров обмелел и поправлять было некем: много черкасцев жило на

Запорожье. Оставшиеся в Черкассах жители без ропота, по

приказанию боярина и гетмана, последовали на левый берег за

войсками, зная, что иначе их бы забрали татары.

Хан, отступивши от Черкасс, отправился к Умани, а

Дорошенко, пробыв несколько дней в своей столице для распоряжений

об ее обороне, последовал за ханом. Тогда многие из поспольства, находившегося в осаде в Чигирине, убежали на левый берег

Днепра. 26-го августа освободился задержанный Дорошенком Терпи-

горев: разломал окно своей тюрьмы и выполз оттуда в оковах, вместе с сидевшими там узниками. За ним была погоня, но он

счастливо избежал ее, переправился через Днепр и добрался до

Кременчуга, откуда его проводили в полк к Ромодановскому.

Дорошенко, как говорили, приказал повесить тех, которые не догнали

Терпигорева.

Русские войска, так решительно собиравшиеся переходить на

правый берег, стремительно в одну ночь перебрались на левый.

За ними валили толпы правобережных прочан. Пример одних

увлекал других. В половине августа из Лисянки полковник Ми-

галевский писал, что долго удерживал поспольство <от волокиты>, обнадеживая помощью от Самойловича, но когда разнеслась в

народе весть, что боярин и гетман возвратились на левый берег, то уже невозможно было ничем удерживать народа. Опустел

Крылов. Из больших и малых городков, из сел и деревень шли обозы

с возами, нагруженными прочанами, их семьями и пожитками.

Следуя их примеру и жители Лисянки все ушли за Днепр. Город, прежде многолюдный и крепкий, дававший отпор Чарнецкому, Тетере, Суховеенку, теперь совершенно опустел, – говорит

украинский летописец; беспрепятственно вошли в него татары, тогда

как прежде боялись и смотреть на этот город. Движение народа

к переселению, уже много лет сряду возраставшее после

посещения Украины турками, теперь дошло до высшей степени. Паника

овладела жителями Украины. Где только услышат, что близко

появились бусурманы, тотчас обыватели поднимаются с семьями и

с пожитками, какие успеют наскоро захватить. Часто они сами

не знали, где им искать приюта; и шли, как выражались тогда, <на мандривку> или на волокиту. Большая часть их направлялась

на левую сторону; на перевозах против Черкасс и Канева каждый

день с утра до вечера толпилось множество возов с прочанами, ожидая очереди для переправы; едва успевали их перевозить; пе-

286

решедши за Днепр, они тянулись на восток к слободским полкам, искать привольных мест для.нового поселения. Но некоторые с

западной части Украины бежали на Волынь и в Червоную Русь, в польские владения. Множество прочан, не добравшись до

новоселья, погибали от скудости пищи, безводия и крайнего

утомления сил в неприветной пустыне, в которую обращалась тогда

правобережная Украина, недавно еще называемая поляками их

благодатным Египтом. Покидая навеки родину своих предков, нередко прочане сожигали свои дворы. Так, Дорошенко, следуя из

Чигирина за ханом, услыхал, что жители Богуслава собираются

сжечь свои жилища и бежать в волокиту; он издал универсал, в

котором писал: <узнавайте добродетель нашу из того, что мы вас

по чужим углам шататься не посылаем, а радеем о вашем добре

и за вас не жалеем собственного здоровья. Не сомневайтесь же

ни в чем и задерживайте тех, которые идут в волокиту; советуйте

им возвращаться к своим жилищам, к своему достоянию. Те же, которые нас не послушают и не захотят воротиться назад от

Днепра в свои прежние жилища, не уйдут от беды и там, куда

укрыться думают, потому что мы, не покончивши с заднепрянами, не помышляем оставить своего дела, хотя бы война и на несколько

лет потянулась>.

Городки и села, которые соблазнились такими универсалами

и сдались Дорошенку, были жестоко наказаны за свое доверие: Дорошенко отдавал татарам всех тамошних жителей в неволю.

Были такие случаи,, когда поспольство само от крайнего голода

отдавалось татарам; так, из окрестностей Корсуна 3.000 поселян, не видя для себя удобным пробраться на левый берег Днепра, хотели бежать в Орду, но Андрей Дорошенко заворотил их.

Дорошенко мимо разоренной и залитой кровью Умани

направился к султанскому стану, находившемуся где-то недалеко от

Лодыжина. Когда гетман въезжал в турецкий обоз, ему загородила

путь густая толпа украинских невольников, кланявшихся в землю

и моливших о заступлении перед султаном. 5-го сентября гетман

представился падишаху, получил бархатный колпак, отороченный

собольим мехом, золотую булаву, коня с богатым убором и

халат – обычный дар султанского благоволения подручникам.

Дорошенко выпросил у падишаха свободу некоторым невольникам: то были, разумеется, немногие из громады наловленных людей

всякого рода, преимущественно молодых парубков и девиц.

Отпущенный падишахом, Дорошенко с ханом пошел в

Синицу. Города один за другим присылали к гетману изъявлять

покорность. Пристал тогда к Дорошенке и брацлавский полковник

Лисица, который верно служил царю, но, не получивши от Са-

мойловича в пору помощи, теперь поневоле поклонился

Дорошенку. От Бук хан отправил часть орды с многочисленным яссыром, 287

который, однако, успели отбить и освободить на дороге

малороссияне. Сам хан шел вместе с Дорошенком ко Днепру; на пути

Дорошеко приказал захватить и заковать в кандалы начальных

людей городков: Насташки, Рокитны, Вахновки и Богуслава за

то, что они возбуждали народ к отпадению от Дорошенка, а

Степан Бутенко, белоцерковский полковник, убежал с женою в Бе-

лую-Церковь, но белоцерковский комендант польской службы

приказал изрубить его под тем предлогом, что он прежде изменял

Ханенку и переходил к Дорошенку. Дорошенко с ханом

подступили к Днепру у Ржищева и уже собирали паромы, чтобы

перебираться на левый берег, как вдруг хан быстро повернул в

Крым, услыхавши, что царские рати, калмыки и донские казаки

беспокоят крымские улусы. Дорошенко стал в Корсуне; ему

оставлено было татар, как говорят, тысяч до десяти. Тут услыхал

Дорошенко, что тысяч более десяти прочан едут из Побужья и

Поднестрья обозом, направляясь за Днестр. Дорошенко с татарами

перегородил им путь под Смелою; прочане стали было

сопротивляться. Дорошенко приказал их всех рубить, не разбирая ни пола, ни возраста, а тех, которые не сопротивлялись и сразу

покорились, отдал татарам в неволю.

Положение Дорошенка стало теперь поистине трагическим.

Приход на помощь к нему турок и татар не только не поддержал

его дела, но окончательно подорвал. Не в силах были его бусур-

манские союзники насильно заставить народ любить гетмана.

Напротив, южноруссы сильнее рвались покидать землю предков, лишь бы не быть в подчинении у Дорошенка, и уже из его родных, которых было много в Украине, и из самых рьяных его

сторонников стали уходить на левую сторону. Собранное им козацкое

войско в Корсуне подняло против него шум: <он нас голодом

поморил>, – кричали козаки, – <весь край опустошил, поспольство

в прах разорил, христиан в неволю отдал. Даже наиболее верные

Дорошенку серденята стали оставлять гетмана: серденецкий

полковник Федор Мовчан с пятьюстами серденят своих прибыл в

Канев и-присягнул царю. Его примеру последовало еще 200

серденят, и напрасно Дорошенко писал к отшедшим от него, убеждая

воротиться. Вдобавок турецкий султан приказал Дорошенку

послать в Турцию 500 мальчиков и девочек до пятнадцатилетнего

возраста, и это возмутило против Дорошенка самых близких

людей, даже тестя, его Яненка, так что Дорошенко вышел из Чиги-

рина и скрывался три дня в лесу с своими верными серденятами, пока не улеглось волнение в городе.

Память об этой кровавой эпохе народного бедствия, когда сами

туземные власти отдавали в бусурманскую неволю малороссиян

сотнями и тысячами, отразилась в народной поэзии в форме

аллегорических песен; так, например, сокол отлетает в чужую сто-

288

рону, и оставляет наблюдать за своими детьми и за своим

достоянием орла. Когда сокол прилетает назад, орел сообщает ему, что

дети его, соколята, пришедши в возраст, разлетелись по разным

деревам; по дороге ехали паны, изрубили деревья, на которых

сидели соколята, и самих соколят отправили в подарок неверному

царю. Сокол, услыша такую весть, восклицает: <О, чтоб не

довелось более пановать этим панам, за то, что они задали моих

деток в чужой край!>

VII

Посещение польским королем Украины. – Переполох

в народе. – Поход Ромодановского и

Самойловича. – Полемика Самойловича с

Дорошенком. – Смерть митрополита Тукальского. -

Кочубей. – Его известия о Дорошенке. – Дорошенко

и Серко. – Дорошенко дает запорожцам клейноты. -

Неудовольствия Москвы и Самойловича против

Серка. – Привоз в Москву турецких санджаков и

турецких грамот. – Новые увертки Дорошенка. -

Принудительные меры. – Последний поход против

Дорошенка. – Дорошенко сдается царю.

После ухода турок за Днестр польский король Ян Собеский

с войском вступил в Украину и достиг до Паволичи и до Белой-

Церкви. Оставленные турками городки Рашков, Немиров, Бар, Межибож, Кальник покорились полякам, и король поставил там

гарнизоны, но то было на короткое время, и вслед затем жители

этих городков и окрестных сел бежали искать новоселья в царских

областях за Днепром. Поляки, где только могли, старались

препятствовать такому переселению народа. Бунчужный Полуботок

писал гетману Самойловичу из Канева: <ляхи, словно рыболовы

с удками, стерегут наших людей, а те беспрестанно идут на левый

берег Днепра>. В следующую затем зиму на левом берегу Днепра

появилось такое множество прочан, что Самойлович не знал, что

с ними делать: <их набралось, – писал он в Приказ, – семей

тысяч двадцать; все без приюта, лошади у них от бескормицы

пропали и самим людям есть нечего>. Польский король издал к

русским обывателям Украины универсал, в котором называл себя

их законным государем, пытался употребить дружелюбные меры

с Дорошенком, посылал к нему знакомого ему архиерея Шум-

лянского и, ничего не сделавши, ушел в конце января в Польшу, оставивши на время своих гетманов с войском. Это посещение

короля наделало переполох в народе, пошли противоречивые

толки; одни говорили, будто ляхи сходятся с Дорошенком и с бу-

сурманами и хотят воевать царскую державу, другие – будто

польский король сложился с московским царем назло козачеству, разом войдут в Украину русские и польские военные силы и

Ю Заказ 785 289

станут принуждать малороссиян к покорности полякам.

Самойлович,. сам нерасположенный к полякам, по царскому указу

своими универсалами старался успокоить народную тревогу, но после

ухода короля писал к польским гетманам, чтоб они не вступались

в города и села, поступившие в царскую державу из-под турецкой

власти, потому что тамошние жители не хотят быть под властью

поляков и ни за что не отдадутся им.

Поляки,– при всяком случае показывавшие намерение

захватить себе Украину, не предпринимали никаких неприязненных

действий против Москвы; напротив, сами нуждались в помощи

московского правительства тогда; когда весною 1675 г. татары

произвели опустошительный набег на польские области. Московское

правительство не отрекалось оказать Польше помощь, но

приступало к этому делу вяло и неохотно, как будто насмехаясь над

поляками, по их выражению; еще неохотнее относился к ним

Самойлович, и на совещаниях с царскими гонцами и с боярином

Ромодановским твердил все одно и то же, что полякам ни в чем

не следует’ доверять. Сообразно таким внушениям гетмана, московское правительство тем и ограничилось, что приказало войскам

двигаться медленно к Днепру, а за Днепр не переходить, и таким

образом водить поляков, пока не услышат, что татары вышли из

Польши, а тогда написать польским гетманам, что уже воевать

теперь не с кем. Напрасно несколько раз в своих письмах

польские гетманы извещали, что хан взял тот город, осадил другой, что надобно спешить; от них отделывались, писали, что русские

войска пристанут к королевским только тогда, когда коронные

войска соединятся с литовскими. Самойлович и Ромодановский, собравшись с своими обозами раннею весною у Артополота1, не

ранее как в сентябре достигли Яготина2 и там встретили польских

посланцев с известием, что хан уже ушел из польских пределов

к Каменцу. Предводители, сообразно царскому указу, отвечали, что если так, то уже нет повода соединяться с польскими

войсками. В продолжение этого лета Самойлович и Дорошенко вели

между собою, так сказать, письменную полемику универсалами

и письмами, стараясь каждый обвинить другого, а себя

выгородить. <Ты меня хулишь за союз с бусурманами>, – писал

Дорошенко, – <но ведь и давние князья российские против своих

недругов призывали бусурманские силы, и Богдану Хмельницкому

пришлось дружить с татарами, когда ляхи-христиане стали нам

главными неприятелями… И я, предков своих пестуя славу, прежде всего милости и обороны искал у польского короля, но

польский король милости мне не дал, а к царю после андрусовской

Бывшая река в Роменском уезде, Полтавской губ.

Местечко Пирятиыского уезда, Полтавской’ губ.

290

комиссии, нас разлучившей, невозможно уже было нам

обращаться; и так мы, всего Войска Запорожского советом, склонились к

турскому султану под оборону>. – Куда нам равняться с

князьями российскими! – писал на это Самойлович, – равные с

равными должны быть сравниваемы, а российские князья были

независимые владетели. Впрочем, про этих князей хроники

свидетельствуют, что немного они от помощи бусурманской вос-

прияли себе; напротив, их державы оттого на долгое время

разорвались и ни во что обратились. И гетманы союзами с неверными

никакого добра народу и войску не учинили, а только, досталь

отчизну свою и благочестие на правой стороне искоренили и

завели многое множество братии своей в вечную неволю бусурман-

скую. Вот и теперь, кто-виноват, что народ на сю сторону валит: не от великой прохлады сюда идут, оставя свое имущество, а от

турецкой неволи с душами убегают.

Отправивши письма к польским гетманам из Яготина, Ромо-

дановский и Самойлович послали на. правый берег отряды под

начальством – первый Вульфа, а второй – генерального асаула

Лысенка. Серденята1, остававшиеся в Корсуне, бежали в Чигирин, а после их ухода жители из Корсуна, Мошны, Млеева, Богуслава, Насташки и окрестных селений пошли на левый берег.

Самойлович давал приказание переяславскому полковнику Войце-Сер-

бину и полковнику охотному Новицкому не расселять их вблизи

Днепра, но отправлять на новоселье в дальнейшие места. Не так

легко удалось беглецам из Торговицы, в числе трех тысяч

собравшимся на левую сторону по поводу слуха, что Дорошенков

резидент Астаматий ведет турок. Дорошенко послал против

беглецов татар, а те захватили их в полон. В начале сентября ка-

невский полковник доносил Самойловичу, что атаманы ольховскйй

и звенигородский привезли в Канев 1.000 возов с переселенцами, и полковник всех их переправил через Днепр. Тогда к Ромода-

новскому и Самойловичу приехали корсунские козаки – пасынок

Богдана Хмельницкого Степанко с товарищами: они объявили, что

Дорошенко посылал их с судьею Чернявским находиться при хане

во время ханского похода в Польшу, а когда хан с

Ибрагим-пашою, сопровождавшим его, повернул в Волощину, козаки, отпущенные ими к Дорошенку, не пошли в Чигирин, а отправились

на левую сторону и присягнули царю. Польские войска проникли

тогда в Корсун, нашли его совершенно безлюдным и сожгли. Тогда

окончательно опустело и все Побужье. Жители, остававшиеся еще

там, выгнали от себя поставленные польские залоги и пустились

в волокиту.

* Серденята есть перевод турецкого слова серденгести-, что значит

беспощадные. Так назывался у турок отдел их войска. (Маншт., стр. 158).

10* 291

Все это приближало Дорошенка к неизбежному падению. 10-го

августа лишился он своего многолетнего друга и советника, митрополита Тукальского,” который скончался, ослепши незадолго до

смерти. Не было у Дорошенка ни малейших средств остановить

бегущего в царские области народа; не присылали к нему для

удержания прочан ни турецких, ни татарских сил, и ему

представлялась возможность скоро остаться одиноким в пустыне. В

числе пришедших с правой стороны к Самойловичу был Василий

Леонтьевич Кочубей, которому суждено было приобрести громкую

трагическую известность впоследствии. Начавши службу еще при

Бруховецком в гетманской канцелярии, тогда он был подписком

или канцеляристом у Дорошенка, приобрел у него большую

доверенность, и Чигиринский гетман посылал его в Турцию. На

возвратном пути челядник украл у Кочубея важные бумаги и

убежал. Кочубей после того не смел явиться к Дорошенку, переправился к Самойловичу и сообщил такие вести о Дорошенке.

<Грызет сам себя Дорошенко, – говорил он: – надеялся на турок и

татар, но те и другие мало подают им надежды. Крымцы

гневаются на него за то, что мало почитал и ценил их, а считал за

таких союзников, которые, по приказанию турецкого султана, дол-

? жны делать ему услуги. Да и у самих турок такое слово носится: взять бы этого Дорошенка, со всеми будучими при нем козаками, да и задать на каторги, чтоб они больше нас, турок, не смущали

и не чинили смуты промеж монархами. Вот как про Дорошенка

говорят его союзники, а свои украинские люди, какие еще

остаются в его владении, все гнушаются им от большого до малого.

В самом Чигирине при нем нет ни полковника, ни обозного, ни

другого кого из старшин, чтоб ему был дружелюбен, кроме разве

родни его, да .писаря, да судьи>.

Увидел Дорошенко, что приходит пора ухватиться за

последнее средство спасенья, которое он приберегал к концу: не манить

более московского государя, а отдаться ему прямо, искренно. Но

ему хотелось всетаки сдаться так, чтобы выговорить себе и

безопасность, и спокойное житье на старость, а если можно, то

сохранить и гетманский титул. Довериться безусловно Самойловичу, которого он оскорблял, казалось ему слишком рискованным делом; во всяком случае, ему пришлось бы проститься со своим

гетманством. Дорошенко решился еще раз сделать опыт – устроиться

так, чтобы, присягнувши московскому государю, остаться в

гетманском достоинстве. И прибегнул Дорошенко к такому извороту: получил он свое гетманское достоинство от войска – войску он

и сдать его должен, а это войско может его и снова избрать

гетманом. Но козацкого войска на правом берегу у него уже не

стало; правобережные полковники от него отступились, козаки

или ушли на левую сторону, или, оставаясь еще на правой, не

292

хотели ему повиноваться; поспольство беспрестанно бежало, воссоздать и пополнить войско было уже не из кого. Дорошенко

решился показать, что считает настоящим Войском Запорожским

Сечь, и задумал перед сечевиками сдать свое гетманство, положить клейноты и принести перед ними присягу на верность царю.

Недаром старейший гетман Богдан Хмельницкий в первый раз

получил свое гетманское достоинство в Сече; с тех пор в Сече

сохранялась высокомерная уверенность, что сечевое товариство

есть лучший цвет козачества, что оно-то и должно управлять

судьбою всей Украины. Когда Дорошенково письмо с таким

предложением пришло в Сечу, там находились донские казаки с своим

атаманом Фролом Минаевым, прибывшим туда, чтобы воевать

вместе с запорожцами против крымцев. Кошевой атаман, знаменитый Иван Серко, постоянно был той мысли, что гетман должен

быть избран в Сече; потому-то он и поддерживал Ханенка против

Дорошенка, но когда Ханенко сошел со сцены, Серко возобновил

прежнюю дружбу с Дорошенком, и давал ему совет не отдавать

клейнотов ни московскому боярину, ни левобережному гетману.

Теперь, получивши Дорошенково письмо, Серко созвал на раду

все сечевое товариство. То была <черневая рада>: в ней

участвовали все запорожцы, не по чинам. И донцы, хотя гости, но все

же по званию козаки, приглашены были к участию в раде. Письмо

Дорошенка было прочитано, и вся рада приняла его предложение

с восторгом.

10-го октября Серко и Фрол Минаев с толпою запорожцев, донцов и калмыков прибыли к Чигирину. Дорошенко встретил их

в предшествии духовенства с хоругвями и образами, и созвал на

раду всех остававшихся у. него в Чигирине Козаков и посполитых.

В этом собрании Дорошенко положил свои войсковые клейноты -

булаву, бунчук и знамя, и пред св. Евангелием произнес присягу

на вечное подданство царю Алексею Михайловичу. Взамен

запорожцы произнесли присягу в том, что <Дорошенко будет принят

царским пресветлым величеством в отеческую милость и останется

в целости при ненарушимом здоровье, чести и пожитках, со всем

войском, при нем находящимся, сохранивши свои войсковые

клейноты, не подвергаясь отмщению за свои прежние вины, и от

всех неприятелей: татар, турок и ляхов – будет царскими

войсками защищаем и обороняем, а все запустелые места на правой

стороне наполнятся снова людьми и будут вовеки тешиться

вольностями и разживаться, как левая заднепровская сторона>.

Серко взял от Дорошенка войсковые клейноты и увез в Сечу, а 15 октября известил Малороссийский приказ о происшедшем

важном событии и от имени всего запорожского коша бил челом, чтоб Дорошенко был принят милостиво, сообразно данной им

присяге верно служить царскому пресветлому величеству.

293

Архиепископ Лазарь Баранович послал Дорошенку

похвальную грамоту, но гетману Самойловичу было до крайности

неприятно это происшествие, и он писал в Малороссийский Приказ в

таком смысле: <Поступок Дорошенка не более, как лукавство. Не

приходит ему помощи ни от турок, ни от татар, а тут ляхи в

гостях, да и мы недалеко, свой же край под его владением совсем

опустел. Вот он, в соумышлении с Серком, и пустился на обман, чтобы время как-нибудь протянуть и перезимовать, съестные

припасы с нашей стороны получать и бежавших людей снова

перезвать к себе, а весною по-прежнему смуту завести>. В Москве

приняли проделку Серка также неблагосклонно и написали ему, что он взялся не за свое дело, а за такое, которое по царской

воле уже положено было на боярина Ромод^новского и на гетмана

Самойловича. Серко в это время шагнул еще далее в своем

самоуправстве, и 20 декабря разослал универсалы в полки

Черниговский, Стародубекий, Нежинский и Прилуцкий о подданстве

Дорошенка. За это новое присвоение прав гетмана, который один

только мог посылать к полковникам универсалы; Серко

немедленно получил опять из Малороссийского Приказа выговор с таким

предостережением: <коли ты начнешь писать мимо гетмана к

полковникам или к каким-нибудь другим урядам, которые тебе ведать

не указано, то знай, что таких твоих писаний не велено им

слушать>.

В январе 1676 года приехали в Москву Дорошенковы

посланцы: тесть его Яненко и Семен Тихий. Они привезли бунчук и

санджаки, которые турецкий султан назад тому четыре года

присылал Дорошенку, когда тот стоял под Уманью. Санджаки эти

были: два тафтяных знамени, одно красное, другое желтое с

красною каймою. Такие знамена, как знак поверяемой от падишаха

власти над краем, давались всегда крымскому хану и всякому

турецкому подручнику. Посылая эти санджаки в Москву, Дорошенко писал, что оставил у себя еще один клейнот – булаву, подаренную ему турецким султаном под Каменцом, оставил ее

для того, чтоб можно было ему прилично явиться в Москву, когда

великий государь дозволит ему видеть свои царские очи. <Я давно

уже, – писал Дорошенко, – хотел совершить доброе дело, но не

мог за препоною от властолюбцев, потому что, когда на съездах

предъявлялись грамоты царские, польские и турецкие и

спрашивалось: при котором государе нам оставаться, все приговаривали

держаться турецкого султана. Если б я противился, они бы много

гетмана себе выбрали, а всетаки держались бы поганых. Да не

меньше того и заднепровской Украины власти нашему доброму

делу старались помешать из зависти, чтоб мы не получили от

вашего царского пресветлого величества такой же благодати, какою они пользовались>. Приглашенные к боярину Матвееву, по-

294

сланцы объявили, что <Дорошенко не стоит на том, чтоб ему

оставаться гетманом, а только просит, чтоб ему с его сродниками

и со всем поспольством, при нем будучим, дозволили жить на

правой стороне и не переводили никого насильно на левую

сторону; этого они все боятся, потому что у них слух носится, будто

прикажут на правой стороне все города и дворы пожечь и жителей

перевести>.

– Зачем, – спросил Матвеев, – Дорошенко сам не едет к

Ромодановскому и Самойловичу, или в Москву к великому

государю?

– Остерегается, – отвечал Яненко, – чтоб с ним не

поступили так, как поступил Бруховецкий с Сомком: боится, чтоб не

схватили его на дороге.

– А зачем, – спросил Матвеев, – Дорошенко принял

санджаки от поганого турецкого султана?

– Он не хотел их принимать, да войско приказало, – был

ответ.

Прием привезенных от Дорошенка знаков гетманского

достоинства происходил 12-го января с торжественною церемониею

Козаки везли с малороссийского двора в царский дворец бунчук, булавы, санджаки и султанские грамоты1. Знамена везли волоча

по земле тафту. Их принесли перед столовую палату, откуда

смотрел государь, потом тем же путем унесли на малороссийский

двор и там угощали посланцев2.

При отпуске Яненка дана была ответная грамота Дорошенку

в таком смысле. Государь похвалял его за желание отступить от

турецкого султана и отдаться в подданство царю, обещал

дозволить ему со всеми сродниками жить, где пожелает, но гетманство

свое он должен был сложить с себя; гетманом надлежало быть

на обеих сторонах одному Самойловичу. Народ в правобережной

Украине мог жить на своих местах, не страшась ни

насильственного переселения, ни отдачи полякам во владение. Однако

присяга, данная Дорошенком перед запорожцами в Чигирине, не при-

1 Привезено было две булавы: первая <с напоями золотыми и с

каменьями; черневые места и гнезда, куда вставлялись каменья – золотые; тринадцать камней, шесть изумрудов, семь лалов; меж черневых мест

земля и рукоять серебряные, чеканные. Другая булава с золотым яблоком

и с золотою рукоятью турецкой работы, яблоко сквозное, в яблоке камень

яхонт, граненый, расшибень, рукоять через полосу черневая, а в конце

рукояти бирюза; на яблоке и на рукояти три пояса, в них одиннадцать

изумрудных искорок>. Грамот или привилегий турецкого султана

прислано четыре. Они были на пергаменте, нисаны через строку и через две

золотом, с огромным султанским титулом. Эти грамоты были тогда же

переведены в Малороссийском Приказе (А. И. Д., кн. 37, л. 378).

2 Кроме Яненка Тихого в Москву прибыли тогда писарь, асаул, хорунжий, 2 сотника и 38 рядовых Козаков.

295

знавалась действительною, и Дорошенко, сообразно прежнему

царскому указу, непременно должен был ехать на левую сторону

и присягнуть перед св. Евангелием в присутствии гетмана Са-

мойловича и князя Ромодановского. Вместе с посланцами Доро-

шенка были в Москве посланцы от Серка; отправляясь в обратный

путь, они повезли с собою царскую грамоту кошевому с выговором

за самовольное принятие на себя того, что поручено было от царя

не ему, а другим.

30 января того же 1676 года скончался царь Алексей

Михайлович. От имени преемника его, царя Феодора Алексеевича, из

Малороссийского Приказа в марте был послан к Дорошенку

стольник Деримедонтов (или Деримонтов) с тем, чтоб от него принять

присягу царю на месте, не обязывая Дорошенка ехать к Самой-

ловичу и Ромодановскому для этой цели. Посланец заехал прежде

к Самойловичу. Гетман, увидавши, что грамота к Дорошенку

написана ласковым тоном и притом с вичем (что означало

уважительное обращение), ужаснулся, понявши, что новое