Текст книги "Руина, Мазепа, Мазепинцы"

Автор книги: Николай Костомаров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 68 страниц)

царскую руку, а великий государь изволит их королевскому

величеству отдать, как уже было при Бруховецком. Какие были города

побранВг, а потом опять отданы Польше! Тогда уж покоя у нас не

будет, потому что под королевскою рукою нам ни за что не быть!>

Прощаясь со мною, Лизогуб сказал: <пусть бы царский подьячий

приехал ко мне повидаться в Канев!>

Щоголев не дозволил себе без ведома гетмана входить в

дальнейшие объяснения и ехать на свидание к самому Лизогубу, потому что не знал степени искренности Л^зогуба, и воротился в

Батурин. На прощанье с ним Дмитрашко Райча, всегда склонный

к козням, старался выставить себя особенно преданным царю и

способным оказать услуги, а своих земляков-малороссиян чернил

всевозможнейшим образом всех огулом, не касаясь лиц, и только

одного Лизогуба хвалил.

По возвращении в Батурин подьячий услыхал от Самойловича

такой отзыв о Лизогубе:

– Верил я Лизогубу, пока он не был в сватовстве с

Дорошенком, а теперь не верю; думаю, все, что Лизогуб говорил греку

Павлу, научил его так говорить сам Дорошенко. Вот как пойдем

с князем Ромодановским на ту сторону с войском, так и не в

честь станут нам сдаваться, знаючи, что иначе турки придут и

разволокут всех. Вот Хмельницкий с бусурманами водился, да и

залетел в Царьград, да и Дорошенко из-под Каменца от бусур-

261

мана насилу утек. Не отбыть ему и “вперед. К, Лизогубу посылать

не нужно. Лизогуб наши слова станет передавать Дорошенку, а

Дорошенко передаст об этом султану и тем станет его против нас

возбуждать.

Эти слова показывали, какое взаимное недоверие

господствовало в малороссийском обществе: один другого хотел подвести, один другого остерегался. Самойлович, наученный опытами

прежних лет, осматривался на все стороны, чтоб его не провели и не

вооружили против него в Москве правительство.

Щоголев уехал 13-го марта.

По договору с турками поляки обязались дать Дорошенку Бе-

лую-Церковь, но белоцерковский комендант Лобель не сдавал ее, а Ханенко продолжал именоваться гетманом всей правой стороны, и недовольство в Украине подчинением Турции подавало ему

надежды. Умань отложилась от Дорошенка. По рассказу летописи

Величка, в понедельник на Пасху был обед, устроенный

Братством в Воскресенской церкви; там были многие значные жители

и начальные люди компанейцев и серденят, посланных Дорошен-

ком в Умань. Во всем городе много тогда пили ради праздника

Господня. Когда полковники компанейский Силич и серденятский

Жеребило возвращались верхом с пира, пьяницы на улице стали

задирать их бранными словами, а когда те стали от них

отмахиваться канчуками, бросились на них с дрючками (кольями).

Жеребило ускакал из города с конными компанейцами, а Силич

с пешими серденятами, запершись в каком-то доме, отстреливался

от уманцев, пока, наконец, уманцы взяли его со всеми

серденятами и всех перебили. Кгродзенко, поставленный от Дорошенка

полковником, убежал к своему гетману, а уманцы выбрали

полковником Яворского, прежнего войскового товарища, и послали к

Ханенку объявить, что хотят быть под его региментом. Тогда

Ханенко начал открытую вражду с Дорошенком. Назначенный им

в звании белоцерковского полковника Игнат Макуха начал

беспокоить подъездами украинские городки, признававшие

Дорошенка, а белоцерковский комендант просил помощи у киевского

воеводы. Дорошенко обратился за помощью в Крым через войскового

товарища Ивана Мазепу, но рассудил, что до прихода к нему на

помощь союзников ссориться с Польшею не следует: он послал

королю Михаилу письмо, где заявлялась мысль о соединении

Украины с Польшею на основании Гадяцкого договора,’ с

непременным однако условием немедленного выхода поляков из украинских

городов. Посланец Дорошенка был на дороге схвачен турками, и

вскоре в Чигирин явился турецкий чауш с запросом, что значит

посылка к польскому королю. Дорошенко отговорился, что это

была хитрость: узнал он, что поляки намерены напасть на

Украину, хотел обмануть их и задержать, пока не пришлется к

262

нему помощь из Турции. Отпуская этого чауша, Дорошенко

послал к султану в подарок польских пленников, содержавшихся у

него в Чигиринском замке. Дорошенко туркам говорил тогда

правду; он сносился с поляками, не думая на самом деле с ними

дружить. Король послал к нему львовского православного

епископа Шумлянского, человека искренно преданного полякам и

склонного к унии, которую принял впоследствии. В ожидании приезда

этого владыки Дорошенко назначил генеральную раду на реке

Расаве для рассуждения о том, что делать с поляками, но сам

туда не поехал, зная наперед, что в большом народном собрании

встретит против себя раздражение, а послал туда вместо себя

наказным Лизогуба, который на раде выслушал от Козаков

большое негодование к турецкому господству, непреклонную вражду

к полякам и наклонность к московскому царю. Когда же приехал

Шумлянский, Дорошенко в Чигирине собрал опять раду уже при

себе, но вместо того, чтобы подготовлять Козаков к соединению с

Польшею, вспоминал всякие оскорбления, нанесенные

малороссиянам ляхами, и превозносил турецкого государя. Шумлянский

понял, что Дорошенко лукавит, и уехал из Чигирина ни с чем, а Дорошенко отправил к турецкому султану полученные от

польского короля письма, из которых султан мог узнать, что у

христианских государей возникла мысль составить между собою

союз, чтобы идти войною на мусульман.

Прежде чем к Дорошенку пришла ожидаемая из Крыма

помощь, он услыхал, что Ханенко, стоявший на Волыни у Корца, двинулся на него в Украину с своими козаками и поляками, чтобы

предупредить прибытие к Дорошенку орды. По известию одного

украинского летописца, Ханенко дошел до Стеблова и был там

поражен наголову, стиснутый с одной стороны Дорошенком, а с

другой – крымским салтаном, успевшим дойти на помощь к

Дорошенку. Много бежало из его войска, которое, как показывают

современники, у него простиралось_до десяти тысяч; с

оставшимися Ханенко ушел к Киеву и расположился станом под Печер-

ским монастырем. Современные известия об этом событии не

упоминают, но сообщают, что Ханенко бился с отрядом Дорошенкова

войска, бывшего под начальством наказного Якова Лизогуба на

реке Лыбеди, близ Киева. Как эта битва кончилась – неизвестно, но Ханенко после того приблизился к Киеву и послал киевскому

воеводе, князю Трубецкому, объявить, что он с своими козаками, теснимый Дорошенком, не в состоянии сладить с своим врагом, не желает более служить польскому королю, недоволен будучи

коронным гетманом Яном Собеским, и просит принять его в

подданство царю. Воевода прогонял его от Киева к Димеру, но

Ханенко не пошел туда, а перешел на остров, образуемый Днепром

и Чарторыею, и обратился к Самойловичу с просьбою пропустить

263

его в Запорожье. Самойлович послал в Приказ просить на это

разрешение и не получал ответа в течение нескольких недель, а

Ханенковы козаки по одиночке уходили искать селитьбы в

царских областях. Ханенко, не дождавшись разрешения, с умаленною

в значительной степени своею ватагою, двинулся на Полесье в

город Димер, с намерением отмстить своему личному врагу, польской службы полковнику Пиво-Запольскому.

Пиво-Запольский был типичною личностью поляка своего

времени. Посланный в полесский край по соседству с Киевом, он

набрал себе своевольный отряд, постоянно возбуждавший жалобы

малороссиян на бесчинства и насилия. Летом 1678 г. он напал

на Киев и наделал там разорения. Несколько времени в Киеве

боялись, что этот польский полковник снова сделает нападение

на Киев с целью отобрать его во власть польского короля. Но

вдруг Пиво-Запольский изъявил готовность перейти на службу к

московскому государю; ему отказали, не желая входить в

недоразумения с польским королем. Тогда Пиво-Запольский

предложил себя на службу Дорошенку и уже в Паволочи, перед Доро-

шенковым генеральным асаулом Шуликом, произнес присягу

украинскому гетману, турецкому подручнику. Такие измены у

поляков в тот век оправдывались шляхетскою вольностью. Вот с

этим-то господином был Ханенко во вражде. В предшествовавшем

году Ханенко отбил на дороге пленницу, черкешенку

изумительной красоты, которую Дорошенко посылал в дар падишаху.

Ханенко отдал ее на сбережение в Белую-Церковь к коменданту

Лобелю до своего востребования. Проведавши о ней, Пиво-Запольский сочинил фальшивое письмо от имени Ханенка и так искусно

подписался под его руку, что Лобель выдал девушку подателю

письма. Пиво-Занольский жил с нею четверть года, потом, как

говорят, на ней женился. Ханенко, пока служил Польше, таил в

себе желание мести, но после поражения Дорошенком, недовольный притом поляками за то, что его мало наградили, решился

отступить от Польши и на прощанье расправиться с своим врагом.

Не открывая никому своего намерения, он прибыл в Димер, расположился перед замком, пригласил Пиво-Запольского к себе на

пирушку, убил его в своем шатре, потом выступил из Димера в

Брагин и оттуда послал новую просьбу к Самойловичу о

дозволении пройти в Запорожье. Самойлович тогда уже получил

решение московского правительства. Царская грамота от 23-го

октября дозволяла Самойловичу пропустить Ханенка на Запорожье, а его разбежавшихся Козаков, шатавшихся на левой стороне, водворить на жительство в левобережной Украине, но приказать

начальным людям по полкам смотреть за ними, чтоб от них не

было ничего дурного. Вслед за уходом Ханенка на Запорожье

множество жителей из Уманского полка, признавшие Ханенка, 264

не хотели подчиняться Дорошенку и турецкой власти, покинули, по выражению украинского летописца свои красные жилища и

угодья, перешли на левый берег Днепра и поселились в разных

местах Полтавского полка близко к днепровскому побережью.

Стремление переселяться в царские владения охватило и тех

малороссиян, которые жили в крае, непосредственно

принадлежавшем Польше. Поляки стали не допускать народ до таких

переходов, и весною 1673 года, под Любаром, остановили большую

партию <прочан> (так назывались в то время переселенцы).

Дорошенко роптал^ что ляхи <не пропускают наших>, но, заступаясь

за прочан, желал, чтобы они селились в его пустевших владениях, а перевозиться через Днепр претил им не менее поляков.

Осенью, между тем, у поляков возобновлялся разрыв с Тур-

циею. Вопреки Бучацкому договору, поляки не платили

определенной дани, не выводили своих <залог> из подольских городков и даже

стали выгонять турецкие и татарские залоги, помещенные в Под-

олии. Падишах грозил наказать поляков военною силою за

вероломство; но поляки, с своей стороны, понадеялись на измену Турции

господарей, молдавского Гики и валахского Петриченка. Коронный

гетман Собеский с наступлением осени двинулся к Хотину.

Услышавши об этом движении, турецкий сердарь (главнокомандующий) отправил Гуссейна-пашу с небольшим отрядом и к усилению его

приказал идти другому турецкому генералу, Каплан-паше, с

двадцатью тысячами войска. Но, прежде чем Каплан-паша успел

придти, поляки атаковали Гуссейна-пашу. Силы врагов оказались

неравномерными: у поляков было 30.000 человек да еще 4.000

валахов, у турок – только 10.000. Гуссейн и бывшие с ним паши

покинули свои становища, добежали до моста, построенного через

Днестр, и ушли в Каменец. За ними, по тому женаправлению к

мосту, бросилась большая часть турецкого войска, но от

многолюдства мост обломился, много турок потонуло, умевшие хорошо

плавать спаслись, а поляки с берега по ним стреляли; остальные

турецкие воины, не бежавшие через Днестр, были натиснуты на

глубокую и узкую пропасть между двумя скалами и там погибли с

своими лошадьми. В тот же вечер сдался полякам Хотин.

Поляки, как часто с ними случалось, не воспользовались

своею победою. Приближалась зима. Жолнеры стали роптать и

требовать, чтоб их отпустили на зимние квартиры. Кроме того, в самый день победы умер во Львове король Михаил. Начиналось

междукоролевье; паны рвались к участию в выборе нового короля.

И султан, с своей стороны, не хотел продолжать военных действий

в зимнее время.

После хотинской победы торжествующий Собеский отправил к

Дорошенку находившегося у него в плену козацкого сотника Савву

Туптала (родителя св. Димитрия Ростовского) – уговаривать гет-

265

мана отступить от бусурман и вместе с христианами идти против

неверных на освобождение христианских народов из неволи.

Дорошенко и митрополит Тукальский оба выставляли себя перед Туп-

талом ревнителями и поборниками христианства; но вслед затем

явились к Дорошенку посланцы от турецкого султана с

приказанием быть готовым на весну к содействию султану. Не мог предвидеть

Дорошенко, чья сторона возьмет теперь верх в возобновившейся

борьбе Турции с Польшею, особенно когда поляки старались

заручиться содействием христианских держав. И счел Дорошенко на то

время за лучшее мирволить и тем, и другим. Он отправил на

содействие Гуссейну-паше два полка: Брацлавский и Могилевский, с

наказным полковником Шумским, а Собескому написал, что

посланные к туркам козаки не будут вредить польским войскам. Таким

образом, Дорошенко, исполняя для вида обязанность турецкого

вассала* в виду одержанной уже поляками над турками победы, приготовлял себе иную дорогу – на случай, если и далее счастье

изменит Турции,

IV

Зажигатеди. – Посольство монаха Серапиона к

Дорошенку. – Условия, предложенные Дорошенком, и ответ на них московского правительства. – Отзывы

Самойловича. – Поход русских войск на правый

берег Днепра. – Сдача городов. – Рассказ Лизогуба

о раде у Дорошенка. – Возвращение Самойловича и

<Ромодановского на левую сторону Днепра. – Рада в

Переяславе. – Избрание Самойловича гетманом обеих

сторон Днепра. – Мазепа.

Намерение склонить Дорошенка к подданству московскому

государю приостановилось по представлениям Самойловича, находившего, что, вместо мирных попыток, лучше прибегнуть прямо к

военной силе. Самойлович старался возбудить недоверие

московского правительства к искренности Лизогуба, а о Дорошенке писал, что он подсылает тайных зажигателей в левобережную Украину1.

По этому донесению московское правительство для осторожности

приказало воеводам в Малороссии учредить строгий надзор за

всеми приезжавшими с правого берега Днепра, но не покидало мысли

мирно сойтись с Дорошенком. Сам Дорошенко, видя в народе

правобережной Украины сильное тяготение к Москве и соображая, что, * В июне 1673 года в Конотопё поймали зажигателя, объявившего под

пыткою, что его наняли за три рубля с полтиною зажечь город, и что

Дорошенко разослал по левобережной Украине <палиев>, в виде слепых

нищих с поводырями и назначил над ними главного атамана, Федора

Ольшанского, который ходит в красном кафтане и в желтых сапогах (А.

Ю. и 3. Р., XI, 266). Это известие едва ли можно признавать вполне

достоверным: оно исходит от врага Дорошенкова – Самойловича, который заимствовал его из народной молвы.

266

быть может, рано или поздно ему придется отдаться ей в руки, опять делал дружелюбные шаги, писал киевскому воеводе, князю

Трубецкому, что считает для себя высшим счастьем милость

православного монарха, и обещал не пускать в царские области своих

союзников татар. В Киеве ревностно поддерживал мысль о мирном

соглашении с Дорошенком печерский митрополит Иннокентий Ги-

зель, и, по его совету, киевский воевода отправил 10-го августа в

Чигирин умного иеромонаха Печерского монастыря Серапиона

Палчовского.

Серапион пробыл в Чигирине до 4-го сентября. Дорошенко

дал ему статьи, на которых соглашался отдаться под московскую

протекцию. Он требовал, чтоб Киев был отдан в козацкое

управление, чтоб гетман над обеими половинами Украины был один, чтобы Украина состояла в пределах прежних польских воеводств: киевского, черниговского и брацлавского, чтобы Запорожье было

в повиновении у гетмана и чтоб московский царь обязался

защищать Украину от турок, если турецкий султан захочет мстить

козакам.

Серапион заметил ему, что Самойлович уже избран на раде

козаками гетманом и утвержден царем. Дорошенко сказал: – Пусть Самойлович не хвалится, чтоб он был такой козак, как я – от прадедов козак! Разве он видал запорожские речки и

море? Где он бывал? К чему присмотрелся? С какими государями

о войне и о мире добрым обычаем переговаривал? Сумеет ли он

что нужно для царского величества начать? Пусть укажет: коли

все знает и может доброе дело вести, я ему уступлю и низко

поклонюсь за то, что снимет с меня тягость гетманского чина.

Но знает то Бог и люди: не давний он козак. Разве переходил

он все войсковые чины, от малого до большого? Я так многажды

был полковником и все старшинские чины прошел! Пусть царское

величество сам. рассудит, что это будет, когда под царскою рукою

будет состоять разом нас два гетмана. Я его не люблю, а он меня

не любит, – и станет у нас делаться в Украине то же, что

делается в Польше, где два гетмана и вечно между собою ссорятся.

Ты говоришь: Самойлович избран вольными голосами; знаем мы, какое это вольное избрание: иной бы не хотел подать за него

голос, да принужден был подавать, – оттого, что за него держал

руку боярин!

– Он царским величеством утвержден, – повторил монах. -

Как теперь его отставить или понизить?

– Я не желаю его понижения, – сказал Дорошенко. – Пан

Самойлович может иным способом быть награжден от царского

величества. Я желаю за веру христианскую и за целость державы

его царского величества в поганских землях умирать, а он пусть

себе спокойно жительствует без хлопот. Всегда я желал – и те-

267

перь желаю – добра его царскому величеству и земле московской, только одной стороной Украины нельзя нам от турок и татар

оборониться; затем-то мы и принуждены были поддаться

турецкому государю: если я это сделал, то сделал для веры

христианской. Сам о себе я всего менее помышлял; сыновей ведь у меня

нет! Мне идет дело о людях: не хочу, чтоб кто-нибудь по моей

воле погиб!

Был потом Серапион у Тукальского. Митрополит восхвалял

благочестие Дорошенка и превозносил его за то, что давно уже

хочет отдать Украину царской власти. В бытность Серапиона у

Тукальского пришел туда и Дорошенко.

– Дай Бог, – сказал Дорошенко, – чтоб я, недостойный, того дождался, когда бы его царское пресветлое величество

покорил своей власти стольный град греческий, идеже есть святая

святых! Пусть только великий государь изволит отвратить свой

гнев от христиан и обратить его на неверных. Николи не бывало

такого удобного времени турка воевать, как теперь. Лишь бы царь

только начал, а то многие помощники у него обрящутся. Начать

бы надлежало ранее и не медлить, покамест турки поляков под

свою власть не подбили; а то коли подобьют, то и поляки на

царскую державу недобром станут!

Еще не простился Серапион с Дорошенком, как явились к

гетману посланцы от крымского хана просить козацкой помощи

против непокорных ногайских” мурз, а вслед за ними приехали

ногайцы просить Дорошенка не оказывать против них содействия

крымскому хану. Дорошенко, рассказавши об этом Серапиону, воскликнул: <дай Бог,.чтоб эти бусурманы сами себя разрывали, и чтобы ненависть, которая до сих пор была между

христианскими народами, обратилась на неверных>.

Серапион не получил от Дорошенка ничего писанного и только

сам записал слышанные им речи1.

* В какой степени искренно было то, что Дорошенко говорил о себе, -

о том может быть сомнение; но он, бесспорно, говорил правду на счет

турок. Из одинаковых показаний разных лиц, посещавших тогда турецкие

области, ясно оказывается, что Москрвское государство было нравственно

сильнее, чем само это сознавало. Не только народ в правобережной

Украине предпочитал соединение с Московским государством всякой иной

для себя судьбе, но и у христиан Балканского полуострова возрастала

надежда, что России суждено избавить их от мусульманской неволи.

Приходили вести, что греки, валахи, болгары, сербы, все христианские

народы, как только услыхали, что великого государя ратные люди вместе

с поляками хотят идти на турок, обрадовались и молят Бога, чтобы это

скорее сталось: хотят они соединиться с государевыми людьми и вместе

с ними ^подняться на турок войною, потому что все они <у турецкого

султана в тяжелой неволе и беспрестанно чинится им от турок великая

налога> (А. Ю. и 3. Р., XI, 277-299).

268

Когда в Москве узнали о беседе с Серапионом, послали к

Дорошенку царскую грамоту, в которой похваляли его за то, что

желает отречься от агарян и поступить под высокодержавную

царскую руку; но на предложенные условия дали отрицательный

ответ. Московское правительство уверяло, что не будет отдачи Киева

и Украины полякам, которые уже сами отреклись от Украины

договором с Турцией, но на единое гетманство в Украине, которого

добивался Дорошенко, не соглашалось; предоставляли Дорошенку

быть только гетманом на правой стороне Днепра, а левая

останется под управлением Самойловича. Отец Серапион Палчовский

снова поехал к Дорошенку с таким ответом. Дорошенко, прочитавши ответ, сказал: <Не знаю, что теперь и молвить, – все здесь

противно. Я с моим желательством о подданстве отозвался и

теперь не отменяюсь, обещаю, пока Бог здоровье даст, служить, сколько сил моих станет, великому государю>.

Самойлович был еще более недоволен этиг*1и сношениями с

Дорошенком, чем прежними. Когда царский гонец передал ему

для прочтения ответ, посылаемый к Дорошенку, Самойлович

сказал:

<И прежде я писал к царскому величеству, и теперь то же

скажу: и Дорошенко, и Тукальский только баламутят. Умышляют

они, как бы выманить у великого государя выступления ратных

царских людей из Киева, чтоб Киев потом туркам -отдать!

Дорошенко разом и к великому государю, и к польскому королю по-

‘ сылает – и обоих обманывает, а дружит с одним турком. Кабы

он искренно хотел поддаться, так не выдумывал бы то того, то

другого, а просто просил бы только принять его под

высокодержавную руку – и ничего больше>.

Гетману не нравилось, что царь соглашался оставить Доро-

шенка гетманом даже и на одной правой стороне. <Если

Дорошенко останется там гетманом, – говорил он, – то станет и под

меня подыскиваться>.

По настоянию гетмана’ Самойловича, после неудавшихся

толков отца Серапиона с Дорошенком в конце ноября состоялся

царский указ князю Ромодановскому и гетману Самойловичу идти с

войсками за Днепр на Дорошенка. Если Дорошенко сам заранее

пришлет с желанием поддаться царю, предводители должны были

пригласить его в свой стан и без напрасных проволочек принять

от него присягу на подданство, давши обещание защищать его от

турок. Дозволялось предводителям, если сам Дорошенко станет

упрямиться, принять в подданство правобережные полки и мимо

Дорошенка, и допустить их избрать себе иного гетмана, хотя бы

и самого Самойловича.

Поход соединенных войск – великорусского, под начальством

Ромодановского, и малороссийского, с гетманом Самойловичем во

269

главе – открылся в конце января 1674 года. Дошли до Днепра

против Крылова. Сожгли Вороновку, Боровицу, Бужин. От Бужи-

на отправили подъезд к Чигирину, боярин – своего товарища

Скуратова, гетман – Дмитрашку Райчу. Дорошенко выслал

против них 2.000, на половину конных, на половину пеших. Доро-

шенковцы не выдержали боя и ушли. Скуратов и Дмитрашка

Райча сожгли переднюю часть Чигиринского посада и воротились

к Бужину.

Русское войско двинулось вверх по Днепру, по льду – и

2-го февраля дошло до Черкасс; там находился Дорошенков

обозный Гулак с черкасским полковником Григоровичем. Когда

к ним прислано было в Черкассы приглашение сдаться -. они

отказались. Начался бой, продолжавшийся два дня. Взяты были

два города, из которых второй заключался в середине первого; затем оставался третий город – в середине второго. Как только

приступили к этому третьему, осажденные замахали шапками и

закричали, что сдаются. Выехали обозный Гулак, полковник

Григорович, протопоп Семен Лукьянович и значный товарищ Левко

Потапенко с некоторыми другими: они принесли присягу на

вечное подданство великому государю. В Черкассах, кроме

Черкасского полка, находились тогда временно две сотни, принадлежавшие Корсунскому полку, – и те присягнули вместе с

черкасцами. Жители Черкасс во время взятия города потерпели

немного, потому что сидели запершись в домах. Предводители

велели Гулаку и Григоровичу с черкасскими козаками идти за

собою чинить промысел над другими городками, а в Черкассах

оставили: Самойлович – прилуцкого полковника Лазаря Горлен-

ка, а Ромодановский – острогожского полковника Герасима Ка-

рабута с их полчанами.

Февраля 8-го прибыли войска к Мошнам. Этот городок, вероятно тогда немноголюдный, после перехода оттуда многих

жителей на левый берег, сдался и присягнул царю без

сопротивления. Отсюда предводители отправили отряд приглашать к

сдаче Канев, а сами, вслед затем, потянулись с обозом по льду

к тому же городку. В Каневе сидел генеральный асаул Лизогуб, назначенный от Дорошенка наказным гетманом: к нему для

усиления послал Дорошенко 300 серденят с полковником Щуренком.

Лизогуб, обещавший заранее действовать в пользу царского дела, теперь сдержал свое обещание, склонил к тому же каневского

полковника Ивана Гурского и Щуренка, вместе с ними выехал

в стан боярина и бил челом о принятии Канева со всем

Каневским полком в подданство. Предводители послали привести

к присяге всех, разделявших чувствования Лизогуба. Все в

Каневе – и козаки, и посполитые – присягнули беспрекословно; с каневскими козаками были там и присягнули две сотни Уман-

270

ского полка и одна Корсунекого. После присяги предводители

послали начальников этих сотен с убедительными письмами к

полковникам уманскому и корсунскому последовать примеру ка-

невцев, не допуская над собою принудительных мер. Каневские

козаки должны были следовать за гетманом Самойловичем в

дальнейший поход.

11-го февраля Лизогуб пригласил предводителей на обед. Был

там генеральный обозный Гулак. Он сообщил, что у Дорошенка

недавно была рада в Чигирине. Дорошенко убеждал, что козакам

и посполитым следует уповать только на милость турецкого

государя, могущественнейшего между земными владыками, потом

сделал раде вопрос: кого нам держаться – турок или поляков, а о московском царе не спрашивал. <В пользу поляков не могло

раздаться ни одного голоса, – заметил Гулак, – а на

московскую сторону все бы склонились, только самим навязываться с

этим именем было бы не безопасно: не раз случалось, что

Дорошенко нарочно выпытает, чтобы держать у себя на худой

примете того, кто сунется с противными ему мыслями, а потом, при случае, придерется к нему как будто за что-нибудь другое; поэтому все на раде завопили, что лучше держаться протекции

турецкого султана, и Дорошенко объявил, что таков войсковой

приговор>.

Редкий, однако, в душе мирился тогда с подданством бусур-

манскому властителю, и это наглядно могли видеть Ромоданов-

ский и Самойлович: к их табору толпами валили жители

правобережной Украины с женами и детьми, умоляли принять их

и переправить на левый берег Днепра; намеревались они найти

себе новоселье в царских областях, покинувши навек землю

своих прародителей, поступавшую под власть турок. 12-го

февраля Самойлович отрядил целый Лубенский полк под командою

полковника Сербина в разные украинские правобережные

городки приводить их в подданство царю. Сами предводители не

пошли уже от Канева далее по причине ожидаемой распутицы, перешли назад через Днепр вместе с толпою правобережных

прочан и расположили свои обозы на левом берегу против

Канева, а потом, при недостатке корму и запасов, 15-го февраля

отступили к Переяславу.

В Москве были недовольны, когда получили известие, что

отправленный к Чигирину подъезд воротился рановременно и не

держал Дорошенка в осаде. В своем оправдании боярин и гетман

писали, что подъезды ходили к Чигирину не без пользы, сожгли

посады, истребили живность и приготовили большую тесноту

Чигирину, а долее нельзя было там оставаться: город Чигирин

укреплен, у Дорошенка тысяч шесть Козаков и не сегодня – завтра

могли придти к нему татарские силы.

271

Примеру Канева и Черкасс последовали многие, другие

городки правобережной Украины. Тотчас же по прибытии

предводителей в Переяслав, явились к ним козацкие старшины и

выборные из поспольства городков: Стаек и Триполья – с

челобитьем принять ‘их в подданство царю. Гетман отправил

полковника Солонину отобрать присягу от всех тамошних жителей, а вслед затем, по просьбе Лизогуба, послал на залогу в Канев

переяславского полковника Дмитрашку Райча и нежинского

Филиппа Уманца; боярин придал им слободских полковников ах-

тырского и сумского.

17-го февраля приехал в Переяслав Ханенко с предложением

положить свою булаву: с ним было до двух тысяч Козаков и три

польских хоругви. Ромодановский и Самойлович отправили их в

Ржищев в качестве сторожевой залоги от неприятеля вместе с

приданными к ним царской службы козаками и ратными людьми.

Между тем, близкие к Киеву городки: Мотовиловка, Хвастов, Чер-

ногородка, Бышевка сдались без сопротивления киевскому

воеводе, выславшему к ним отряды.

Город Корсун не сдался на предложение посланного туда

Кияшки, но Корсунского полка местечки Стеблов, Каменный

Брод и иные склонились к подданству, а белоцерковский

полковник Степан Бутенко с городками и местечками своего Бело-

церковского полка поддался под высокодержавную руку великого

государя, лично прибыл в Богуслав и принес присягу перед

Самойловичем и генеральным войсковым асаулом Лысенком.

Дошло до предводителей известие, что в Корсуне собираются силы

гетмана Дорошенка: брат его Андрей и полковники – корсун-

ский, торговищенский, уманский, паволоцкий, брацлавский, кал-

ницкий и могилевский, да пешие серденяцкие полки, а другой

брат Дорошенка, Григорий – находится в Лисянке. По такому

известию Самойлович 20-го февраля отрядил несколько десятков

тысяч Козаков к Корсуну; с ними были Лизогуб и Ханенко с

своею пестрою толпою, состоявшею на половину из запорожцев, на половину из поляков; боярин Ромодановский придал к ним

отряд царских ратных людей, а черниговский полковник

Борковский пошел к Лисянке против Грицька Дорошенка. Грицько

Дорошенко с серденятами сперва удачно отбил Борковского и

пошел к Корсуну на соединение с своим братом Андреем и

семью полковниками. Но под городом Медвиным напали на

Грицька Дорошенка и на бывших при нем татар козаки, посланные Самойловичем к Корсуну, разбили и гнали на, протяжении 15-ти верст; Грицько с одною частью татар заперся в

Лисянке, другие его татары ушли в Тарасовку. И в Лисянке, и в Тарасовке жители поднялись на татар, многих перебили, 90 взяли живьем в плен, связали самого Грицька Дорошенка и

272

провозгласили себя подданными великого государя. Вслед затем

произошло волнение в Корсуне. Бывшие там в сборе полковники