Текст книги "Руина, Мазепа, Мазепинцы"

Автор книги: Николай Костомаров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 68 страниц)

Тукальским. – Письмо Дорошенка к царю. -

Донесения Многогрешного о несостоятельности

Андрусовского договора. – Дорошенко под

Белою-Церковью. – Война Дорошенка с Ханенком, Серком и поляками. – Многогрешный допускает

своих Козаков помогать Дорошенку. – Козаки

Дорошенковы переходят к Ханенку. – Колебание

хана. – Приостановка военных действий зимою. -

Прибытие татар. – Зимовка их в Украине. – Тревога

на левой стороне Днепра. – Польский полковник

Пиво. – Польский посланник Гнинский в Москве. -

Толки его с боярами.

Еще не утверждена была польским сеймом острожская

комиссия, как Ханенко извещал польские власти, что соперник его, Дорошенко, согласился втайне с Многогрешным, и оба замышляют

отдать Украину обеих сторон Днепра Турции в качестве

вассального владения. Поляки тотчас известили об этом московское

правительство. В Москве этому доносу не дали полной веры и не

показали к Многогрешному подозрения. Многогрешный сделался

болен. Он внезапно упал на крыльце своего дома и целый час

оставался без языка; его постиг удар, но не смертельный; он

оправился, проболевши некоторое время. Во время своей болезни

он бил челом царю и хлопотал через содействие боярина Матвеева

о том, дабы на случай его кончины даровали наследственное

имение в Черниговском или Стародубском полку его матери, жене, сыну Петру Демьяновичу и прочим детям, <где бы они могли

вести мирное житие>. Скоро после своей челобитной через гонца

Змеева получил он царскую грамоту на просимые маетности и

грамоту цареградского патриарха, снимавшего с него

неблагословение. Разрешение патриарха оживило Многогрешного, который

думал, что внезапная болезнь, постигшая его, была последствием

церковной клятвы, да и вообще у подчиненных распространились

тогда такие толки, и в умах происходило смущение, которое и

было утишено патриаршим разрешением.

Признание поляками Ханенка в звании гетмана возбудило

тревогу в царской Малороссии, особенно в Киеве. Теперь (толковали

там) при помощи Войска Запорожского поляки отважатся с своим

королем придти в Киев и будут оставаться здесь, нока не успеют

все украинские города приворотить к себе мечем или наговором, тогда все церкви православные обратят в костелы или в унию; с

королем приедет унитский митрополит и станут нас всех обра-

190

щать в римскую веру для вечного и прочного подданства всей

Украины польскому королю и Речи-Посполитой. О таких толках

в народе доносил царю Иннокентий Гизель, сообщивший также, что в Киеве говорит народ, будто в Печерском монастыре поместят

бискупов и королевских дворян, а в печерском городке поставят

6.000 войска.

Польский король Михаил, после утверждения на сейме

комиссии, заключенной с Ханенком, отправил в Москву Иеронима

Комара, уговаривать московское правительство содействовать

военным способом к укрощению Дорошенка. Но из Украины

приходили в Москву неверные вести, будто польский коронный гетман

Собеский, недовольный королем Михаилом, начинает дружить с

Дорошенком. По та’ким разноречивым известиям, московское

правительство находило несвоевременным вступать в союз с Польшею

и оказывать ей помощь против Дорошенка, задевая в то же время

и Турцию; соображали при этом, что если в самом деле Собеский

соединится с Дорошенком, то узнавши, что царь против них

готовит войско на помощь Польше, Дорошенко с Собеским ранее

пошлют сами военную силу в малороссийские царские города, и

в левобережной Украине начнутся внутренние беспокойства. В

Москве отвечали польским послам, что надлежит собраться

полномочным послам на съезд и обсудить меры, полезные в будущем

для обеих держав. Послам, назначенным на такой съезд из

Москвы, давался наказ объявить полякам, чтр царь не может

посылать своих войск, потому что поляки не подали помощи великому

государю московскому, когда во время измены Бруховецкого

разоряли татары царские города. Велено было поставить на вид

полякам, что, в противность Андрусовскому договору, в польских

владениях учали ‘быть великие гонения на православную веру, принуждения к унии, всякого рода притеснения, и по зтой-то

причине Дорошенко отступил от Речи Посполитой и отдался

турку, а того бы не было, если б от поляков не сталось гонения

православной вере. О Киеве приказано было объявить, что Киев

удержан и не возвращен полякам оттого, что Дорошенко отдался

турскому султану со всеми малороссийскими городами, и, таким

образом, Киев мог бы достаться туркам, а тем бы отворился путь

бусурманам не только в Украину, но и во всю российскую

державу; теперь же для того, чтоб Киев не достался туркам, этот

город снабжен ратными людьми и хлебными запасами с

большими издержками для Московского Государства. Прибавлялось, что

Киев не отдан еще и потому, что после Андрусовского договора

из королевской канцелярии выходили грамоты за королевским

подписом и печатью, а также от старост и подстарост порубежных

городов писались письма и отписки, где именовался неправильно

царский титул <с великим’ бесчестием и укоризною для его цар-

191

ского величества>. Сверх того, в королевских владениях

печатались латинские книги <с таким великим бесчестьем и укоризною

царскому величеству, что и простому, человеку слышать не

годится, не только Божию помазаннику и монарху христианскому>.

Поляки претендовали, что гетман Демьян Игнатович не пропустил

королевского посла Жальского, везшего Ханенку клейноты; полякам велено было объяснить, что Жальского приказал отправить

назад царь, потому что посылка в Запорожскую Сечь сделана

была вопреки Андрусовскому договору: по этому договору

запорожцы должны оставаться под обороною обоих государей, а

следовательно, король должен был ссылаться с Запорожьем не иначе, как после предварительного сношения о том с Москвою.

Отправлены были на новый съезд, 31-го марта, Ордын-Нащо-

кин, Иван Ив. Чаадаев и думные дьяки Башмаков и Самойлов.

Не удалось Дорошенку устроить мирные отношения козацкой

Украины с Польшею. Утвердилась в нем пуще прежнего

готовность искать для Украины опоры в турецкой державе. Но всетаки

в его глазах это был предел крайней необходимости. Знал он

настроение православного народа, да и сам был человеком

православной веры. И теперь, как прежде, он готов был предпочесть

всякой другой власти над Украиною власть единоверного

московского государя, только с такими условиями, какие он считал

выгодными и почетными для своего народа, да вдобавок желал он

побудить царя на решительную брань за всю южную Русь, как

за свое исконное достояние. Проезжал через Молдавию и Украину

греческий архиепископ Манассия из Македонии. Дорошенко

принял его с подобающими почестями, угощал его и весь

архиерейский причет, а оставшись с ним наедине, стал перед образом

Спасителя и Богородицы и говорил:

<Перед Богом свидетельствуюсь, как твоя святыня будешь в

Москве, донеси его царскому величеству: мы рады бы служить

великому государю и стать его рабами, но великий государь не

принимает нас, а велит нам быть под властью поляков! Наша церковь

Божия и наш православный народ терпят от поляков утеснения и

гонения и для того принуждены были мы на время отдаваться ага-

рянскому монарху. Если поляки станут нам докучать, так мы

против* них учнем стоять головами своими с женами и детьми, соединимся с турками и татарами заодно, но польской тяготы никакими

мерами терпеть нам невозможно! Милости от польского короля и

заступления никакого не имеем! Мы все того только желаем: пусть

бы для единой святой восточной церкви милость свою государскую

к нам царь явил, под свою высокую руку принял, нас всех в своей

царской милости содержал, как и прочую братию нашу, и оборонял

бы от неприятеля нашего. А если великий государь не изволит

принять нас под свою государскую руку, то пусть бы нас с поляками

192

помирить изволил, чтоб нам поляки никаких тягостей не чинили, а

держали бы нас по договору Подгаецкому. В прошлых годах хоть я

и ходил с татарами за Днепр, однакож я Козаков и татар до бою с

царскими ратными людьми не допустил и взятых в плен царских

воевод и ратных людей в Москву отпустил, а полковников и гетмана

Демьяна против царского величества не подговаривал и не

подговариваю>.

Дорошенко, между прочим, просил передать царю его чело-

битие, чтоб царь не верил людям, распускающим про Дорошенка

клеветы, приказал бы Демьяну быть с ним в дружбе, не мешать

ему, Дорошенку, пользоваться купленными мельницами на

Днепре под Чигирином и позволять приезжать в Киев богомольцам с

правой стороны Днепра. <Пусть государь, – присовокупил

Дорошенко, – изволит только прислать мне указ; я Стеньку Разина

к его царскому величеству в подданство и послушание наговорю

и приворочу!>

Гетман дал ему письмо, адресованное к царю. Архиепископ

Манассия из Чигирина поехал в Канев и там увиделся с

митрополитом Тукальским. Этот архиерей показался ему совершенно

одинаковых мыслей с гетманом. Сначала митрополит хотел было

на время удержать архиепископа и говорил: <пошлем вместе гонца

к государю; когда государь изволит нас принять под свою

государ скую высбкую руку, тогда и я поеду с тобою в Москву>.

Однако, митрополит вскоре передумал и отпустил архиепископа

одного с его причетом, поручивши ему передать на словах то же, что-Дорошенко. <Писать не смею, – говорил он, – прежние мои

письма, что я посылал в Москву, объявились у поляков>.

В письме, которое Манассия привез в Москву от Дорошенка, гетман уверял, что он, <как соборной православной церкви уд и

благожелатель всему православному христианству, хочет иметь

православного царя за главу себе>, просил не поставить ему в

грех того, что он принял от турского султана санджаки (знаки

власти). <Я сделал это, – выражался Дорошенко, – щадя целость

всей Украины, защищая от разорения церкви божий и отводя от

людей пагубу. Иногда делаю такое, чего и сам не хочу: еслиб

мы не приняли знаков турецких, то пришлось бы нам творить

брань с сильными бусурманами, живущими близко нас, а на это

мы немощны>. <Да будет известно вам, православный милостивый

царь, что сей российский народ, над которым я старшинствую, не хочет носить ига, которое возлагает на него Речь-Посполитая: не допускают поляки Войску Запорожскому и народу российскому

иметь тех вольностей, о которых через послов своих я просил. И

вот по такой причине наш народ прилепляется к братству с

соседствующими бусурманами в надежде своего спасения! Я не был

врагом пресветлого величества и во вся дни живота не изменю к

7 Заказ 785 193

вашему величеству желательства, и если ты, великий царь, православный христианский монарх, меня своим царским словом

обнадежишь, где бы я мог главу свою преклонить, то я готов буду

не токмо здоровье свое излиять, но и душу положить за

православную христианскую веру и за целость православного

христианского народа>.

Вслед затем и Демьян Игнатович в письме к царю указывал на

то, что Дндрусовский договор заключал в себе условия

нескончаемых несогласий. Этот договор не только раздражал Дорошенка, оставивши его с козаками в подданстве Польше, но, переделив на две

половины Украину, которая прежде была едина, сделался теперь

источником всядсого рода споров о владениях. У многих из тех, которые

достались теперь под державу русскую, были прежде еще владения

на правом берегу, отнесенному по договору к Польше, и наоборот.

Дорошенко гетман – на левой стороне, начавши от Кременчуга чуть

не по самый Киев, владел землями и отбирал на себя доходы.

Королевские старосты овладели на той же стороне селами и угодьями, принадлежавшими издавна городу Любечу, расположенному на

левом берегу Днепра и доставшемуся по разделу России. Река Сож, впадающая в Днепр, сделана границею по Андрусовскому договору, но старосты Речи Посполитой присваивают себе места по сю

сторону Сожи. Об этом обо всем представлял царю Многогрешный.

Поляки с своей стороны жаловались, что сотник Седневский с

воинскими людьми переходил на другой берег Сожи и закладывал новый

рубеж. Демьян на вопросы, сделанные ему из Москвы по этому

поводу, оправдывал сотника и указывал, что, напротив, польские

подданные делают русским подданным беспрестанные оскорбления и

нарушают Андрусовский договор: грабят у себя киевских и

черниговских купцов, ездящих к ним по торговым делам, смущают

малороссиян рассказами, будто царь скоро всю Украину левой стороны

Днепра Польше отдаст, а слушающие такие рассказы, приехавши

домой, пересказывают о том у себя и оттого происходит всенародное

смятение. Главное же нарушение договора со стороны ляхов, по

указанию Демьяна, состояло в том, что они продолжают преследовать

у себя православную веру, в последнее время в Полонном и в

Витебске обратили православные церкви в унию, хотели то же сделать в

Могилеве, но поспольство не допустило.

На такие представления гетмана Многогрешного последовал

уклончивый ответ, именно было сказано, что обо всех обидах и

недоумениях будет писано в Польшу надлежащим путем, а

настоящим владельцам спорных угодий следует удерживать за собою

свои владения по-прежнему, пока не устроится размежевание

рубежей, о чем в свое время гетману дан будет указ.

Объявивши себя решительно врагом Польши, Дорошенко

призывал крымского хана, как данника Турции, с тем, чтобы взять

194

Белую-Церковь, где сидел гарнизон Речи Посполитой, состоявший

преимущественно из немцев, которых всегда было множество в

польском войске, набиравшемся наймом. Брат дорошенков

Григорий с Брацлавским полком стоял тогда на западной границе в

местечке Стене. Дорошенко не дождался хана. Запорожцы в числе

шести тысяч с Ханенком и Серком перегородили путь хану, шед-

– шему на помощь Дорошенку. После непродолжительной битвы

Адиль-Гирей помирился с запорожцами и с-Ханенком. Он уже

прежде был не расположен к Дорошенку и шел к нему на помощь

только по приказанию падишаха, а потому легко склонился на

предложения Ханенка. Дорошенко, узнавши о случившемся, отправил в Константинополь жалобу на хана, и в июне получил известие, что будет назначен в Крым новый хан, Селим-Гирей. Ожидая этого

нового хана, в июле, с своим козацким войском и с небольшим

числом бывших при гетмане татар, Дорошенко приступил к Белой-

Церкви и пытался побудить польский гарнизон к добровольной

сдаче; он простоял под Белою-Церковью несколько недель, писал

убеждения белоцерковскому коменданту, обещая всем’полякам

целость, писал к белоцерковским жителям, стараясь выманить их к

себе в стан. Между тем коронный гетман Собеский с польским вой-, ском вошел на Подоль, понуждал тамошние городки к покорности

Речи Посполитой, а к Дорошенку писал, что является с

королевским поручением составить мирный договор между Войском Запо-

рожскИхМ и Речью Посполитою. Дорошенко не поддавался польским

уловкам, стоял на своих прежних требованиях, заявленных в

прошлом году; наконец, 20 августа, услыхавши, что брат его Григорий

осажден поляками в Брацлаве, отступил от Белой-Церкви.

Отлучивши крымского хана от союза с Дорошенком, Ханенко, вместе с Серком, давним <дорошенковым хлебоядцем>, пошел на

помощь полякам. Дорошенко выступил против них, но, не доходя

десяти верст до реки Буга, услыхал о большом наводнении, которое

не допустит переправить его войско, и отступил к Чигирину, откуда

27 сентября писал к Многогрешному, что надеется поправить свое

дело, когда придут татары. Но враги воспользовались

приостановкою военных действий со стороны гетмана Дорошенка. В октябре

коронный гетман Собеский, при содействии Ханенка и Серка, принудил покориться Речи Посполитой подольские городки Брацлав, Стену1, Могилев, Ямполь, Тымановку2, Яругу3, Бар4, Межибож5, Винницу и другие. Некоторые уступали только после отчаянного

1 Село Ямпольск. уезда, Под. губ., при р. Русаве.

2 Мест. Ямп. уезда, Под. губ.

3 Местечко Ямп. уезда, Под. губ., при впад. реки Буши в Мурахву.

4 Мест. Могил, уезда, Под. губ., при р. Рове.

5 Мест. Литичевск. уезда, Под. губ., при впад. р. Бужка в Буг.

7* 195

сопротивления, другие были податливее; всех упорнее показал себя

Кальник, благодаря обширности своего замка и двум посадам (ми-

стам), обведенным валами и палисадами и представлявшим

безопасное убежище для осажденных. Сдававшиеся города признавали

над собою власть гетмана Ханенка, признанного Польшею в

гетманском звании. Ханенку пособил много его союз с Серком, которого имя, как славного богатыря, везде уважали малороссияне; с

другой стороны побратимство Дорошенка с бусурманами

отвращало от него народные сердца: трудно было уверить малороссиян, как

того добивался Дорошенко, чтоб те бусурманы, которых они от

прадедов и дедов привыкли считать своими прирожденными врагами и

разорителями, вдруг превращались в их сторонников и защитников, и страх очутиться под властью бусурман уже многих погнал за

Днепр искать нового отечества. Самые приверженцы Дорошенка

колебались, и если под его влиянием мирились с мыслью быть под

турецким господством, ради сохранения самобытности Украины, то

легко и отвращались от такой мысли по другим противным

наущениям. Осенью 1671 года у Дорошенка оставалось верным ему охочее

войско – серденята, да выборные козаки из разных полков. Татр

с ним было мало. Нового крымского хана Селим-Гирея он не мог

дождаться. Прибыл к нему Нураддин-салтан, но только с шестью

тысячами, и стал у Городища, недалеко от Корсуна; с ним одним

Дорошенко не решался возобновить борьбы, не дождавшись

белгородской орды, которую обещал ему прислать падишах, и которая

явилась не ранее 13-го ноября, в количестве двадцати тысяч; с нею

прибыли и турки, по одним известиям, в числе десяти, по другим -

только двух тысяч.

Между тем король Михаил приказал в начале зимы

приостановить военные действия, и коронный гетман ушел из-под Кальника, которого не добыл, во Львов, оставивши на Подоли своего товарища, польного гетмана Вишневецкого. Сам польный гетман стоял в Баре.

В городках Рашкове, Чечельнике. Могилеве, Брацлаве, Стене, Кар-

сановке, Тымановке расставлены были польские хоругви. Козаки

Ханенка занимали Бершад и Лодыжин. В Илинцах1 Серко и Ха-

ненко собрали поспольство с Подоли и Козаков на раду; прислали

туда своих делегатов и польские гетманы – уверить малороссиян

под присягою, что вперед будут их содержать сообразно старинным

правам. Конечно, в этом не было ничего искреннего и прочного и

никакие старинные права не могли удовольствовать народа, искавшего новой жизни, а не старых прав. Сам Собеский понимал это и

писал: <мы стараемся их увещаниями удержать в повиновении и

они обещают, а как явится здесь турецкий паша или крымские

орды, так уж не наша воля здесь будет.

1 Мест. Линов. уезда, Киев, губ., при р. Соби.

196

_ По прибытии белгородских татар Дорошенко одну часть их

разместил в Украине, а другую взял с собою и двинулся к Подоли.

Лодыжинцы тайно прислали известить его, что сдадутся, как

только он явится, и по их подущению Дорошенко 24-го ноября напал

на Лодыжин, но Ханенко заперся в замке. Городки и селения

стали приставать к Дорошеику. Отстали от поляков Ямполь, Туль-

чин, Черниховцы, Винница, Камяница и другие; польские

жолнеры, составлявшие в них залоги, ушли в более крепкие – Раш-

ков, Могилев, Шаргород, и запрятались в них, уклоняясь от

вступления в бой с неприятелем: они знали, что ни козаки, ни

татары не решаются охотно тратить продолжительное время на

добывание укрепленных местностей. На первый день Рождества

Дорошенко сделал нападение на городок Тростянец; посад (или

<мисто>) был взят, жители частью захвачены в яссыр татарами, но замка, где засели поляки, Дорошенко не взял и отступил от

него 30-го декабря. Белгородские татары, бывшие на войне с До-

рошенком, не только составляли его главную силу, но расходились

по сторонам загонами, хватали жителей-и угоняли в свои степи.

Дорошенко не только этому не препятствовал, но сам осуждал на

яссыр татарам тех из местных жителей, которые окажут

сопротивление или же изменят Дорошенку и перейдут к Ханенку-r Набравши яссыру, белгородские татары спешили уходить домой, и

сам Дорошенко после нового года уехал в Чигирин. Есть польское

известие, что паволоцкий полковник замышлял овладеть булавою

Войска Запорожского, и это побудило Дорошенка преждевременно

прервать войну.

Тем белгородским татарам, которых, выступая на Подоль, Дорошенко разместил в Украине, дано было от гетмана строгое

приказание – не предпринимать набегов на левый берег Днепра; но

одно появление их на правой стороне, и притом недалеко от

Киева, произвело чрезвычайную тревогу в поспольстве.

Правобережные прочане, которых от прихода татар стало более, разнесли

переполох между обывателями левобережной Малороссии.

Посещавшие в ту зиму московские гонцы писали: <в городах и

местечках всполохи бьют, из вестовых пушек стреляют беспрестанно, чтоб люди с своими пожитками убегали в осаду в города; твердят, что не сегодня-завтра появятся татары и станут забирать в полон

жителей>. Страх этот оказался напрасен. Все белгородские татары, расставленные по Украине, пошли за своими товарищами домой.

Осталось их только полтораста с мурзой, да Нураддин-салтан с

своей ордою, расположившийся в Корсуне.

По соседству с Киевом поляки наводили страх не хуже татар.

30-го декабря польский полковник Пиво-Запольский взял

Васильков и расположил там своих полчан; малороссийские жители хо-‘

тели было не пускать к себе поляков и многие за то лишились

197

жизни. В январе 1672 года Пиво-Запольский занял Макаров, Брусилов и Межигорский монастырь и очутился под Киевом.

Служилые царские люди, ездившие из города за дровами в лес, за

Лыбедью наткнулись на поляков, и те отняли у них лошадей, оружие, поснимали с них платье и самих покололи оружием.

Киевский воевода кн. Козловский доносил, что в Киеве мало

царских ратных людей, – всего 2.489 человек, – и опасно, чтобы

поляки, проведавши про это, не попытались внезапно захватить

Киев в свои руки. Побывшие на правой стороне Днепра

малороссияне, возвратясь домой, рассказывали, что поляки говорили

им: <мы вот когда-нибудь нежданно-негаданно перейдем Днепр и

наделаем разорений, а вы не будете в силах ничего: – пока-то

вы от вашего царя указ получите!>. Еще в октябре 1671 года один

киевский мещанин рассказывал, что видел двенадцать торговых

малороссиян, ехавших из Волощины и порубленных поляками, а

в селах, принадлежавших Печерскому монастырю, жолнеры

полковника Пиво-Запольского нагло забирали у жителей скот, хлеб, даже выбирали их пожитки из скрынь; гетман Многогрешный, донося об этом в Приказ, прибавлял, что коли поляки начинают

с малороссиянами задор, то и малороссияне станут им

отплачивать тем же, потому что народ малороссийский этого терпеть не

обык. Тогда’Демьян Игнатович разрешил всем свободно

переходить на правую сторону Днепра и под знаменами гетмана Доро-

шенка воевать ляхов.

И в Москве стало было не ладиться с поляками. Когда приехал

в царскую столицу польский посол Гнинский вести с боярами

переговоры о мире, ‘на основании Андрусовского договора, московские бояре домогались допустить к совещаниям посланцев ко-

зацких, приехавших от гетмана Демьяна Многогрешного. Поляки

ни за что не хотели этого. Когда польские послы стали просить

содействия со стороны царя к усмирению Дорошенка, бояре, не

оправдывая Дорошенка, и Гнинскому, как Комару, заметили, что

обращение его к оттоманской державе вызвано гонениями со

стороны поляков на православную веру. Бояре сообщали, что

Дорошенко не раз по этому поводу просил московского великого

государя принять его под свою высокую руку; великий государь

отказывал, не желая ссориться с королевским величеством; теперь

же, когда Дорошенко, отдавшись Турции, перестал быть польским

подданным, царь мог бы так поступить, но не хочет без

королевского согласия. На это поляки заметили: принявши Дорошенка

под свою высокую руку, царь через то никакого права на Украину

не получит. Угодно было польскому королю поставить гетманом

в Украине Дорошенка, может король и переменить его, и вместо

Дорошенка дать гетманское достоинство иному лицу, а Украина

всетаки останется, как была, достоянием Речи Посполитой. И в

198

этом вопросе, как в вопросе о превращении Андрусовского

перемирия в вечный мир, не договорились тогда ни до чего важного

польские и русские дипломаты. Между тем бояре и на этот раз

повторяли перед польскими послами жалобы на пропуски в

написании царского титула и на разные укоризны против

московского царя и его державы, допускаемые в книгах, выходивших в

Польше. Поляки могли быть уверены, что бояре держат у себя

кое-что про запас на будущее время, чтобы, пользуясь случаем, завести старую песню, которая, как хорошо поляки помнили, во

времена Богдана Хмельницкого довела до войны между Москвою

и Польшею. К разрыву, однако, на этот раз не дошло; обе стороны

уверяли друг друга во взаимном союзе и доброжелательстве и

отложили толки об окончательном мире на будущее время.

IX

Свидание Многогрешного с подьячим Михаилом

Савиным, – Резкие отзывы гетмана. – Прием

Танеева. – Вопрос о Гомеле. – Первый разговор

Танеева с Нееловым. – Многогрешный опасается

соперничества киевского полковника Солонины. -

Разговор Многогрешного с нежинским протопопом. -

Известия о буйном поведении гетмана. – Царская

грамота гетману Многогрешному. – Вторичный

приезд Танеева. – Недоверие гетмана к Москве. -

Смелая и резкая речь гетхмана Многогрешного, произнесенная Танееву. – Второй разговор Танеева с

Нееловым. – Ночное совещание у обозного Петра

Забелы. – Последнее свидание Танеева с

гетманом. – Отъезд Танеева.

Над гетманом Демьяном Игнатовичем Многогрешным

собиралась грозная туча, а он не замечал ее и не чувствовал ни в чем

ее приближения. Дни его гетманства были сочтены, а он того не

предвидел.

В описываемый нами век в Малороссии всякое

начальствующее лицо, и старейшее, и меньшее, было выбранное, поступление

его в должность зависело от воли подчиненных. Сообразно

древним народным правам и обычаям, начальствующая особа должна

была держать совет с подчиненными. Но на деле выходило, что

как только такая особа получала власть, достававшуюся по выбору

подчиненных, так уже начинала считать себя в праве действовать

самовластно и, при случае, позволяла себе самые деспотические

выходки. Главною причиною этого было то, что получившее по

выбору должность лицо должно было опасаться более гнева

высшего своего начальника, также выбранного, чем нерасположения

к себе своих подчиненных. Выбранный в своей сотне, сотник

делался самовластным господином над сотнею, но зато старался

угождать своему полковнику, подчинялся его произволу и рабо-

199

лепствовал перед ним; законное поступление полковника в свою

должность не могло совершиться без воли гетмана, но зависело

также от желания полчан иметь его своим полковником; однако, более или менее прочно укрепившись в должности, полковник

был в своем полку такой самовластный господин, как

средневековый феодальный барон, хотя, в свою очередь, всегда мог

ожидать над собою деспотических выходок от гетмана. Еще шире это

проявлялось в поведении гетмана, как главы целого края. Гетман

юридически не был неограниченным государем: с одной стороны, он не смел начинать ничего важного без совета со старшинами, а в особенно важных случаях – без генеральной рады, куда

сзывались все козаки; с другой, он должен был относиться за

окончательным разрешением к государю через посредтво

малороссийского Приказа. Но это не мешало гетману, при случае, делать

такие выходки, на какие мог иметь право только ни от кого

независимый деспот. Грубость нравов того времени располагала к

этому. Демьян Игнатович был человек нрава вспыльчивого и при

том нередко бывал пьян, а потому несдержан ни на язык, ни на

руки; возвышение избаловало его скоро, царь был к нему

милостив, и он стал показывать себя в поступках и речах человеком

вольным и сильным. Все вокруг кланялось ему; но зато кругом

него все было пропитано коварством, и много охотников было

погубить его. Между тем положение края было самое смутное и

шаткое; малороссияне сами не знали, что с ними будет, в ту или

другую сторону выгоднее будет им обратиться. В таком положении

понятно, что главе такого края могли беспрестанно угрожать

нежданные перевороты, и как бы он ни держал себя, всегда бы

нашлись им недовольные. И гетман Демьян Игнатович возбуждал

против себя много недовольных, да вдобавок своею

несдержанностью сам давал этим недовольным повод при случае копать

под ним яму. Надобно, однако, заметить, что гетман Демьян

Игнатович, при своей вспыльчивости и нередко грубости, не показал

тех черт хитрости и коварства, которыми отличились многие

малороссийские исторические деятели той эпохи. Напротив, сколько

можно проследить его деятельность, он, казалось, был человек

прямой и добродушный.

18-го декабря 1671 года приехал в Батурин царский подьячий

Михайло Савин. Он был послан собственно для того, чтобы

сделать дознание о гробе патриарха Афанасия, скончавшегося на

возвратном пути из Москвы в Турцию в Лубнах: об этом святителе

начались тогда носиться слухи, обыкновенно предшествующие

открытию мощей святого. Как бы мимоходом, Савину поручили

привезти гетману царскую грамоту. В этой грамоте указывалось

Демьяну, чтоб он отнюдь не велел чинить ни с кем, особенно с

поляками, задоров, и объявлялось, что до окончательнрго разгра-

200

ничения рубежей всякими спорными землями должны владеть те, которые в данное время уже ими владеют.

Демьян Игнатович при гонце московском стал делать такие

замечания на царскую грамоту:

<Из-за реки Сожи с королевской стороны на нашу сторону

переезжают люди и начинают селиться, а великий государь их

ссылать не велит. Этак если пустить поляков селиться за Сож, так они начнут вступаться в наши городы и селы и будут

говорить, что эти городы и селы были их маетностями>.

Савин заметил, что против этого существует Андрусовский

договор, где обозначены границы. Демьян сказал: <В Андрусовском договоре того подлинно не означено, по какое

место Малороссия и чем мне владеть! Коли великий государь

изволит земли наши понемногу королю отдавать, так лучше бы велел

нас всех разом отдать: король рад будет! Только у нас на сей

стороне войска тысяч сто наберется: будем борониться, а земли

своей никакими мерами не уступим. От нас задору никакого ни

с кем нет и не будет; это великому государю известно; – за

правду мы головы свои положим!>

Савин стал ему делать успокоительные представления, но

гетман разгорячился, часто перебивал его речь и стал говорить еще

резче:

<Ожидал я от царского величества к себе и к

малороссийскому роду милости паче прежнего, а он нас отдает в лядскую

неволю! Поляки грабят наших малороссийских купцов и в