Текст книги "Руина, Мазепа, Мазепинцы"

Автор книги: Николай Костомаров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 54 (всего у книги 68 страниц)

советовал Кочубею подождать с доносом, пока не явятся очевидные

признаки преступности Мазепы. Спросили об этом Кочубея. Он

показал, что от Искры ничего подобного не слыхал. Этого было

довольно. Нашли разноречие между показаниями доносителей, развели их по разным покоям и приставили к ним караул, а

пожитки и письма их описали.

Спрошенный потом поп Святайло показал, что о намерениях

Мазепы слышал от одного Кочубея и по просьбе последнего

приводил к нему свояка своего Петра Яценка. Когда гетман послал

взять Кочубея в Диканьке, предуведомленный о том заранее

Святайло поехал в Красный Кут и оттуда, по просьбе Кочубея и

Искры, отправился с ними в Смоленск.

Сотник Кованько, на которого указал Кочубей как на свидетеля, слышавшего слова ксендза Заленского в Печерском монастыре, иоказал, что видел какого-то ксендза у своего полковника, а как

зовут ксендза – не знает; козаки, бывшие там, спросили ксендза: <Где швед?> Этот ксендз отвечал при нем: <Швед теперь притаился, но может вдруг поднять такой огонь, что не скоро затушишь!>

Козаки спросили ксендза: <На кого пойдет швед, не на нас ли?> А

ксендз отвечал: <Не на вас>. Кованько больше ничего не слыхал, а

Кочубей научил его говорить при царских министрах об этом <с

иными околичностями>. Таким образом, выходили не совсем те

речи, какие приписывал этому ксендзу Кочубей в своем донесении.

24 апреля допрашивали Кованька вторично с пристрастием. Он

объявил, что о неверности гетмана ничего не знает и ни от кого не

слыхал, кроме Кочубея.

Перекрест Петро Яценко объявил, что он был только передатчик, с Кочубеем прежде не был знаком, был у него один только раз при

посредстве священника Святайла и получил от него извет с

поручением передать его протопопу, духовнику государеву в Москве.

622

Писцы, бывшие с Кочубеем, сказали, что они не более как

только переписывали то, что им давал Кочубей.

По поводу разноречия в показаниях первого привели к пытке

Искру. <Никакой измены за гетманом не знаю, – показал он, -

слышал о том только от Кочубея>.

Его всетаки подвергли пытке и дали 10 ударов кнутом. Под

пыткою Искра объявил: <Слышал я от Кочубея, что у него был

совет с миргородским полковником Апостолом и с генеральным

судьею Чуйкевичем против гетмана; думали они миргородского

полковника избрать в гетманы. Чуйкевич к Кочубею присылал

записку, где писал: <За Днепром огонь загорается, сохрани Бог, как бы и у нас не загорелся>.

Тогда приведен был к пытке Кочубей. Не допуская себя до

мучений, он объявил, что никакой измены за гетманом не знает1, что все это выдумал он по домашней к гетману злобе, а Чуйкевич

такой записки, как говорит Искра, ему не писывал.

Искру вторично подвергли пытке на том основании, что

Кочубей отрицал то, что показывал Искра. Дали Искре еще восемь

ударов. Искра подтвердил, что за гетманом ничего не знает, кроме верности его государю. Весь донос выдумал Кочубей по

злобе на гетмана, а его, Искру, убедил пристать по свойству и

по дружбе.

Привели к пытке Кочубея. Еще раз, желая избегнуть мучений, он твердо уверял, что затеял на гетмана ложный донос по злобе, а от миргородского полковника ничего не слыхал, кроме того

только, что тот запискою предостерег его в то время, когда гетман

посылал взять его в Диканьке. Но Кочубея всетаки подвергли

пытке и дали ему пять ударов. Допытывались от него: <Не было

ли ему подсылки от неприятелей, не затеял ли он доноса по

неприятельским фракциям, чтобы низвергнуть гетмана и выбрать

иного к тому их злому начинанию склонного и кто были еше его

единомышленники?> Кочубей повторял все то же, что и прежде: не знает он никакой неверности за гетманом, не было никаких

от неприятелей подсылок, не было у него единомышленников, кроме Искры, и весь донос затеял он на гетмана ложно2.

* <…И спрашивали в застенке Кочубея против Искриных слов, и он

сначала мялся, а Искра его в том уличал, а потом Кочубей принес

повинную, что он все то, что написал на гетмана, затеял только с единой

злобы своей домашней за дочь и все, что в том объявлении своем к улике

гетмана писал, все то затеял, хотя тем свое воровство утвердить>.

(Государственный архив. Кабинетские дела. Отделение И. Кн. № 8. Письма

Головкина.)

2 <…Понеже Кочубей зело стар и дряхл безмерно, того ради мы еще

более пытать его опасались, чтобы прежде времени не издох, о чем

донесет вашему величеству Озеров, который при том сам был>. (Там же.) 623

Головкин писал к гетману, что следует, заковавши в железах, прислать миргородского полковника к следствию о деле Кочубея

и Искры. Несколько раз повторялось это требование. Мазепа всеми

способами старался выгородить Апостола и отписывался тем, что

посылать его скованным опасно, чтобы не произошло волнение

между козаками1.

1 <…Миргородского полковника злесь в войску прежде врехмени без

очевидного обличения взять, ковать и до Киева за караул посылать нельзя-

никакою мерою, покамест очною ставкою он полковник не уличится и

не обличится, если он имел какое с Кочубеем в воровстве теперешнем

согласие, а наипаче ныне когда и сам Кочубей згОворил и очистил его, полковника миргородского, от того согласия, и если под сее время, а еще

и в войску возмется тот полковник, то может учиниться мятеж и бунт, чего сохрани Боже, понеже его, миргородского полковника, все в войске

почитают и любят, а если его полковника та токмо вина изъявляется, что

он перестерег Кочубея от посланных моих, и о том вашей вельможности

объявляю, что он то учинил не нарочно, но сталось то з пригоды нечаянно

таким образом: когда и, исполняя премощный его царского величества

указ собственноручный, послал полковника гадяцкого и полковника

компанейского в трисотном числе компанеи тайно по Кочубея и Искру в

полк Полтавский и по отправке той посылки удерживал в собе тот секрет

чрез две недели и никому о том указе не объявлял, тогда пришед ко мне

господа сотники и полковники при боку моем обретаючиися, донесли мне, что козаки ходя собранием и пьяные и трезвые переговаривают и говорят

о некаких противных чести моей плевелах от Кочубея разсеянных, а один

из монастыря печерского схимонах муж словом и делом свят, у которого

для пользы духовной всегда бывают полковники и старшины, прислал

мне осторожность, что от Кочубея приносятся вредительные гонору моему

разглашения в народе. Того ради видя я, что воровство Кочубеево и Ис-

крино в явление приходит и предваряя дабы оттуды не учинился какой

митеж, а надеясь, что посланные мои компанеею имели уже стать в

полку Полтавском, понеже той их посылке уже две недели совершилося, призвал к себе генеральную старшину и полковников, где был и

полковник миргородский, объявил им дело и сказал, что по именному его

царского величества указу собственноручному послал компанею для взятья

Кочубея и Искры. Тогда полковник миргородский пад мне в ноги со

слезами учал просить указу листовного к посланным моим, чтобы они

зятя его, а сына Кочубеева не брали и не ковали, дабы дочь его не

испужалася и от печали не умерла, да и просил дозволения дабы мочно

было и ему, полковнику, написать до зятя своего, чтоб он, когда отца

будут брать, в то не мешался, который как сам затеял, так чтобы сам и

отбывал, а он зять чтоб ехал с своею женою до Сорочинен в дом его

полковничий. И по тому его полковника слезному прошению далем ему

до посланных моих лист, чтобы зятя его не занимали и не возбраняли

ехать в Сорочинцы, и ему полковнику позволилем до того своего зятя

писать, с которым моим листом до зятя а не до Кочубея послал он

полковник слугу своего прямо до маетности Кочубеевой, надеясь, что там

уже посланных моих застанет, который слуга не знаючи дела и розми-

нувши с посланными моими (которые за многими переправами а наипаче

на реках Днепре, Пеле, Ворскле и прочих и обходя прямой тракт для

порванных гребель от роспаления водного на Лубны, умедлили в том

пути) прибежал в маетность Кочубееву до Диканьки и явився во дворе

отдал сыну Кочубееву при самом отце от полковника миргородского тестя

624

27 апреля взяты в бумагах Кочубея челобитная на имя

государя, где изложена настоящая причина злобы к гетману, письма

гетмана к Кочубеевой Мотре и письмо самого гетмана по этому

поводу. Поп Иван Святайло сознался, что челобитную составлял

он, со слов Кочубея, который просил его, как духовную особу, сочинить, <вынимая тексты из Священного Писания>.

30 апреля Кочубей, Искра и все прикосновенные к делу, исключая ахтырского полковника, отправлены в оковах в

Смоленск. Их везли под караулом до Поречья на судне, а потом

на повозках в Смоленск. Там порассаживали их порознь, запретивши им видеться и сноситься между собою. При Кочубее

и Искре постоянно находились два офицера, переменяясь так, чтобы преступники не могли быть ни минуты без надзора. Хотя

поп Святайло, сотник Кованько, перекрест Яценко и писцы не

обвинялись прямо в доносе на гетмана, но министры нашли, что их нельзя отпускать в Украину, потому что тогда гетману

будет это <не без сумнения>. Министры предоставляли

окончательную судьбу всех преступников царской воле, но

представляли на утверждение царю приговор: Кочубея и Искру казнить

смертью, попа Святайла сослать в Соловки, а сотника Кованька

в Архангельск для поверстания в службу: Яценка и чернеца

Никанора, которые, собственно, были только передатчиками

доноса, за то, что впутались в чужие дела, сочли неприличным

оставлять в Украине и приговорили их сослать на жительство

в какие-нибудь великороссийские городы. Федора Осипова

отпустили с похвалою, нашедши его <человеком добрым, умным

и на нынешнее время потребным>. О нем написана была

похвальная грамота к киевскому губернатору, которому

указывалось распространить ее по всей Малороссии.

Мазепе было не по вкусу, что дело о доносе на него

разбиралось не в Украине, и он несколько раз письмами домогался

его лист, а Кочубей писмо то взявши и прочет того ж часу ятся бегству.

И того ж дня которого он с Искрою ушол, нападши посланные мои

нечаянно на двор, не застали уже Кочубея и Искры, а посланные за

ними вслед гнали даже до Красного Кута, где уже не дерзая без ведома

моего им чинить, возвратилися паки до Диканьки в маетность Кочубееву

и там взяли было сына его зятя полковника миргородского и лист до него

писанный вышеупомянутый, из кармана выняв, ко мне прислали, который

у себе имею и ничего в нем противного не обретаю. Толко внутренкяя и

тайная Бог весть, для сего надобно бы тут Кочубея на очную с ним ставку

поставить, которою бы или осудился или оправдался, а покамест Кочубей

пришлется, приказал и сотникам и полковникам политично миргородского

полковника назирать да и сам недримательное на оного имею око, хотя

он еще ничего не знает, кроме того, что Кочубей на пытке был и

повинился>. (Государственный архив. Кабинетские дела. Отделение II. Кн. №

8. Письмо Мазепы к Головкину, доставленное царю с письмом Головкина

от 9-го мая.)

625

от Головкина и Шафирова, чтобы враги его были присланы к

нему на расправу. Узнавши, что после первых допросов

обвиненных отправили в Смоленск до дальнейшего указа, Мазепа

встревожился, так как это показывало, что дело еще не

кончилось и может повернуться иначе. Тогда Мазепа еще сильнее

домогался присылки Кочубея и Искры к нему на казнь и пугал

царских министров, что в Малороссии происходят толки и

расходятся слухи, будто Кочубей придет снова в царскую милость

и станет гетманом1.

Но царя Петра беспокоила в то время мысль: не совершен

ли был этот донос по неприятельскому подущению. Время было

военное, и мысль эта, естественно, приходила царю в голову.

Ему казалось, что Кочубея и Искру допрашивали недостаточно

строго. По отправлении их в Смоленск, когда министры

прислали к царю проект решения дела, Петр приостановил

утверждение и написал Головкину, чтобы преступников еще раз

допросили с пыткою. Напрасно Головкин представлял государю

1 23 мая писал Головкин царю: <Кочубея и Искру отослали в Смоленск

и велели держать их до указу вашего величества, только не было бы

продолжением того дела сумнения гетману. Многократно просит он

прислать оных в войско для обличения их воровства и потом карания, какое

ваше величество над ними учинить повелите. А в народе малороссийском, от его Кочубеевых единомышленников разсееваются многие плевелы: будто Кочубея и Искру из Смоленска в Петербург препроводили и будто на

него гетмана ваш великий гнев; и ныне-де обозного генерального челяд-

ника в Киев едучого в одном малом местечке Оленовце за то только, что

просил подводы, старшина тамошняя била и из местечка, отнявши

лошадь, выгнала с таковыми выговорами: полно уже вашего гетманского

панства! Приедет на вашу всех погибель Кочубей! Тоже всюды в простом

народе безумные повести разглашаются, будто Кочубей в великой милости

вашей здесь, а Искра будто послан гетманом города какого-то добывать, а когда добудет, отпущен будет на гетманство. Такое-де смущение и

мятеж от плевосеятелей единомышленников Кочубеевых потамест не может

искорениться, пока народ не увидит их привезенных туда к гетману в

оковах и достойную казнь по делом своим восприемлющих ибо хотя де

оных Кочубея и Искру и в уголь здесь сожгут, никто от тамошних не

будет ведать и верить. Да и честь его гетманская в великом понижении

и обругании обретается, ибо оные клеветники на него не только в Великой

России письмами обругали и в Малой России много в уши клеветали

неправду, изменническим пороком славу и честь его испраздняя и

возбуждая против него на бунт, но и по иным заграничным землям, по

Польше, по Литве и по иным то разсеяли. Понеже гетман Сенявский

резидента его о том вопрошал, и желательные его корреспонденты из

Вол ох и Мультан до него гетмана писали, соболезнуя о нем, о чем он, гетман, зело печалится и просит ваше величество о присылке их в войско, дабы всяк оных увидя, в том уверился и тем бы плевелы и возмущения

пресеклися. А хотя к нему граматы царского величества с объявлением

воровства их посланы по оные ему в простом народе повсюду внушить

невозможно>. (Государственный архив. Кабинетские дела. Отделение П.

Кн. № 8.)

626

письменно, что Кочубея по старости и дряхлости пытать

невозможно1, – Петр дал указ привезти их снова и сделать им

последний допрос под пыткою.

По такому царскому указу 28 мая всех их привезли из

Смоленска в Витебск и подвергли допросу под пыткою. Кочубею

дали три удара, Искре – шесть, попу Святайлу – двадцать, сотнику Кованьке – четырнадцать. Все стояли на прежнем.

Кочубей уверял, что он, не советуясь ни с кем, кроме Искры, затеял ложный донос на гетмана по злобе; прочие – что не

знали ни о каких посторонних попущениях, и повторяли только

то, что слыхали от Кочубея. Министры добивались от Кочубея, не сказывал ли ему чегонибудь миргородский полковник, не

подавал ли ему по свойству какого-нибудь совета; Кочубей

твердил, что ничего подобного не было, все он сам затеял на гетмана, единственно по старой к нему злобе, на том твердо стоит и с

тем готов на смерть идти.

Во время производившихся пыток над доносчиками, по

преданию, занесенному в печатный мир историком Малороссии Бан-

тыш-Каменским, поп Святайло и сотник Кованько после пытки

лежали на полу, прикрытые окровавленными рогожами. Кованько

заметил, что московский кнут так приятен, что его годилось бы

купить женам на гостинец. Он, как кажется, разумел жену Кочубея, которая настроила своего мужа, а через него и прочих завлекла в

донос. <А чтоб тебя! – отвечал Кованьке Святайло. – Мало разве

тебе спину исписали?>^

В заключение допросили Кочубея о его сокровищах. Он

показал, что у него в доме осталось 4000 червонцев в одной <скрыньке>

да в другой 500 червонцев и 2000 талеров, затем по долгам до 18

000 золотых. Страдалец счел долгом присовокупить, что многие

думают, будто у него великие богатства, но это несправедливо: все, * <…А о чем ваше величество повелевать изволите Кочубея еще

спрашивать нет ли от неприятеля или от поляков или от запорожцев подсылки

в гетманском или ином деле, и о том подлинно при пытке их спрашивали, и они в том не признались и говорили, что такой подсылки не бывало, а затеяли все по злобе на гетмана. И при отпуске в Смоленск паки с

пристрастием пытки накрепко их спрашивали, ино ничего не могли от

них уведать, а болей пытать Кочубея опаслись, чтоб прежде времени не

издох, понеже зело дряхл и стар и после того был едва не при смерти, и писано нам уже из Поречья, что зело оный там болен был, и если б

его паки пытать, то чаем, чтоб конечно издох и опасно чтоб от того не

произошло какое сумнение в народе>. (Государственный архив.

Кабинетские дела. Отделение II. Кн. № 8.) 2 Отче Иване! Якаж московьска нужка солодка! купим ее жинкам на

гостинец! – Богдай тебе, Петре, побила лиха година, хиба трохи тоби

спину исписали! – отвечал Святайло>. (Бантыш-Каменский. История

Малой России. Т. 3. Примечание 3. С. 37.) 627

что им ни получалось, тратилось на домашние расходы1. Свое

показание Кочубей подписал очень оригинально: <Окаянный проступ-

ца и згубца дому и детей своих>. После такого заявления никто из

производивших следствие не сомневался в том, что этот новый

донос на Мазепу был так же ложен, как и прежние.

Головкину очень хотелось достать миргородского полковника, и он роптал на гетмана, что тот, несмотря на неоднократные

требования, не хочет прислать Апостола к делу. Мазепа, желая во

что бы то ни стало спасти Апостола, доказывал, что наносить

бесчестие такому лицу, как полковник Апостол, – нельзя, и

обещал приняться за него только тогда, когда будут доставлены к

нему главные доносчики2.

Наконец Кочубея и Искру, измученных пытками, отправили

в оковах в Смоленск, а 13 июня повезли их водным путем по

Днепру в Киев для отдачи гетману на казнь. Несчастных

провожал стольник ВельяминовЗернов в сопровождении роты солдат

и достиг Киева 29 числа того же месяца. Он поместил

преступников в новой Печерской крепости, сдавши их по наказу князю

Дмитрию Михайловичу Голицыну, а к Мазепе, находившемуся с

обозом под Белою Церковью, отправил гонца с известием.

Донос Кочубея наделал Мазепе много страха; он чувствовал, что

если Кочубей не в силах будет представить правительству явных

доводов измены гетмана, то всетаки скажет кое-что такое, что будет

1 <…А що многие особы розумеют быти у мене великие скарбы, то тое

кладут речь мне тесную, не розсуждаючи же мне не дали того способу, абым умел з скарбу богатитися, волов гона до Гданска не отправлялем и

горелок так достатне не робилем, абы разом тридцать абр пятдесят куф

продати, и десятка никому не продалем к пяти гуртовою продажею; а

що в селах бывало горелка вышинкуется, то все оборочалося в дворовые

расходы; треба было опрочь харчей и напитков себе и на детки суконки

и чоботки и иншие охендоженья купити и челядь одевати и плату давати

а и духовным особам, як чужеземским так и тутешним по прошению и

по зможности подлуг моей мелкой особы в милостыню давалося больше

твердою нежели мелкою монетою. Бывало теж тое по многу, же когда

бывало человек який знакомитый талерем и другим поклониться, то и не

принималем, назад отдавалем. А що убогим бедным чеховою давалося, нехай тое не будет в лицемерие, и на будованье килких церквей, дере-

вяных що выложилося, того грех споминати але по приказу докладаю…>

(Чтения… 1859 г. Т. 1. С. 142.)

2 < ..До обличения миргородского полковника очною ставкою тут при

войске без явственных доводов жестоко и ревностно поступать, приниматься за него и обезчесчивать его опасно, ибо он человек заслуженный

и от всех полковников старейший, имеючий повагу и любовь у всего

войска, до того с генералными особами як и с полковниками сприяте-

лился, понеже Ломиковский обозный и Чуйкевич судья и прилуцкий

полковник близкие ему по сынах своих и по его миргородского

полковника дочерях сваты, лубенский – дядя, нежинский – швакгер, и другие

с ним близки. Надобно подождать, пока привезут Кочубея и Искру: тогда

за него примемся>. (Государственный архив. Письма Мазепы.) 628

на самом деле правдою и может подтвердиться показаниями других, если царь вздумает вести это дело пошире. Из окружавших гетмана

старшин о его тайном замысле знал пока только один генеральный

писарь Орлик. Мазепа, по собственному опыту с Самойловичем, знал, как удобно может старшина подкопаться под гетмана, и

побаивался предательства от Орлика. <Смотри, Орлик, – говорил он

ему, – будь мне верен: сам ведаешь, в какой нахожусь я милости*

Не променяют меня на тебя. Ты убог, я богат, а Москва гроши

любит. Мне ничего не будет, а ты погибнешь!>

Опасения Мазепы не были напрасны. У Орлика, как он сам

после сознавался, шевелилось искушение сделать донос на своего

гетмана. Но он заглушил в себе это искушение: совесть воспрещала

ему покуситься на своего господина и благодетеля, которому он

присягнул в верности, тогда как для царя он был совсем чужой -

иноземец, пришелец, и даже не произносил царю присяги на

верность. Перед ним являлся жалкий образ Мокриевича, который

предал Демка Многогрешного, а после, по воле Самойловича, вместо

ожидаемой награды, лишился писарского уряда, подвергся

изгнанию и во всю остальную жизнь терпел поношение от мирских и

духовных особ. <Устрашала меня, – говорит он, – страшная, нигде

в свете не бывалая суровость великороссийских порядков, где

многие невинные могут погибать и где доносчику дается первый кнут; у меня же в руках не было и письменных доводов>.

В то время, как Мазепе не удалось поймать Кочубея и Искру, когда они успели ускользнуть и пробраться к верховному

правительству, страх до того одолел Мазепу, что он раскаивался в своем

замысле и говорил, что оставит его^. Тогда Мазепа, как кажется, на некоторое время прервал свои тайные сношения с царскими

неприятелями; по крайней мере, о них от первой половины 1708

года не сохранилось сведений. Немудрено, что гетман был

недоволен и теми, с которыми вел эти сношения, так как ему стало

известно, что между поляками распространялись уже слухи о его

склонности передаться на шведскую сторону. Эти слухи исходили

от самого Станислава, и был большой повод порицать последнего

за недостаток скрытности. Но раскаяние Мазепы скоро прошло, когда он, с одной стороны, получал от Головкина и от самого

царя милостивые обнадеживания, что клеветникам не будет дано

веры, а с другой – между своими старшинами замечал такое

настроение, которое могло ободрить его замыслы. Еще он не

открывал тайны никому, кроме Орлика, а уже обозный Ломиковский

и полковники: прилуцкий Горленко, миргородский Апостол и лу-

бенский Зеленский в разговорах с ним стали скорбеть о нару-

1 <…Виделем его Мазепу великою боязнию одержимого и в словах

кающегося того своего начинания>. (Письмо Орлика.) 629

шении москалями войсковых прав и заявлять желание

воспользоваться текущими военными обстоятельствами, чтоб утвердить

целость козачества и полную независимость всей Украины; выходило, что они сами предлагали то, что уже давно обдумывал

Мазепа. Но гетман не только с первого раза им не поддавался, а, испытывая искренность их, спорил с ними, доводил их до того, что они горячились и уверяли в своем доброжелательстве, в

готовности не отступать от своего вождя и региментаря в случае

самого наибольшего несчастия; и довел их Мазепа до того, что

они стали принуждать его сойтись со шведами, твердя, что

надобно ему промышлять о пользе всего края. Тогда Мазепа мало-

помалу стал показывать вид, будто начинает колебаться и

поддается их доводам и обещаниям, и они, обрадовавшись, просили

дать им клятвенное обещание в верности, а они дадут ему

подобное от себя. <Напишите сами, – сказал Мазепа, – как знаете, а я буду поступать, как вы велите>. Обозный Ломиковский

написал и подал Мазепе вместе с другими’ единомышленниками.

Мазепа взял написанное, держал у себя, кое-что исправил, потом

позвал всех к себе. Подали крест и Евангелие. Сначала они

целовали то и другое и произнесли присягу, потом также присягнул

и он перед всеми. В этой присяге положили, по соображению

обстоятельств, передаться на сторону Карла и Станислава и

помогать им против московского царя с тем, чтобы при заключении

мира Украина была признана вполне независимою страною. И

так выходило, будто все это дело исходит от старшин, которые к

нему понуждают гетмана, тогда как, собственно, старшины, сами

того не зная, исполняли давнее предрешенное желание своего

гетмана и были его слепыми орудиями. Вот в силу такого согласия

со старшинами гетман так упорно отстаивал миргородского

полковника, запутавшегося в кочубеевское дело.

После обоюдной присяги, данной гетманом четырем лицам и

обратно последними гетману, мысль об отложении от царя стала

распространяться между другими генеральными старшинами, полковниками и войсковыми товарищами. Таким образом, сам

собою формировался заговор. Орлик говорит, что ему еще раз в

эту пору приходила в голову мысль, чрез посредство подьячего, состоявшего при войсковой канцелярии для изучения

малороссийского языка, сообщить тайно Меншикову, что по поводу доноса

Кочубея гетман находится в боязни и опасении, а между

генеральными старшинами и полковниками возникает ропот за обиды

великороссиян и за нарушения войсковых прав; по этой причине

нехудо было бы прислать от царя знатную особу, чтоб отобрать

присягу в верности царю от гетмана, от всех старшин, полковников и сотников. <Этим способом, – говорит Орлик, – я

намеревался прервать Мазепины замыслы, отвратить от них старшин

630

и между тем исполнить это без повреждения своей совести и

присяги>. Нам непонятно, что, собственно, могло произвести

хорошего это намерение Орлика. Если Мазепа и его соумышленники

уже твердо задумали сделать крутой поворот в таком политическом

деле, то едва ли остановила бы их эта присяга, тем более, когда

гетман, уже при самом своем избрании, был связан ею. Орлик

далее говорит, что, когда пришло известие о том, что Кочубея и

Искру пришлют к гетману для казни, он оставил свое намерение

делать сообщение Меншикову, памятуя совет латинского поэта -

научаться осторожности из чужой беды1.

Тогда как Мазепа вел у себя дело так, будто не он

малороссиян, а малороссияне его увлекают отступать от царя ради

независимости Украины, – его тайный агент, старшинам, как

видно, неизвестный, низложенный болгарский архиерей, переезжавший от Мазепы к царским неприятелям и обратно от

них к Мазепе, заключил по воле Мазепы тайный договор с Карлом

и Станиславом. С первым условия были временные и касались

только военных действий. Мазепа просил Карла вступить в

Украину с своим победоносным войском и освободить Козаков от

московской тирании. В этих видах он обязывался передать шведам

для зимних квартир укрепленные места в Северщине: Стародуб, Мглин, Новгород-Северск и другие города, причислявшиеся

прежде к Великому княжеству Литовскому. Гетман обязывался

доставлять из Украины провиант для расставленных там шведских

войск. Кроме того, он обещал склонить на сторону шведов донских

Козаков, которые так же, как и малороссийские, недовольны царем

за стеснение их войсковых прав и вольностей. Наконец, Мазепа

обещал употребить все старание, чтобы склонить к союзу со

шведами против московского царя калмыцкого хана Аюку со всеми

подчиненными ему калмыцкими полчищами. Карл, тем временем, с остальным шведским войском направится на Москву, а между

тем из Финляндии пойдет с иными шведскими силами генерал

Либекер, завоюет и разрушит Петербург и проникнет в земли

новгородскую и псковскую. Таким образом, царь московский, стесненный с разных сторон, должен будет, покинувши свою

столицу, удалиться к северной части Волги, где край не так

плодороден, как лежащие на юг от Москвы области. Русские войска

уже доказали на опыте, что не могут устоять в открытом поле

против храброго шведского войска, и шведский король может

надеяться предписать своему врагу законы, а московский царь

должен будет или отдаться на волю победителя, после того как увидит

свое войско разбежавшимся во все стороны, или же с остатками

своих военных сил погибать от голода и лишений всякого рода.

* Felix quem faciunt aliena percula cautum (Письмо Орлика.) 631

Go Станиславом, находившимся вместе с Карлом, было

заключено еще такое условие. Вся Украина с Северским

княжеством, с Черниговом и Киевом, а также и Смоленск присоединялись

к польской Речи Посполитой, а Мазепе, в вознаграждение за

такую услугу, обещан был титул княжеский и предоставлялись ему

во владение воеводства Полоцкое и Витебское на таких правах, на каких владел герцог курляндский подвластным ему краем.

Заранее предполагался день, когда Мазепа созовет своих

полковников, объявит им договор и постарается уговорить их добровольно

принять его, так как этот договор дает им средства возвратить

себе прежнюю вольность, от которой москали оставили им одну

тень1 mer Severien, Kiow, Tchernikow und Smolensko wieder unter polnischer Herschaft kommen und der Krone einverleibt werden, dahingegen verprach man dem Mazeppa zu seiner Vergeltung den Titul eines Frten beizulegen auch ihm die Woiewodschaften Witersk und Polotzk auf die Art, wie der Herzog von Curland sein Land, besetef zu berlassen, endlich ward ein Tag anberaumet, an welchem Mazeppa seine Obristen zusammen ruffen ihnen diesen Vergleich vortrfgen und sie von freien Stcken darein zu willigen bereden solte, welches letzere desto eher zu vermuhten stnde, wann er, ihnen die umwiedersprechlichen Vortheile vorstelle, so sie daraus zu gewarten hatten, in dem sie ihre vorige Freiheit wieder erlangten, wovon die Moscowiter ihnen nichts als deu Schatten brig gelassen> (Лдлерфельд

немецкий перевод, изд. 1742 г. Ч 3. С. 236.).

В истории Карла XII, составленной Фрикселем, который

пользовался делами в шведском государственном архиве, говорится, что Мазепа был склонен на сторону Станислава преимущественно

иезуитами, которым он поддался, потому что с юности был

привязан к римской церкви, и хотя впоследствии из видов казался

православным, но на самом деле он только притворялся и внут-

ренно не терпел православного исповедания. Подобное качество в

Мазепе признается в манифестах царя Петра и в универсалах

гетмана Скоропадского, где обличают Мазепу в намерении отдать

Польше Малую Россию с целью ввести римскую веру и унию.

Такое же намерение приписывается Мазепе в истории Петра

Великого до Полтавской битвы Феофана Прокоповича. В договорах, сообщенных Адлерфельдом, современником, близким к Карлу и

много раз видевшим Мазепу, о вере нет ничего.

Само собою разумеется, что Мазепа такого договора, заключенного польским королем, не мог объявлять никому из старшин: он хорошо знал, что никто из малороссиян не захотел бы