Текст книги "Руина, Мазепа, Мазепинцы"

Автор книги: Николай Костомаров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 68 страниц)

и в 1693 году был, вместе со своим братом Лукою, схвачен в

малороссийском городе Воронеже тамошним сотником и отправлен в

Батурин. Царским указом от 2 июня велено было казнить его смертью.

Мазепа, неумолимый к таким врагам, которых опасался, зная, что

за ними есть в Москве протекция, склонен был показывать

великодушие к врагам неважным и малосильным. Он ходатайствовал о

милосердии Чаленку. <Сам я человек грешный, – писал он, – и

верю, что Господь наипаче прощает грехи тем, которые прощают

другим причиненные им досады>. Московское правительство

отозвалось, что опасно оставлять в живых таких, которые могут

убежать в польскую сторону или пристать к врагам в случае

неприятельского вторжения. В Москве .какой-то малороссиянин

Порваницкий распространял о гетмане худые слухи, и хотя, когда

его схватили, он под пыткою показал, что болтал в пьяном виде, однако его отправили в Батурин для совершения над ним казни.

Недавно ехДе московское правительство возмущено было

пасквилем в подметном письме> поднятом великорусским ратным

человеком. Вскоре, в 1691 году, явился в Киеве другой пасквиль на

гетмана. Его принесла в киевский Фроловский девичий монастырь

неизвестная монахиня из польских владений. В этом новом

пасквиле говорилось почти то же,’ что и в прежнем: что Мазепа некогда

продавал бусурманам христиан в рабство, что, достигши

гетманского сана, злоумышлял, вместе с князем Голицыным, на жизнь

царя Петра, что у него есть тайная мысль отдать Малороссию

Польше, с целью истребления православных церквей и православной

веры, и что, подготовляясь к этому исподволь, он покупает для

сестры своей маетности в польских владениях. Митрополит при трех

игуменах допрашивал игуменью Фроловского монастырями сестер

и, не доискавшись, кто такая была неизвестная монахиня, доставившая в монастырь письмо, отправил их в Батурин. Гетман также

ничего от них не допросился и поручил матери своей, игуменье

киевского Печерского девичьего монастыря Магдалине, произвести

каким-нибудь путем дознание – кто такая была эта неизвестная

монахиня. Мать Мазепы отправила доверенную монахиню Липниц-

кую в Полонский девичий монастырь, находившийся в польском

владении. Липницкая проведала, что то была уставщица того же

монастыря и что еще прежде она сообщила своей игуменье, будто

нашла это письмо на дороге в верхнем городе Киеве против двора

воеводского и отнесла во Фроловский монастырь без намерения

вредить гетману. Уставщица, снова спрошенная в присутствии Лип-

ницкой, во всем заперлась. Этот пасквиль не мог повредить

гетману, как и прежний, но Мазепа немало тревожился такими

выходками против себя и так изъяснялся в своих отписках в при-

15 Заказ 785 449

каз, обращенных к лицу государей: <Истинно радетельная служба

моя не точию в нерадетельство, но и в злое клятвопреступничество

превращается. Тяжко уязвлен есмь непрестанными болезнями, сокрушилось и иссохлось сердце мое.’ Идеже бы мне без таковых на-

праснств и козней свободным разумишком мыслити и простирати

начинания о належащих в предбудущие времена службах и

радениях, которые бы к угождению вам и к охранению вольностей

православного российского народа належали, тут утесняет мя всегда

скорбь, печаль, плачь и воздыхание, отчего неточию плоть моя не-

моществует, но и малый разумишко мой пришел в притупление и

дух мой едва держится во мне>.

Московское правительство не только угождало гетману, показывая недоверие ко всем обвинениям, так обильно сыпавшимся

против него, но оказывало милости родным его и всем, за кого

он ходатайствовал. Сестра гетмана, о которой шла речь в

подметном письме, была прежде замужем за Обидовским: от этого

ее брака был сын, служивший при Мазепе в козачестве, сделанный впоследствии нежинским полковником и по ходатайству

дядюшки-гетмана пожалованный вотчинами. Эта сестра гетмана, после смерти первого мужа, вышла вторично замуж за некоего

Витуславского, от которого имела дочь Марианну, потом в третий

раз вышла за поляка Войнаровского, от которого имела сына уже

подростка, по имени Андрея, любимца гетмана. Между нею и ее

третьим мужем произошел разлад, и она приехала в Киев к своей

матери, игуменье Магдалине. Игуменья тотчас представила ее

царскому киевскому воеводе князю Ромодановскому и тогда писала

к своему сыну-гетману: <Теперь-то пристойно врагов наших

обличить, зачем лают они, будто мать твоя высылает сестре твоей

в Польшу казну, а сестра твоя покупает там для тебя маетности.

Спросить бы сестру твою, да и челядь, хотя бы под страхом

огненной пытки, какие там такие новокупленные маетности?>

Гетман, не считая возможным ехать в Киев для

продолжительного свидания с сестрой, просил московское правительство

дозволить последней приехать к нему в Батурин. На это

последовало разрешение указом 18,декабря 1691 года. Сестра

оставалась у гетмана в Батурине до октября 1692 года, и Мазепа

испросил у московского правительства разрешение сестре своей на

беспрепятственный приезд в царские владения для свидания с

матерью-игуменьею, с братом-гетманом и сыном Обидовским. <У

меня, – замечал Мазепа, – в целом свете нет другого родства, кроме сестры,– и мы друг к другу сердечною разжигаемся

любовью; притом она исповедания восточного и желает почаще

поклоняться киевской святыне>. Впоследствии, зимою 1694 года, эта

сестра Мазепы жаловалась брату, что муж ее Войнаровский, будучи сам римско-католического исповедания, стал побуждать ее

450

изменить православию и не допускал к ней православных

духовных с требами, поэтому она не хочет жить с мужем и просит

дозволения навсегда переселиться в Киев к матери своей, игуменье

Магдалине, и принять иноческий ангельский образ. Мазепа не

решался сам разрешить ей этого, а испросил разрешения у царя

через племянника своего Обидовского; сестра его приехала в Киев

с двумя падчерицами, дочерьми Войнаровского от первого брака.

Спустя недолго ‘после того Мазепа сообщал, что Войнаровский из

польских краев требовал возвращения к себе жены своей, но она

скончалась в киевском монастыре. -

По ходатайству гетмана избранный новый митрополит

киевский, Варлаам Ясинский, получил право именоваться экзархом

московского патриархата и подтверждение прежних грамот

Софийскому митрополитскому собору на маетности. Место

архимандрита печерского после Ясинского заступил бывший

генеральный судья Вуехович. Бессемейный и безродный, он, чувствуя уже

подходящую старость, счел за лучшее искать пристанища в

стенах святой обители и, пользуясь своим званием генерального

старшины, без всякого полагаемого монастырскими уставами искуса, оставив свой судейский стол, прямо стал высокопреподобным

отцом, а гетман, по его пострижении, исходатайствовал оставление

за нихм его прежних маетностей. При этом гетман не обошелся

без того, чтоб и себя выставить. <Не хочу, – писал он, -

поступать так, как, бывало, поступал прежний гетман в таких

случаях, что себе все забирал>.

По ходатайству гетмана получили жалованные грамоты на

монастырские владения: игумен Киево-Николаевского монастыря

Иоасаф Кроковский, Межигорского монастыря игумен Иродион

Журавский, которому подтверждены были ставропигиальные

грамоты1 греческих патриархов, Братского монастыря ректор

Гавриил и больничного монастыря при Печерской лавре игумен Иезе-

кииль; им посланы были богослужебные одежды, утварь и

обычная царская милостыня, а киевского девичьего Михайловского

монастыря игуменья Агафия получила жалованную грамоту на

деревню с землями, садами и прудами. Выпрашивая от

московского правительства милости монастырям, гетман перед тем

воздвигал на собственный счет храмы в этих же монастырях. В 1690

году построена была его иждивением соборная церковь в

Николаевском монастыре, а в 1693 году воздвигнута Богоявленская

каменная церковь в Братском монастыре и сооружен старый

каменный академический корпус.

1 Документы, подтверждающие непосредственную подчиненность

монастырей патриарху.

15* 451

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Охлаждение между польским и московским дворами, -

Опасение мира Польши с Крымом. – Народные

бедствия в Украине. – Бегство народа в Сечу. – Смуты в

Сече. – Петрик. – Его явление в Сече. – Его письма

к жене и Кочубею. – Мятежные затеи. – Бегство

Петрика в Кизикермень и в Крым. – Возмутительные

воззвания к запорожцам. – Договор татар с запорожцами

у Каменного Затона. – Возмутительный универсал

Петрика к малороссийскому народу. – Неудачи. – Бегство

татар и Петрика. – Стан Петрика у Перекопа. – Новые

неудачные попытки. – Приступ к Полтаве. – Бегство

из-под Полтавы. – Колебание в Запорожской Сече. -

Меры относительно владельцев и арендарей. – Военные

походы козацких отрядов в дикие поля.

Дружба и союз России с Польшею, состряпанные

искусственно, сшитые на живую нитку, видимо, распадались. Это показывали

и загадочные подсылки к малороссийскому гетману, и принятие в

Варшаве по секрету запорожских посланцев, и более всего

сношения короля польского с ханом, открытые русским резидентом и

подтверждаемые Мазепою, узнавшим о них через своих соглядатаев. В

Запорожской Сече постоянно боролись две партии: одна, всегда

недовольная московским правительством, – хотела примирения и

союза с Крымом, находя в таком союзе возможность получать выгоды

от добывания соли и рыбы в крымских владениях; другая -

склонялась к повиновению царям московским главным образом ради

того, чтобы получать каждогодно царское жалованье. Осенью 1690

года последняя партия взяла верх. 17 сентября царский стольник

Чубаров с двумя посланцами от гетмана привез в Сечу царское

жалованье и царскую милостивую грамоту, в которой убеждали

запорожцев не мириться с татарами, царскими врагами и, напротив, быть готовыми к войне против них. С особым торжеством принимал

желанных гостей кошевой атаман Гусак, одетый по-праздничному, в кармазинный кафтан, подбитый соболями, со знаком своего

атаманства – оправленной золотом и камнями <камышиною> в руке, 452

в сопровождении всей сечевой атамании и товариства, также <цвет-

но и стройно> разодетого. Гремели пушечные и ружейные

выстрелы, били в литавры. Во всеуслышание прочитана была царская

грамота, розданы были всем товарищам по росписи присланные

царские подарки -. меха, сукна и ткани. Тогда запорожские

товарищи произносили такие слова: <Пора нам, наконец, Бога бояться, пора перестать гневить христианских государей и тешить бусур-

ман>. Мазепа, извещая об этом приказ, придавал этим словам

значение обращения запорожцев на правый путь, советовал посылать

скорее к запорожцам великороссийские ратные силы и заняться

укреплением южных городов Русской державы.

Но скоро гетману пришлось не хвалить запорожцев, а делать им

выговоры. Запорожцам хотелось скорее воевать против татар, чтобы

с войны получать добычу и таким образом – в мире ли чрез

посредство безопасных промыслов, или в войне через добычу, – а

всетаки не оставаться без выгод на счет своих бусурманских

соседей. Они послали спросить гетмана: когда же прикажут

выступать им в поход. Гетман отвечал, что делать такие вопросы

непристойно, а надобно с терпением ждать царского указа; иначе, если

такие намерения несвоевременно разглашать, неприятель узнает и

станет принимать свои меры. Во все лето 1691 года хотя и

происходило несколько отдельных стычек с татарскими загонами*, но

они были неважны и неудачны, а зимой приходили угрожающие

вести, что крымский хан выслал на Подол с ордою какого-то козака

Стецика, именовавшего себя гетманом козацким с бусурманской

стороны, и, сверх того, другая орда еще в большем “размере

готовится идти в малороссийские города. Тогда в Сече опять пробудились

и зашевелились буйные инстинкты, враждебные московскому

правительству и склонные к тому, чтобы пристать к татарам. Кошевой

Гусак с трудом усмирил в Сече междоусобие и казнил зачинщиков, но зато навлек на себя ропот. Тут в это время в Сечь накоплялся

удалый сброд из Украины, распространявший неудовольствие и

против великоросских властей, и против гетманского управления.

Было в Украине разом несколько причин, возбуждавших волнение

в поспольстве. Выше было указано, какое множество жалованных

грамот на маетности исходатайствовал гетман в Москве разным

старшинам, генеральным и полковым и войсковым товарищам. Во

все эти маетности были посланы гетманские универсалы, возлагавшие на посполитых жителей этих маетностей обязанность

повиноваться своим новым владельцам. Но в Малороссии между козачест-

вом и поспольством не установилась еще строгая разделительная

сословная черта. Кодаки пополнялись из поспольства по

распоряжению гетманского правительства, а во время войн, когда нужно

1 Отрядами.

453

было поболее военной силы, посполитые самовольно шли на войну, потом уже оставались козаками и признавались в этом звании. Так

было, как мы знаем, в последние два крымских похода. Со времен

Богдана Хмельницкого козацкие правители старались не допускать

такого окозачения всего народа и строго хотели отделять законно

приобревших козацкое звание от посполитых, или, как выражались

тогда в Малороссии, Козаков от мужиков. Московское

правительство, по представлениям гетманов, также признавало справедливым

соблюдать это отличие; чтобы не допускать составления

самовольных козацких ватаг из поспольства, учреждены были компанейцы1.

Но когда распространилось и умножилось так называемое охотное

войско, содержимое на счет войскового скарба особо от городовых

Козаков, то поспольству открывался новый путь вступать в козаче-

ство. Охотные набирались отовсюду и посполитые могли

записываться в число их. Но то были случаи, когда поступление в козаки

посполитых было не противно правительству. Такие случаи

представлялись нечасто, а весь народ вообще не знал и не хотел знать

разделения Козаков от мужиков. Мужикам хотелось быть одинаково

вольными козаками. Таков был народный взгляд, который, однако, должен был склоняться перед другим правительственным взглядом.

Понятно, что поспольству, жившему в маетностях, жалованных

знатным лицам, не по сердцу было повиноваться новым господам.

Те, которые были поотважнее, убегали из этих маетностей в Сечу.

Но к этому присоединились разом народные бедствия, усилившие волнения в народе. В 1690 году свирепствовала моровая

болезнь, зацепившая Запорожье и южную часть Полтавского полка и

во всех остальных полках наводившая на народ оторопь ожидания.

В тот же год летом на малороссийский край было нашествие

саранчи. Она появилась с юга 9 августа и прошла всю Украину до Ста-

родуба, опустошила весь хлеб на полях и произвела ужасную

дороговизну; осмачка (полчетверти2) ржи-и овса продавалась по три

золотых, что считалось в то время,очень высокою ценой. Множество

дохлой саранчи производило смрад; скот поедал ее с травою, заболевал, и даже говядина пропахивала саранчою. Некоторым в страхе

казалось, что у саранчи на одном крыле можно было разобрать

начертанное слово <гнев>, а на другом крыле слово <Божий>. Затем по

многим местам Украины начались пожары. Неудивительно/что

воображение народа, уже болезненное, стало приписывать эти

пожары поджигателям, подсылаемым ляхами, заклятыми врагами

малороссийского народа. Рассказывали, что хватаемые были

лазутчиками, которые сознались, что отправлены польским прави-

1 Казаки наемных конных войсковых частей – компанейских полков.

2 В конце XVII в. казенная четверть (две осьмины) равна восьми пудам.

Здесь – осмачка (осмина), т. е. четыре пуда зерна.

454

тельством производить поджоги в малороссийских городах. Трудно

определить, в какой степени была тут какая-нибудь доля правды: при пытках, которые в том веке неизбежно употреблялись, люди

легко могли наговаривать на себя все, что им прикажут, а народ

склонен был сочинять рассказы, объяснявшие постигшие их

бедствия. От всех таких-то причин накоплялось в Сече много

украинского народа, недовольного положением дел на своей родине. Эти

беглецы говорили, будто у москалей есть намерение выселять людей

из Гетманщины на слободы, а с правого берега Днепра перегонять

расселявшихся там жителей на левый берег, как уже делалось при

Самойловиче; они кричали, что в Гетманщине завелось панство, что

цари, по просьбе гетмана и старшин, отдают народ панам в неволю, жаловались на аренды, которые стесняли свободные промыслы

народа и давали возможность немногим обогащаться в ущерб бедного

люда.

В таком беспокойном состоянии умов застал Запорожье 1692

год, и тут наступила новая, и более бурная смута, наделавшая в

течение нескольких лет немало кутерьмы и на Запорожье, и во

всей Гетманщине. После праздника Крещения привезли из

Москвы в Батурин царские дары гетману, генеральным старшинам

и козацким полковникам. Некоторые из полковников находились

лично в Батурине и там получили царское жалованье, приходившееся на их долю, а тем, которые были тогда в своих полках, гетман отправлял царские дары с нарочными посланцами. В числе

отсутствовавших был полтавский полковник Федор Жученко. К

нему на всеедной неделе послан был с этою целью войсковой

канцелярист Петр Иванович, по-малороссийски Петро Иваненко, носивший кличку Петрик; в старой песне ему дается прозвище

Петричевский. Сделавши свое дело и получивши от полковника

Жученко благодарственное письмо к гетману, Петрик, вместо того

чтобы возвращаться в Батурин, объявил, что поедет в. Новый Сан-

жаров для посещения там своих родных. Это было уже при

наступлении великого поста. Выехавши из Полтавы, Петрик

переправился через Ворсклу в степь, покинул свои санки под стогом

сена, а сам со служителями сел верхом на лошадей; они

поскакали в Сечь Запорожскую. Скоро после того пришло к гетману

известие через переволочинского <дозорцу> Рутковского, что

Петрик, приютившись в Запорожье, настраивает на мятежнические

затеи Козаков и самого кошевого. Петрик уверял запорожцев, что

если пригласить татар и с ними войти в Украину, то весь

тамошний народ поднимется, гетман улепетнет в Москву, а бедные

люди все пристанут к запорожцам и передушат панов своих, которым цари надавали вольностей. Передавая гетману такие речи, произносимые возмутителем в Сече, сообщали, что когда кошевой

трезв, то говорит ему: <Полно тебе, Петр, врать>, но чуть подопьет>

455

так и сам несет много непристойного, а степенные и

благонамеренные люди принуждены только молчать.

День ото дня в Сече поднималось значение Петрика. Живя там, он написал письма к Кочубею и к своей жене. Первого извещал он, что убежал в Сечу от бесстыдной ярости жены своей, которая не

только злословила его, но и посягала на его жизнь; он нашел приют

себе в Сече Запорожской, которая издавна была всем обидимым

исконное прибежище и заступление. <Лучше мне, – выражался он

в письме своем, – есть соломаху здесь с добрыми молодцами, чем

жить беспрестанно в страхе внезапного прекращения живота

моего>. В письме к жене он выражался так: <Ганно! ты как хотела, так

и учинила! Не описываю твоих непристойных и злотворных

поступков. Сама ты ведаешь, что делала. Если тебе лучше будет без

меня, то забудешь меня. Живи, богатей, прохлаждайся, а я собе

хоть соломаху естиму, да не буду опасаться за свое здоровье.

Пришли мне зеленый кафтан, котел, треног и путо ременное, а хлопство

мое (прислуга), что там осталось, пусть будет в целости. Марта 2.

Твой желательный муж>.

Гетман, узнавши, что Петрик волнует запорожцев, писал

кошевому, что этот человек, бывши войсковым канцеляристом, украл из

канцелярии важные бумаги и скрылся в Сече. Гетман просил

выдать его как вора и плута. На раде, созванной по этому поводу, разделились голоса: нашлись такие товарищи, что хотели поступить

в угоду гетману, но другие, и сам кошевой, заступились за Петрика.

Кошевой атаман Гусак говорил: <Если мы Петра Ивановича

выдадим, то к нам в Сечу никто ходить не станет, а у нас спокон века

так ведется, что всем приход вольный>. Защитники Петрика взяли

верх, и он не только остался в Сече, но еще избран был кошевым

писарем. Тогда успел он многих соблазнить уверениями, что, при-

шедши в Украину, все они станут ходить в кармазинах, что сам

гетман требует его выдачи только оттого, что боится москалей, которые находятся около него и наблюдают за ним, а на самом деле

гетман склонен к нему, Петрику. Еще более вероятным показалось

сечевикам, что Кочубей, как уверял Петрик, ему покровительствует.

Но Запорожье издавна отличалось непостоянством: легко и

нежданно могла взять верх противная партия, которая уже на раде

соглашалась выдать Петрика. Притом Петрик в своих видах не

мог опираться на содействие одних запорожцев, приходилось

искать еще какой-нибудь иноземной помощи. Петрик недолго

оставался в Сече и в том же 1692 году после Юрьева дня ушел вместе

с запорожцем Василием Бузским в Кизикермень1, ни у кого не

спрашиваясь, хотя кошевой атаман и знал, куда он уходит. За

Петриком последовало сечевиков человек шестьдесят, которых он

1 Ныне Берислав, заштатный город Херсонской губ.

456

успел уже настроить. Кроме их, в Сече было довольно так

называемой <сиромы> (оборвышей), готовой пристать к Петрику, как только он появится с каким-нибудь признаком успеха, потому

что эту <сирому> очень соблазняла возможность пограбить арен-

дарей и богатых панов <кармазинников>.

В Кизикермене Петрик разглашал, будто послан Кочубеем, генеральным писарем, который, будучи враг Мазепе, хочет свергнуть

его с гетманства и сам стать гетманом. Через три дня после побега

Петрика из Сечи явился туда козак с письмом Петрика к кошевому

атаману и ко всей запорожской братии: Петрик благодарил за хлеб

за соль, извещал, что идет немедленно поднимать орду на Москов-

” ское государство и скоро прибудет со вспомогательными

татарскими силами за тем, чтобы начать дело освобождения Украины.

Петрик перешел в Крым. Сперва Петрик заметил у татарских

мурз мало охоты подавать помощь запорожцам. Только несколько

мурз показали к его делу сочувствие. Зато при их содействии

Петрик добился ласкового приема у хана и объявил, будто Сечь

Запорожская поручила ему вступить с крымским юртом в мирный

союз против Московского государства. Петрик уверял хана, будто

все украинские города только и ожидают прихода хана с его

ордынскими силами, чтобы восстать против ненавистных

москалей. Тут пришли в Крым к Петрику четыре козака, и Петрик

уверял хана, что эти козаки прибыли от всех жителей

малороссийских просить крымской помощи против москалей.

В то время, когда Петрик явился в Крым, хан был озлоблен

против Москвы. Недавно перед тем ездил по поручению гетмана в

Крым гетманский гонец, черниговец Пантелеймон Радич, проведать, есть ли со стороны татарской желание начать мирные

переговоры с Россией. Хан Саадет-Гирей по этому поводу послал гонца

в Москву проведать: какого рода были бы с царской стороны

желательные условия примирения. Московское правительство вслед за

тем отправило в Крым подьячего Василия Айтемирова с проектом

условий мирного договора. Но эти условия не по вкусу приходились

крымцам. Русские хотели, чтобы при размене пленных соблюдено

было совершенное равенство, и русские пленные из Крыма, как и

крымские из России, были бы отпущены без всякого окупа. Татары

отвечали: <Ваших московских и козацких людей в полону у нас

тысяч сто, а наших у вас каких-нибудь тысячи две, много три…

Как же можно освобождать нам ваших без окупа? Издавна велось, что при размене пленных присылали из Москвы разменную казну

за ваш полон. Наш хан и весь крымский юрт готовы с вами

мириться, но готовы и биться: за казну все станем, как один человек.

Татарин за добычу воюет оттого, что у него всего пожитку что два

коня, а третья своя душа>. Попытки к устройству примирения

повели только к большему озлоблению, и даж? московский гонец, при-

457

возивший проект мирных условий, подвергался оскорблениям. Тут, как нельзя кстати, к хану обратился Петрик с предложением

воевать вместе с татарами против москалей.

18 мая Петрик писал в Сечу, что заключил с ханом договор, которым, как он надеялся, запорожцы будут довольны. По этому

договору со стороны ханга дозволялось запорожцам невозбранно

отправлять свои рыбные и соляные промыслы по обоим берегам

днепровского низовья и по рекам, впадающим в Днепр, как это

бывало при Богдане Хмельницком. Кто захочет идти на такие

промыслы, тот должен испросить позволения у кошевого атамана

и тогда смело может отправляться, не опасаясь никаких

беспокойств от татар ни на суше, ни на воде. <А кто, – прибавил

Петрик, – захочет идти с нами для отобрания милой отчизны

нашей от московской власти, тот пусть готовится к походу и пусть

знает, что хан с черкесами и с частью орды сам двине-гся из

Перекопа на немцев, а нам в помощь оставляет ясновельможного

салтана Калгу со всеми ордами крымскими, черкесскими и

ногайскими, которым дано уже повеление собираться в поход>.

В Сече между тем произошла перемена. Гусака сменили; вместо

него кошевым атаманом избран был некто Федькб. При этом новом

кошевом Петрик написал к запорожцам новое послание от 27 мая, извещал, что уже все орды двинулись в путь с Калгою, и приглашал

кошевого с товариством встречать союзников у Каменного Затона1, с тем чтоб утвердить по своему усмотрению постановленный им с

татарами договор. 22 июня Петрик прислал третье послание к

запорожцам, и притом очень пространное: в нем излагал он цель

своего предприятия и надежды на его осуществление. Он вспоминал, что когда прибыл из Батурина в Сечь, то говорил уже добрым

молодцам, в каком печальном состоянии находится малороссийский

край, приводимый к упадку соседними монархами.

<Неудивительно, – рассуждал теперь Петрик в письме своем, – что так

поступает польский король: мы были когда-то его подданными, с Божиею

помощью при Богдане Хмельницком отбились от подданства его

власти и так много вреда ему наделали, что он до сих пор не

оправится. Неудивительно, если крымский хан с нами враждует: мы из

давних времен причиняли вред Крымскому государству и теперь

всегда чиним. Но дивны поступки московских царей: не мечом они

нас приобрели, а предки наши добровольно им поддались ради

христианской веры. Переселивши с правой стороны Днепра на левую

наших жителей, москали обсадились нашими людьми от всяких

неприятелей, так что откуда бы неприятели ни пришли, – будут

прежде жечь наши городы и села, наших жителей забирать в полон, а Москва будет находиться от них в безопасности за нами, как за

1 Бывшая крепость на берегу Днепра, близ Сечи.

458

стеною. Этим не довольствуется Москва, а старается всех нас

обратить в своих невольников и холопов. Сперва они гетманов наших

Многогрешного йчЛоповича1, которые за нас стояли, забрали в

неволю, а потом и всех нас хотели поворотить в вечную неволю.

Нынешнему гетману допустили они раздавать городового войска

старшинам маетности, а старшины, поделившись между собой нашей

братиею, позаписывали ее себе и своим детям навеки в неволю, и

только что в плуг не запрягают! Москва дозволяет нашим

старшинам чинить подобное для того, чтоб наши люди оплошали и заму-

жичали, а москали тем временем завладели бы Днепром, Самарою

и настроили бы там своих городков! Я также вам сообщал, что

король польский, недовольный московским царем за то, что не воевал

Крыма, хотел сам, помирившись с ордою, идти на Москву и

отобрать-в свое подданство нашу Украину. А каково было бы тогда, нашей Украине? Не были ли наши братья и на кольях, и в водных

прорубях? Не принуждали ли козацких жен опаривать кипятком

детей своих, не обливали ли ляхи наших водою на морозе, не

насыпали ли им в голенища горящих угольев, не отбирали ли

жолнеры2 у наших людей их достояние. Все это вы помните, и ляхи этого

не забыли и разве не стали бы они того же чинить над нами снова!..

Во время моего нахождения в Сече я много советовал начальным

товарищам взяться за дело и не допустить нашей милой отчизны

Украины дойти до крайнего упадка. Но из ваших милостей никто

не захотел постоять за своих людей; поэтому я, как уже раз

покинувши отца, мать, жену, родных и немалое имущество, прибыл к

вам, добрым молодцам, в Запорожье, так и теперь, призвавши на

помощь Бога и Пречистую Его Матерь, христиан заступницу, принялся за дело, которое касается целости и обороны отчизны и общей

свободы: я в Кизикермене договорился о мире с беем кизикермен-

ским Камень-мурзою, а в Перекопе хан утвердил мирные статьи, чему свидетелями были и ваши посланцы Левко Сысой с

товарищами. Посылаю вам эти статьи. Прочтите их в раде: надеюсь, не

найдете ничего-зловредного отчизне!.. Но, может быть, кто-нибудь

скажет: как нам воевать своих отцов, матерей, братьев и друзей; или, быть может, скажете: где мы сами денемся, когда опустошим

свой край, кто нам даст тогда хлеба? Не дай Бог воевать свою

отчизну; ,не хороша та птица, что собственное гнездо марает, не

добрый тот пан, что собственную вотчину разоряет! Но когда захотите

помогать нам и прибудете в Каменный Затон, тогда учиним совет, куда нам с ордою обращаться, так чтобы не причинять никакой

беды нашим городам и селам. Не затем начали мы наше дело, чтобы

воевать своих людей, а затем, чтоб освободить их и себя от хищник

* Так называли Самойловича.

2 Солдаты (польск.).

459

чества москалей и панов наших. Сами вы, умные головы, рассудите

и сообразите, лучше ли быть в неволе или на воле – чужим слугою

или самому себе господином, – у москаля либо у ляха мужиком, или вольным козаком? Когда славной памяти Богдан Хмельницкий

с войском Запорожским при помощи орды выбился из лядского

подданства, разве дурно было -тогда Украине? Разве не было тогда у

Козаков золота, серебра и сукон дорогих, и табунов лошадей, и

черед рогатого скота?.. Всего было вдоволь. А как мы стали

московского царя холопами, так опустела вконец чигиринская сторона, а

у перегнанных на левую сторону Днепра наших братии не только

что не стало достояния, да и лаптей негде было взять! Большая

часть наших братии осталась в неволе в московских городах,.а

других татары каждый год в полон вместо дани забирают, о чем сами

вы знаете, как делалось прошлою зимою в полку Переяславском, а

ранее перед тем в полку Харьковском под Змиевым и на других

местах. Пусть вам, господа, будет еще и то известно, что сам

гетман, с совета всех полковников, присылал ко мне секретно человека

своего известить, что как только мы с ордами приблизимся к

Самаре, то все они от Москвы отстанут, сойдутся с нами и станут вместе

воевать Москву. Человек этот при мне, и когда, Бог даст, прийдем

в Каменный Затон, я вам покажу его! Будьте доверчивы и ничего

не опасайтесь>.

Письмо это было писано в Акмечете (нынешнем Симферополе).

На пути из Крыма к Каменному Затону, из урочища Черной

Долины, 12 июля Петрик послал еще четвертое письмо к запорожцам, убеждая всех пристать к татарам ради освобождения