Текст книги "Руина, Мазепа, Мазепинцы"

Автор книги: Николай Костомаров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 68 страниц)

новый посланец Шереметева, Чекаловский, собственно для прове-

дывания вестей. Этому посланцу наговорил Дорошенко еще более

приятных для Москвы слов. <Я почти надеюсь, – говорил он, -

что, при Божией помощи, за моим старанием не токмо что сей

бок Украины, где мы теперь живем, будет отдан под высокую

руку его царского величества, но Перемышль, Ярославль, Галич, 1 Современники уверяют, что после их освобождения поляки, по

проискам Тетери, снова хотели их посадить в заточение, и это побудило их

почти бегством убраться в Украину: прежде убежал Хмельницкий, за ним

уехал и Тукальский, и принял управление митрополиею (Л. Сам.. 50).

109

Львов, Володимир, все эти головные города княжества русского

и весь край в пределах княжества русского будут присоединены

к давней столице к богоспасаемому Киеву, и отданы под высокую

и крепкую руку его царского величества. Только я бы советовал

его царскому величеству с ханом крымским оставаться в братер-

стве, хоть он и поганин: тогда бы не только Украина вся спокойно

прожила, но из царских сопостатов никто и помыслить ничего

противного его царскому величеству не посмел бы>. И митрополит

Тукальский, с которым виделся Чекаловский, говорил ему в таком

смысле, как и гетман. Видно было, что Дорошенко с Тукальским

всегда советовались о том, в каком тоне им говорить с

прибывавшими в Чигирин московскими посланцами.

Вслед затем приехал в Переяслав из Москвы стряпчий

Василий Тяпкин. Ему поручено было склонять Дорошенка отступиться

–от союза с бусурманами и подчиниться воле московского государя.

Тяпкин отправил в Чигирин царскую грамоту, которая была

написана так, что козаки могли понять ее в смысле приглашения

поступить в подданство московскому государю. Дорошенко собрал

раду из полковников и знатных Козаков и велел писарю прочитать

письмо.. <Мы рады, – сказал гетман, – быть под

высокодержавною рукою великого государя, только бы нам гнева от

польского короля не было, а больше того боимся крымского хана: как

он узнает, что царские послы к нам ездят для умирительных дел, так пришлет орду и велит пустошить и сожигать наши городы и

места>.

<Ни за что, ни за что нельзя нам отлучиться от бусурмана>, -

кричали бывшие на раде.

Дорошенко отправил для переговоров с Тяпкиным в Переяслав

своего брата Григория и писаря Лукаша Бускевича; тогда гетман

написал к Тяпкину письмо, замечательное по упрекам, которые

делались в нем от всего козачества московскому правительству за

его поведение с самого присоединения Малороссии.

<Припомню тебе кое-что (выражался в этом письме

Дорошенко) насчет того, к чему ты хочешь склонить меня и сущих со

мною. Уже прежде другие так поступали, но не принесли никакой

пользы ни себе, ни своим подручным. Кто показал больше

усердного служения, как гетман Богдан Хмельницкий: он разумом

своим и подручными себе силами и Белую Русь и всю Литву со

стольным городом Вильною под власть великого государя отдал, и во Львов, и в Люблин царских ратных людей ввел; он и до

самого отхода своего от жизни сей верно работал царскому

величеству. Кто с тем же гетманом посоветовал города и села, паче

же стольный святый Киев со всеми мощами святых поддать не

в турецкое государство, а в христианское его царского величества, кто как не бывший при Хмельницком писарь Иван Выговский?

ПО

А какая была им благодать за то? Первому такая, что в коммиссии

под Вильною посланным от него коммиссарам московские послы

не дали с собою мест, но в поругание их привели при цесарском

после и при польских коммиссарах, и тем до смерти

Хмельницкого обидели! Второго – утвердили в Переяславле гетманом, а

потом тайными писаниями подвинули против него других

названых гетманов – Пушкаря, Безпалаго, Барабаша, Силку, и

возбудили междоусобную брань в православном войске! А в недавнем

прошлом договор с поляками постановили прямо на погибель

нашу, на части нас разодрали, и уговорились, что оба монарха

будут нас смирять, значит искоренять! Хвалитесь, что война

перестала, а какая польза из того для церкви православной? В

Витебске ни одного храма православные иметь не вольны; в Полоцке

одна была церковь и та сожжена, а другой строить не велят. То

же и в других городах, отлученных от державы его царского

величества! Вы привыкли считать нас за безумный скот, сами без

нас усоветовали какие городы оставить себе, какие уступить, тогда

как эти городы достались в?м не вашею силою, а Божиею

помощью и нашим кровным мужеством. Мы хоть и овцы, только

Христовы овцы, кровью его искупленные, а не бессловесные.

Часто слышится от ваших московских людей такое суждение: во-

лен-де король какую хочет веру иметь в своем государстве, волен

благочестивые церкви переделывать в униатские и в костелы. Да

не будет так! не даст еще Господь Бог нас в рабство! Его

королевское величество знает, что предки наши, как равные с равными

и вольные с вольными с поляками во едино тело сложились, под

единым государем, волею себе выбранным и присягою

утвержденным. А того ига, что честность твоя советуешь нам, ни отцы

наши, ни мы не обыкли носить. Честность твоя советуешь нам

отступить в подданство царского величества от державы

королевской: не являйся разорителем закона коммиссаров обоих народов.

Писано 2 генваря 1663 г.>.

В таком же смысле были и объяснения Григория Дорошенка

с Тяпкиным. Григорий Дорошенко упрекал московское

правительство, зачем не допустило козацким депутатам находиться при

совещаниях, происходивших между польскими и московскими

послами о перемирии, – зачем дозволило выбирать в

начальственные уряды неприродных Козаков; говорил, что союз с татарами

козакам нужен, чтоб их оборонять от ляхов, изъявлял страх, что

если московский государь пойдет в Киев под предлогом Богу

молиться, то станет своими войсками помогать ляхам против коза-

ков; наконец, после всего посланцы Дорошенка сказали: <Мы, все заднепровской стороны козаки, хотим быть по

первому подданству и по присяге под высокодержавною рукою его

царского величества, только чтоб у нас в городах и местечках

III

воевод и залог (гарнизоны) и всяких чинов начальников

московских не было; оставили бы за нами не нарушенными вольности

и права козацкие: гетману над всею Малою Россиею обеих сторон

Днепра быть бы одному Петру Дорошенку, поборов и всяких

податей с мещан и со всяких тяглых людей никаких не имать.

Гетману же Бруховецкому можно прожить о себе: он пожалован

превысокою совершенною честью и многими маетностями, поэтому ему уступить свое гетманство Дорошенку можно>.

Произнося такое желание, Григорий Дорошенко и Бускевич

просили не писать этих слов в официальных пунктах, .чтобы о

том преждевременно не разошлось в народе.

Тяпкин в Переяславе присмотрелся к состоянию умов в народе

и привез в Москву неутешительные сведения. На левой стороне

Днепра все более и более начинал народ любить Дорошенка. То

было время самой высшей популярности Петра Дорошенка.

Надеялись от него желанных перемен. Вообще потолкавшись между

малороссиянами, Тяпкин понял, что народ не

благожелательствовал безусловно московской власти. Больше всех городов

малороссийских узнал Тяпкин Переяслав, и о переяславцах изрек такой

приговор: <в Переяславе нет ни одного доброго человека ни из

каких чинов, все бунтовщики и лазутчики великие, ни в одном

слове верить никому нельзя>. По его мнению, обратить на

истинный путь малороссиян в то время возможно было только

присылкою многочисленного великороссийского войска. <Если бы, -

замечал Тяпкин, – в Переяславе было ратных тысячи три, а мало

что две, так малороссияне стали бы тогда страшны (т. е.

осторожны) и верны, а то царских ратных людей очень мало, да и

те босы и голодны и бегут врознь, а переяславский воевода Алек-

сеей Чириков, – человек больной и беспечный. Буде ратных

людей в Переяслав не прибавят, а прежних не накормят и не оденут, то некому будет содержать такого многолюдного города, а между

тем во всей Малой России поднимается великий мятеж>.

Положение Переяслава, как близкого к заднепровской Украине

города, давало ему именно в те дни большое значение: переяславские жители, козаки и мещане, вели частые сношения с

правобережными, а с правого берега приходили в Переяслав гости, старавшиеся внушить жителям неудовольствие к своему

положению и надежды на Дорошенка. Недавно еще в Переяславе был

бунт, и многие, спасшись в то время от казни, теперь снова

составляли горючий материал для народного волнения. Небольшое

число царских ратных, не превышавшее трехсот, не могло скоро

забыть угрожавшей им беды от мятежников и со дня на день

ожидало новой тревоги; царские ратные сидели в замке, запершись от многих тысяч Козаков и черни, наполнявших Переяслав.

Что говорил Тяпкин о малороссиянах, поживши в Переяславе, 112

почти то же, вероятно, сказал бы он и после посещения другого

города. Сильно тревожил повсюду малороссиян слух, будто

Москва отдает ляхам Киев, а этот город имел для всех священное,, значение не только церковное, но и национальное, так что в то

время говорили: куда Киев, туда и весь малороссийский край! В

Переяславе Тяпкина беспрестанно осаждали вопросами: <отдадут

ли Киев ляхам?> Тяпкин знал хорошо, что по Андрусовскому

договору Киев оставлен под властью московского государя только

на короткое время, а по прошествии этого времени Россия

обязывалась возвратить его снова полякам; но Тяпкин тем не менее

уверял малороссиян, что Киев <вечными часы> будет

принадлежать великому государю. Мало чем менее отдачи Киева ляхам

тревожил малороссиян в эти дни другой слух: будто у царя с

королем состоялся уговор отбирать у Козаков принадлежавшие

костелам вещи, захваченные во время предшествовавших войн в

качестве военной добычи. Если б так случилось на самом деле, то пришлось бы отыскивать эти вещи в третьих и четвертых

руках; пошла бы ужасная путаница. Во всех отношениях

примирение в Андрусове было противно малороссиянам; они

чувствовали и видели, что их заветные надежды разбиваются в прах; Украина делается добычею двух государств, которые по своим

соображениям раздирают ее, делят между собою пополам, не

спрашивая, желает или не желает того украинский народ: ему, этому народу, не только не дают повода лелеять мысль о

державной самобытности своего отечества, но даже не дозволяют

считать себя отличным народом. Против такого отношения соседних

государств к Малороссии словом и делом вопил Дорошенко, и

через то любили его тогда малороссияне, и сохранил бы он такое

обаяние до конца, если б его связи с мусульманами не привели

к печальным последствиям, вооружившим против него народ. Но

тогда еще его сношения с Турциею и татарами не оказывались

явно губительными, и успех его казался несомненен в покушении

овладеть левою стороною Днепра.

Бруховецкий, напротив, со дня на день ощущал фальшивое

положение, в котором очутился, думая прислужиться Москве и

утвердить свою власть над малороссийским краем при московском

покровительстве. Малороссияне стали испытывать чуждое им

великороссийское управление. Мещане и посполитые должны были

вносить подымововные деньги с домов, подати с волов и лошадей, медовый доход с пчеловодства, с мельниц, оранды с виноторговли; эти поборы собирали новые люди и новыми способами; вся тягость

этих способов, давно беспокоившая народ великороссийский, теперь падала и на малороссиян. Обдирательства, взятки, грубое

обращение, чем отличались великороссийские-приказные люди, -

все это появлялось в Малороссии, конечно, с крайнею наглостью, 113

как в покоренной стране, а положение края было не таково, чтобы

сборы эти могли производиться, удобно, правильно и безобидно.

Не было в-Малороссии ни безопасности, ни спокойствия; беспрестанные татарские набеги опустошали страну; села и деревни

лишались внезапно цвета своих жителей, уводимых в плен: хозяева не успевали отстраиваться и поправляться, как подвергались

опять прежним набегам и разорениям: земледелец трудился и не

знал, кому достанутся плоды трудов его: при совершенном урожае, его поля вытаптывались татарскими конями, сожигался его двор, и он шатался, не зная, где преклонить голову, и если не успевал

убегать куда-нибудь, то умирал с голоду; край благодатнейший, который в прежние времена удивлял своим изобилием, приходил

в обнищание и запустение. Когда совершилась перепись – везде

требовали льгот, и, по соображениям, некоторые места тогда же

были изъяты от налогов. Так, в Нежине не брали податей с волов

и лошадей, ограничиваясь подымовным налогом. Со всех сторон

подавались челобитные о таких изъятиях, и вообще оказывалось, что царской казне мало приходилось пользы с малороссийского

края.

Но не одни воеводы и сборщики составляли тягость для по-

спольства: и козацкое начальство давало себя ему знать. У гетмана

были тогда полки, не имевшие определенного места; то были, например, <купы>, собравшиеся на правом берегу Днепра и

перешедшие на левый; между ними были не только малороссияне, но и чужеземцы-волохи, сербы, поляки, приходившие на службу

в гетманщину. Их располагали <на леже>, т. е. назначали такие

места, где поселяне обязаны были давать им помещение, конский

корм, шубы, рукавицы. В Батуринском уезде расположены были

тогда козаки Дмитрашки Райча (которого потом Бруховецкий

сделал переяславским полковником) с сотником Симашкою. Около

Полтавы стояло <на леже> до пяти тысяч Козаков, дожидавшихся

весны, чтоб идти в поход. Около Мена и Сосницы стоял полк

Могилевского; около Остра и Нежина козаки Полесского полка, приведенные Дециком. Такие козачьи <купы> переводились из

одного угла в другой и везде дозволяли себе разного рода произвол

и насилия над поспольством; в те времена всякий поступок

казался дозволителен, если не было вблизи силы, которая внушала

страх наказания. Народный ропот возрастал; все ненавидели, проклинали Бруховецкого со всем тем, что от него исходило. Мещане

и крестьяне тяготились воеводским управлением, от которого

прежде они, недовольные управлением козацким, ждали себе

облегчения; козаки не могли примириться с боярским саном гетмана

и дворянским достоинством старшин и видели в этом замысел

уничтожить козацкое равенство. Недовольно было и

малороссийское духовенство ожиданием московских перемен, склонялось к

114

митрополиту Иосифу Тукальскому, приятелю Дорошенки, и не

терпело Мефодия, московского подлипалу. Большую силу между

духовными имел тогда Иннокентий Гизель: игумены и братия всех

малороссийских монастырей уважали его и готовы были

поступать, как он скажет, а он был издавна в дружбе с Тукальским.

Тяпкин, указывая на него, как на сильного человека между

духовными, советовал московскому правительству <обвеселять> пе-

черского архимандрита царскою милостивою грамотою.

XII

Бруховецкий ищет средств самосохранения от

народной ненависти. – Его сношения с Дорошенком

и Тукальским. – Рада у Бруховецкого в Гадяче. -

Мысль о подданстве Турции. – Рада в Чигирине у

Дорошенка. – Посланцы Бруховецкого на этой

раде. – Епископ Мефодий недоволен Москвою. -

Иннокентий Гизель у Мефодия. – Примирение

Мефодия с Бруховецким. – Разрешение посполитым

вступать в козаки. – Народные восстания в

городах. – Дело под Остром. – Бруховецкий

изгоняет из Гадяча воеводу и царских ратных -

людей. – Коварство Бруховецкого с ними> -

Расправа с великороссиянами в разных городах. -

Царские грамоты. – Возмутительные воззвания

Бруховецкого. – Посольство в Турцию. – Дорошенко

вступает на левую сторону Днепра. – Ромодановский

в Котельве. – Дорошенко и Бруховецкий в

Опашне. – Убийство Бруховецкого. – Погребение

его тела в Гадяче.

Бруховецкий был один из тех мелких эгоистов, которые, увлекаясь представляющимися выгодами, хватаются за все, что

кажется им ближе и потому легче, мало думают о далеких

последствиях, а потом, когда увидят, что обманулись, так же легко и

круто поворачивают в противную сторону. Бруховецкий сознал, что введение московских порядков возбуждает к нему ненависть, и он думал, что народ перестанет его ненавидеть, лишь только

он, своими поступками, покажет, что не угождает московскому

правительству в ущерб своей нации. Москвы он никогда не любил; он только подличал и пресмыкался перед нею, надеясь, что она

всегда может охранить его. Но его надежды не совсем

оправдывались. Москва не слишком скоро и не слишком сочувственно

готова была угождать ему в такой мере, как он угождал ей; враги

могли его извести, прежде чем Москва решилась бы спасать его.

Для Москвы в сущности было все равно: того ли, другого ли

захотят козаки себе гетманом, лишь бы этот гетман был верен и

покорен московскому правительству. Дозволяя на вольной раде

избирать гетмана, Москва всякого утвердила бы, кого на раде

выберут, и всякого оставила бы и отдала на казнь, когда бы не

115

взлюбила его вольная рада. Что дозволено было излюбленному

выбором Бруховецкому сделать с Самкбм и Васютою Золотарен-

ком, то дозволили бы сделать и с самим Бруховецким в угоду

другому излюбленному новым выбором. Это знал и понимал Бру-

ховецкий. Дорошенко был опасен для Бруховецкого. Воевать с

ним было трудно, потому что левобережные козаки могли

передаться Дорошенку. Бруховецкий решился войти в союз и дружбу

с Дорошенком: гетман-боярин завел тайные сношения с

правобережным гетманом! Когда они возникли – не знаем, но в то время

как Дорошенко вел переговоры с Дубенским и Тяпкиным, велись

у него сношения и с Бруховецким через посредство иеромонаха, по прозвищу Якубенко. Дорошенко письменно и словесно через

своего посланца передавал Бруховецкому, что охотно уступит ему

гетманское достоинство, лишь бы Украина обеих сторон Днепра

была в соединении под одною властью и козачество не было бы

разорвано. Писал к Бруховецкому и митрополит Иосиф Тукаль-

ский, что Дорошенко отнюдь не стоит за гетманский сан и готов

уступить его Бруховецкому, ради целости и независимости

отечества. Таких присылок от митрополита к левобережному гетману

было несколько: Иосиф писал, что у московского царя с польским

королем составлен договор – всю Украину мечом и огнем

разорить. Бруховецкий поверил этому вымыслу и стал повторять его

другим.

У Бруховецкого в Гадяче происходила рада января 1-го числа.

Съехались к гетману для поздравления с новым годом полковники: нежинский -

Артем Мартынович, черниговский – Иван Самой-

лович, переяславский – Дмитрашко Райча, прилуцкий – Лазарь

Горленко, полтавский – Костя Кублицкий, миргородский -

Григорий Апостоленко, и киевский – Василий Дворецкий; были

здесь и войсковые судьи Петр Забела и Павел Животовский и

войсковой писарь Федько Михаленко. <Меня Москва подвела> -

говорил гетман, – <подговорили приехать в столицу, а там взяли

и держали в неволе и заставили нас согласиться на то, чего мы

и не хотели>. Полковники и старшины вторили гетману: они хотя

и не любили его, но все были недовольны вмешательством воевод

в управление краем. На этой раде порешили: предложить воеводам

царским, чтоб они с своими ратными людьми убирались из края

подобру-поздорову, а если не пойдут .добровольно, то прогонять

их и бить. Бруховецкий уверял, что его посланцам в Приказе

говорили: царю Малая Россия не надобна и он отдаст ее полякам

вместе с Киевом. <Вот>, – говорил Бруховецкий, – <и Василий

Тяпкин, что сюда недавно приезжал, сказывал * тоже, что у царя

с королем положено отдать Польше Киев и с ним Малую Россию, только не теперь это сделают, а сгодя немного, чтоб народ не

потревожить. Говорят, царь собирается в Киев приехать, будто

116

Богу молиться, но это слух только такой пускают, а царь Совсем

не за тем к нам едет, чтоб молиться. Еще прежде царя придет

сюда Нащокин с московским войском. У москалей с ляхами в

договоре постановлено с обеих сторон смирять нас, непослушных: затем-то царь сюда с войском идет, чтоб жителей Малой России

выгубить и козачество искоренить! Сам Нащокин проговорился

моим посланцам, сказал: <его царскому величеству ваша

Малороссия не надобна; мы и Киев ляхам уступим!>

Кто-то из старшин сказал: <ты бы, гетман, послал к царскому

величеству спросить, чем таким проступились и провиноватились

мы перед ним, и за что нас хотят искоренять?>

<Что к ним посылать!> сказал Бруховецкий: <они правды не

скажут, а нам уже и так видно, что у них на уме недоброе, когда

договорились с ляхами на том, чтоб с обеих сторон ослушников

усмирять>.

Полковники не совсем доверяли и опасались, не испытывает

ли гетман их расположение к Москве? Бруховецкий заметил это

недоверие, снял с шеи крест, поцеловал era и уверял всех, что

говорит искренно.

Из полковников один переяславский Дмитрашка Райча был

вполне подготовлен к новому предприятию и сделался

сторонником Дорошенка: к этому он приведен был своею женою, вдовою

Васюты Золотаренка, которой брат-чернец жил при Дорошенке.

Прочие полковники и старшины увлеклись страхом, так как о

дурных замыслах московского правительства давно уже ходили

слухи в народе. Решили не признавать власти ни царя

московского, ни короля польского, а обратиться к государю турецкому

и отдаться под высокую его руку, как подстрекал их всех

Дорошенко.

После этой рады Бруховецкий отправил лубенского

полковника Гамалею, генерального обозного Безпалого и канцеляриста

Кашперовича в Турцию предлагать султану в подданство

малороссиян с тем, чтоб султан обязался защищать новых подданных

от притязаний России и Польши. Бруховецкий выговаривал себе

право быть вассальным-князем Украины под главенством Турции, наподобие Семиградского князя, и сидеть на княжеском престоле

в Киеве. В то же время Степан Гречаный, бывший войсковой

писарь, отправился за тем же делом в Крым к хану.

В январе 1668 года в Чигирине у Дорошенка происходила

рада: были там козацкие старшины, полковники и полковые

начальные лица правой стороны Днепра; были там духовные

сановники и в числе их митрополит Иосиф и архимандрит Гедеон

Хмельницкий, был там ханский посланник, были посланцы из

Сечи, приехавшие принести присягу от всего товариства на

покорность Дорошенку; наконец, были там посланцы с левого берега

117

Днепра – один от епископа Мефодия какой-то чернец, другой -

от Бруховецкого какой-то знатный козак. Свидетелем этой рады

был шляхтич Сеножатский, освободившийся из турецкой неволи

и возвращавшийся на родину, через Чигирин, но он не умел

назвать по имени того, кто был тогда посланцем от Бруховецкого.

Бруховецкий уже не первый раз отправлял к Дорошенку своего

тайного посланца. В этот раз, в присутствии многих других, Дорошенко не говорил уже его посланцу, что готов уступить Бру-

ховецкому гетманское достоинство; напротив, толковал о том, чтобы вся Украина была в полном единении, хотя бы даже

находилась разом под двумя гетманами, но о личности

Бруховецкого отзывался он тогда вовсе неуважительно. <Бруховецкий>, -

говорил Дорошенко, – <человек худой и непородистый, зачем

принял на себя такое бремя и отдал Козаков Москве со всеми

податьми? того от века у нас не бывало!>

– Его неволею взяли к Москве со всею старшиною и там

заставили их подписать все, чего хотели, – отвечал посланец в

оправдание своего гетмана и левобережных старшин.

И на этой раде* как на той, что происходила у Бруховецкого, положили отрезаться от’ Московского Государства и от Польши и

поддаться Турции, в надежде вассальной самобытности под ее

властью. Хмельницкий при этом говорил, что откопает отцовские

скарбы и употребит их на плату татарам, лишь бы избавить

Украину от московского царя и от польского, короля.

Епископ Мефодий был в Москве, куда звали его участвовать, вместе с другими духовными сановниками, в суде над патриархом

Никоном, и недавно воротился очень недовольным из царской

столицы. Мало давали ему соболей, мало <корму> присылали; не

оказывали ему такой почести, как прежде: это делалось оттого, что в Москве считали его человеком совсем уже окрепшим в

подданстве, а не таким, которого нужно ласкать и баловать, чтоб к

себе прикрепить. Вернувшись в Украину, он остановился жить в

своем Нежине, – жил открыто, делал пиры, приглашал на них

и малороссиян, и великороссиян, и, не стесняясь, так резко

порицал великороссийских бояр и архиереев, что однажды

нежинский воевода, Ржевский, ушел от обеда, не пожелавши слушать

неприятных для него отзывов об его земляках. <Все у них дурно, – говорил епископ, – и вельможные паны их, и архиереи, и

всяких чинов люди – такие грубые, противные: никогда больше

не поеду в эту столицу!>

Бруховецкий давно уже находился в неприязни с

епископом, – теперь, задумавши отступить от Москвы, он расчел

полезным примириться и снова подружиться с Мефодием, тем более>

как услышал, что епископ не с прежним дружелюбием относится

к Москве. Посредником в деле такого примирения избрал гетман

118

печерского архимандрита Иннокентия Гизеля, хотя и с последним

давно уже был не совсем в ладах. Он послал приглашать к себе

в Гадяч архимандрита. <Я хоть и не хотел, а боячись Козаков, рад не рад, должен был ехать – и’ поехал>, говорил впоследствии

Иннокентий.

– За что, – спрашивал его Бруховецкий, – печерская

братья меня не любит и Бога за меня не молит?

– Мы, – отвечал Гизель, – зла на тебя не имеем, а только

неласку твою видим: козаки маетности монастырские опустошают, подданных наших бьют, коней и волов, и всякий скот, и хлеб

крадут, иноков благочестивых бесчестят. Мы к тебе о том писали, а ты писанье наше слезное презрел.

– Это, – сказал гетман, – все оттого, что полковники вас

обижали и на вас поговаривали, а я им верил; теперь же верить

больше не стану. А ты, отец архимандрит, помири меня с

епископом Мефодием; пусть бы он оставил против меня всякую злобу.

Мы бы стали промеж собою любовно жить, в совете, и тогда во

всем крае малороссийском люди пребывали бы в покое.

Иннокентий Гизель из Гадяча отправился в Нежин, к

гостеприимному епископу, передал ему о своем свидании с Бруховецким

и, с своей стороны, убеждал Мефодия примириться с гетманом.

Раздраженный против Москвы, Мефодий был как нельзя более

рад, услышавши такое предложение. Он отправился в Гадяч.

Примирение с гетманом состоялось наилучшим образом. В

утверждение взаимной дружбы гетмана с епископом, сын Мефодия

женился на племяннице Бруховецкого. Бруховецкий сообщил

епископу свои опасения на счет похода в Украину Нащокина с

царскою ратью. Мефодий дал новому свату такой совет: <надобно

тебе, гетман, выходить на границу и не впускать в Украину

московских бояр с войском, а не то – Москва тебя схватит и отдаст

в подарок ляхам, как Барабаша когда-то отдали Выговскому>.

Полковники, бывшие на раде у Бруховецкого в день нового

года, по возвращении в свои полки, принялись возбуждать своих

подчиненных против московской власти и приготовлять их к

изгнанию воевод и ратных царских людей. Сперва они таились от

великороссиян, так как и на раде условлено было хранить замысел

в тайне от великороссиян до поры до времени. Один только при-

луцкий полковник, Лазарь Горленко, не исполнил взаимного

уговора и сообщил нежинскому воеводе, Ржевскому, о том, что

происходило на раде. Прочие разослали универсалы, которыми

дозволялось не платить в царскую казну податей, не исполнять

воеводских приказаний и посполитым, по своему желанию, записываться в козаки: последнее дозволение было чрезвычайно по

вкусу малороссийскому поспольству; с эпохи Богдана

Хмельницкого у каждого посполитого малороссиянина вольный козак был

119

идеалом, и стремление сделаться козаком везде прорывалось при

всяком удобном случае.

Киевский воевода, главный между царскими воеводами, пощаженными в малороссийских городах, начал получать от воевод

тревожные донесения одно за другим. 5-го января написал ему

из Остра воевода Рагозин, что в козелецком повете крестьяне, <лучшие> (т. е. зажиточнейшие) люди, не хотят взносить в казну

следуемого с них хлеба и записываются в козаки. Вслед затем

прислал известие прилуцкий воевода Загряжский, что по

гетманскому указу, объявленному прилуцким полковником, в пригород-

ках: Красном1, Ичне2, Карабутове3, Сребном4, мещане и крестьяне

объявили себя козаками, решительно отреклись от всяких взносов

в царскую казну и хотели побить посланных для сбора

государевых людей. Между тем, у Загряжского было всего 33 солдат и

23 драгуна, при многолюдстве Козаков в Прилуках. Затем

получены в Киеве известия от переяславского воеводы, Алексея Ли-

рикова, и миргородского – Приклонского, сообщавшие, что в

полках Переяславском и” Миргородском повсюду посполитые

заявляют, что не будут взносить никаких поборов и самовольно

поступают в козаки. Запорожцы пришли в пригородки и села

Миргородского полка, в которых были устроены оранды (продажа

вина на откупе), били орандарей (откупщиков), разграбили

погреба, – а миргородский войт и бурмистр говорили ратным

людям: <будьте с нами заодно, не то вашему воеводе и вам жить у

нас только до масляницы>. Миргородский воевода Приклонский

писал, что у него ратных людей всего 35 человек; и уже одна

мещанка предупреждала, что малороссияне хотят их всех побить.

Из Нежина 27-го и 29-го января воевода Ржевский доносил

Шереметеву, что ,нежинский полковник Артем Мартынович объявил

козакам, что, по приказу гетмана, можно всех из поспольства

принимать в козаки, а когда воевода сделал замечание

полковнику, тот сказал: <в Малороссии люди вольные, можно мужикам

записываться в козаки, потому что нынче нам люди надобны>.

Вслед затем вести о таких же отказах взноса в царскую казну

поборов и о самовольном поступлении посполитых в козаки

получил Шереметев от воевод: сосницкого – Лихачева, батуринско-

го – Клокачева и глуховского^ – Кологривова. Новгород-Север-

1 Село Прилуцкого уезда, Полтавской губ., при реке Супое.

2 Местечко Борзненского уезда, Черниговской губернии, при реке

Иченке.

3 Село Константиновского уезда, Черниговской губернии, при реке

Ромне.

4 Сребное – местечко Прилуцкого уезда, Полтавской губернии, при

реке Лисогоре.

120

ский воевода Квашнин, от ЗО-го января, а потом от 4-го февраля*

извещал, что в город вошли по гетманскому приказу, какие-то

козаки, жители тотчас пристали к ним и, вместе с ними, угрожают побить царских ратных людей. 8-го февраля из Глухова

воевода Кологривов извещал Шереметева, что в город Глухов

пришло 1.500 конных и пеших запорожцев, а жители тотчас стали

с ними советоваться, как выгонять воеводу с царскими ратными

людьми; у воеводы ратных было 341 человек – и с ними он

устоять не надеялся. Стародубский воевода Игнат Волконский, от

5-го февраля, сообщил Шереметеву, что стародубский полковник

изменил государю, поставил из Козаков стражу около города, где

сидел воевода, и приказал не пропускать к нему на помощь

ратных людей, хватать и приводить к себе гонцов, едущих к воеводе