Текст книги "Воины Пустошей Хаоса (сборник)"

Автор книги: К. Л. Вернер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 53 (всего у книги 59 страниц)

Глава четырнадцатая

Щелкая зубами, рыча, шипя, твари из тьмы обрушились на Дорго и его спутников, словно черная волна теней. Дорго взмахнул мечом, чувствуя, как лезвие рассекает что-то слишком мягкое, чтобы быть человеческой плотью, словно режет вареную баранину. Текучая патока, застоявшаяся и приторная, брызнула из тела тени, которую он ударил, забрызгав его лицо похожей на сироп грязью. Дорго задохнулся от отвратительной вони испорченных фруктов и кислого вина. Там, где ихор касался кожи, возникало жгучее онемение.

Призраков туннеля нисколько не впечатлили останки искалеченных сородичей, они рвались к ошеломленному цавагу. Дорго собрался с силами, чтобы не впасть в оцепенение, вызванное запахом патоки, исходившим от убитого существа. Чтобы разорвать теплое пушистое облако, окутавшее его мысли, Дорго представил себе, как его народ – и его отца – убивает Собиратель Черепов. В его разуме на шлеме Собирателя Черепов вспыхнула отвратительная руна Кхорна.

Пришел черед Дорго огрызаться, рычать и шипеть. Его клинок сверкнул во мраке туннеля, рассекая и разрывая нежную плоть тварей. Булькающие крики, получеловеческие стоны смерти и агонии эхом разносились в темноте. Где-то позади полыхнула вспышка пурпурного огня, и новый запах заполнил пещеру – вонь горящего жира и обугленной чешуи.

Дорго услышал, как Санья испуганно ахнула, и ему стало интересно, что же она увидела при свете своего заклинания. Но времени на расспросы не оставалось – безликая шипящая орда снова обрушилась на них.

Было что-то, какой-то мерзкий намек на речь и разум в шепчущем во тьме шорохе. Дорго показалось, что его бьют руки, какие-то лица мелькают в тенях, он почувствовал, как тяжелые дубинки из костей трескаются о его хауберк из мамонтовой шкуры. Он почувствовал, как чьи-то когти вцепились ему в волосы, споткнулся, когда что-то толстое и червеобразное попыталось обвиться вокруг его ноги. В руку вонзились клыки, проткнув броню и глубоко погрузившись в плоть. Скольких он вырезал? Ему казалось, что их десятки, сотни, но конца им по-прежнему не было. Были ли эти выродившиеся твари людьми? Были ли они вообще смертными?

Санья издала пронзительный крик. Дорго изо всех сил пытался освободиться от цепких тварей, облепивших его, как мухи – труп. Он слышал, как Уладжан пытается сделать то же самое. Их порыв помочь был рожден не только рассудочным пониманием ее необходимости для будущего противостояния Собирателю Черепов. Того факта, что она была человеком, женщиной, оказалось достаточно, чтобы воины бросились спасать ее от бесчисленных врагов. Ничто человеческое не заслуживало участи, которая ждала их здесь.

Попытки добраться до Саньи можно было сравнить с попыткой плыть против бурного течения. Ее крики стали слабыми, отдаленными – нападавшие оттащили ее в один из боковых проходов. Прорыв к этому проходу дорого стоил обоим цавагам. Их тела представляли собой сплошные порезы и синяки.

С ужасающей ясностью Дорго понял, что они все еще живы только потому, что твари не хотят их убивать. У них имелась какая-то другая цель, они приготовили для людей, вторгшихся в их запретный мир, какое-то иное применение, чем просто быть убитыми в этом бою. Осознание этого заставило Дорго сражаться еще отчаяннее, рубя слабые, похожие на червей конечности, которые цеплялись за него, пытаясь утянуть вниз. Его рука стальной хваткой сжимала рукоять меча, противостоя когтям, пытавшимся вырвать оружие.

Дорго чувствовал, как подкашиваются ноги, как утекают силы. Его выносливость ослабевала под нескончаемым натиском, и он знал, что не продержится долго. Он выплевывал ругательства, проклиная своих врагов их богами и предками. Из толпы донесся хриплый смех. Они знали что победа близка.

Яростный боевой клич пронесся сквозь темноту, заглушив хихиканье тварей. Слабеющий дух Дорго воспрянул, когда он услышал этот пронзительный крик: боевой клич цавагов, кровавый зов воина тонгов. За криком последовал лязг металла, пронзающего плоть, и стоны тварей, чьи тела рвал мстительный клинок.

Дорго почувствовал, как цепкая хватка на его ногах резко ослабла, когда сначала один, а затем и все нападавшие шарахнулись в темноту. Шуршание, скрежет разнеслись по туннелю, когда существа скользнули обратно в норы. С отступлением чудовищ скудное освещение, создаваемое мхом на стенах, смогло восстановиться, больше не закрытое телами выродившейся орды.

В слабом свете мха Дорго разглядел Уладжана, прислонившегося к противоположной стене, его щупальце обвилось вокруг сломанного древка копья, по нормальной руке текла кровь из ужасной раны на плече. Лицо разведчика было багровым от синяков, один глаз заплыл. Пока он смотрел, Уладжан выплюнул зуб на пол пещеры, но затем наклонился поднять его, опасаясь, что какая-нибудь ведьма может забрать его и использовать для порабощения души цавага.

Дорго не требовалось зеркало, чтобы понять, что он выглядел немногим лучше Уладжана. Когда он двигался, каждый порез и синяк вспыхивал болью. Каким-то образом, несмотря на избиение, Дорго почувствовал, что их спаситель выглядел еще хуже.

Тогмол стоял почти в самом центре туннеля, его глаза были так широко раскрыты от ужаса, что, казалось, принадлежат сове, а не воину цавагов. Он дышал короткими, торопливыми всхлипами, а кожа была такой бледной, что казалась принадлежащей трупу. Тогмол едва замечал присутствие спасенных им людей, оглядываясь на стены и потолок, поворачивая голову быстрыми, паническими рывками. Наконец он выронил широкий топор, уперевшись руками в стены туннеля. Вены вздулись на его шее, когда Тогмол приложил свою огромную силу к неподатливому камню.

Дорго осторожно подошел к Тогмолу и ободряюще положил ему руку на плечо. Воин вздрогнул от его прикосновения. В обезумевших от страха глазах мелькнул проблеск разума. Он оставил тщетные попытки расширить узкий туннель.

– Наши жизни принадлежат тебе, – сказал Дорго Тогмолу. – Если бы ты не спустился за нами, мы бы пропали.

Тогмол лишь коротко взглянул на Дорго в ответ. Взор воина то и дело возвращался к покрытым мхом стенам.

– Найди что-нибудь еще, что я мог бы убить, прежде чем я пожалею о своем выборе, – сказал он, выдыхая каждое слово сквозь стиснутые зубы.

Дорго мрачно кивнул. Он видел, как тяжело дается Тогмолу пребывание в узких, душных туннелях, как оно подтачивает его мужество. Поговаривали, что Чин Обманщик в каждое храброе сердце вложил какой-то страшный тайный страх, слабость, которой бог мог бы воспользоваться, пожелав погубить человека. В тисках страха замкнутого пространства каждый вдох был для Тогмола таким тяжким испытанием, которое другие цаваги могли только вообразить.

– Сначала посмотри, кого ты уже убил, – сказал Уладжан.

Разведчик набросил пучок мха на расщепленный конец своего копья, создав странный беспламенный факел. Он поднес импровизированный фонарь к одному из мертвых существ. Оно было почти человеческого роста, худое и жилистое, с длинными тонкими руками, которые казались лишенными костей. Голова клиновидной формы с приплюснутой мордой. Даже после смерти в розовых глазах-бусинках твари светилась скверна. Из широкой пасти торчали тонкие изогнутые клыки, а нос представлял собой всего лишь набор отверстий между глазами. Тело было маслянисто-серым, покрытым мелкой чешуей, которая казалась гладкой и холодной.

У первого трупа, который исследовал Уладжан, не хватало ног. Под туловищем существа не было ничего, кроме змееподобного хвоста, такого же тонкого и жалкого, как и остальная часть выродившегося тела. Другие выглядели более человекообразными, хотя все были низкорослыми и изморенными, существами из какого-то отвратительного мира под пограничьем.

Мерзкий вид этих тварей поразил даже Тогмола, отвлекая его на мгновение от давящей тяжести туннеля. Дорго сплюнул, по его коже поползли мурашки от осознания того, что эти существа прикасались к нему.

– Возможно, нам придется сражаться с ними, чтобы выбраться отсюда, – предупредил Уладжан, заметив отвращение на лице Дорго.

– Мы будем сражаться с ними, – согласился Дорго, его голос был острее стали. – Они забрали Санью. Мы должны вернуть ее.

Уладжан выругался, пнув змеиный череп ближайшего трупа.

– Пусть гарпии поберут эту ведьму! – прорычал разведчик. Он указал на проход позади Тогмола. – Эти змеи утащили ее туда. – Он повернулся и ткнул пальцем в другую сторону. – Оттуда тянет воздухом. Пусть черви оставят себе сулскую потаскуху.

Дорго подошел к разведчику, схватил его за хауберк из шкур и притянул к себе.

– Мы никого не бросим, – прорычал он. – Жизнь племени зависит от того, привезем ли мы с собой оружие, способное убить Собирателя Черепов. Для этого нам нужна Санья.

– Как мы это сделаем⁈ – закричал в ответ Уладжан, стряхивая руки Дорго. – Эти твари расползлись по всей пещере. Как мы найдем тех, кто похитил ведьму?

– Они не расползлись по всей пещере, – сказал Тогмол. – Никто не прошел мимо меня.

Уладжан нахмурился, когда Тогмол заговорил, но Дорго не смог оценить важности его слов.

– Если кто-то из них и отступил назад по туннелю, то сделал это до моего появления, – объяснил Тогмол. – Единственные, у кого были бы причины отступить, – это те, кто уводил пленницу.

Это объяснение немного обнадежило Дорго. Он снова повернулся к Уладжану, указывая на пол туннеля.

– Некоторые из них были ранены. Ты можешь идти по их следу?

– Выход в другую сторону, – запротестовал охотник.

– Если мы не найдем Санью, то выхода не будет, – уточнил Дорго тоном более холодным, чем мрак туннеля.

Хутга оглянулся на долину, где собрались цаваги: девятьсот воинов с семьями, более сотни взрослых мамонтов и еще дюжина слишком старых или слишком молодых, чтобы нести паланкины. Эти люди собрались со всех лагерей на всей территории племени – подобного собрания цаваги не видели со времен прадеда Хутги, когда дракон Кохба вторгся во владения. Многие умерли, прежде чем дракон был повержен, и траур был долгим.

Хутга надеялся, что это собрание не запомнится таким же трагическим отголоском, хотя, с другой стороны, возможно, так было бы лучше. Чтобы пролить слезы, должны выжить люди, которые их прольют. Если это собрание запомнится, пусть даже как трагедия, это будет означать, что племя выжило. Именно за выживание они сейчас боролись, за выживание против угрозы, увидеть которую по глупости своей не могли ни сейфаны, ни вааны. Собиратель Черепов. Тот, кто поверг кагана Тейогтея, величайшее бедствие из когда-либо обрушивавшихся на владения и людей орды. Он вернулся, вернулся, чтобы забрать тех, кто принял плоть Тейогтея, кто носил осколки его короны.

Долина Убежища Икара уходила в горы, в ущелья, известные только цавагам. Если бы пришлось, племя могло месяцами отбиваться здесь даже от армии ваанов. Это будет тяжелая битва, и многие из стариков и детей умрут, не вынеся лишений, которые выпадут на их долю. Сдержать ваанов – не проблема. Проблема – побить их.

Каган вздохнул, усталыми глазами осматривая горизонт. Где же сулы. Посланцы, которых он отправил к колдунам, вернулись. Сулы обещали помочь союзникам и встретиться с ними в Убежище Икара. С помощью магии сулов цаваги могли победить ваанов и сейфанов. Тогда незачем было бы отступать в бесплодные ущелья.

Со стороны дозорных у входа в долину донесся крик. Хутга вздрогнул и наклонился на троне, увидев, как его люди спускаются с позиций среди скал. Не успели они закончить спуск, как с темнеющего неба на них обрушились черные силуэты: фурии, вызванные черной магией сейфанов. Сулы, похоже, слишком долго ждали, чтобы помочь союзникам.

Хутга стал выкрикивать приказы соплеменникам, веля всем залезть в паланкины на мамонтах. Война настигла их раньше, чем ожидалось. Мужчины поспешили погрузить семьи на платформы. На спины огромных косматых зверей спешно складывали провизию и воду.

Хутга нахмурился, увидев замешательство в рядах соплеменников. Мужчины, которые сражались бесстрашно на поле боя, вполне могли впадать в панику, когда жизнь их женщин и детей была в опасности. Каган подумал: не лучше ли отправить женщин с детьми вперед, в ущелья, но понял, что, оставленные без защиты, они не добавят хладнокровия его воинам. Сейфаны были коварным врагом, который мог оказаться где угодно.

Ошибкой Хутги была уверенность, что хунги не нападут без своих курганских союзников. Он ожидал, что сейфаны, эти трусливые падальщики, выждут, пока не подойдут вааны. Он не рассчитывал, что они решатся действовать в одиночку.

В устье долины показались всадники. Хутга видел, как над войском поднимаются штандарты сейфанов из конского волоса: сотни всадников, десятки колесниц, вооруженных вращающимися лезвиями. Шем, или кто там теперь был повелителем сейфанов, собрал на войну все племя. Хутга сплюнул, увидев полчище хунгов. Однако сейфаны чересчур осмелели. Несмотря на свою многочисленность, они явно не учитывали силы цавагов. Каждый из воинов Хутги стоил пяти этих шакалов. Каждый из мамонтов тонгов стоил сотни их всадников. Прошло слишком много времени с тех пор как сейфаны встречались с людьми Хутги в открытом бою. Хунги заплатят за свою дерзость.

Грохот барабанов гремел над Убежищем Икара, и рев бронзовых рогов эхом отдавался с высоты. А затем всадники сейфанов расступились, давая дорогу марширующим колоннам союзников. Ползучий ковер черных доспехов хлынул в долину, над сомкнутыми рядами развевались знамена с черепами. В прошлом вааны были достаточно могущественной силой, чтобы объединить против цавагов племена владений и потерпеть неудачу. Теперь равновесие вновь было нарушено. Ратха загорелся отомстить за давние промахи своего народа.

Хутга выругался, взбираясь на боевого мамонта и бросая свой трон в траве. Он недооценил хитрость сейфанов. Когда они послали к нему гонца, вааны уже выступили в поход, оказавшись достаточно близко, чтобы поддержать союзников, когда Хутга отверг их предательский план.

Возможно, таково было их намерение с самого начала – подтолкнуть Хутгу к тому, чтобы он собрал свой народ в одном месте, где его можно уничтожить одним махом.

Отступление в ущелья было горьким выбором. Тут сейфанские всадники смогут догнать мамонтов очень быстро. Бой с сейфанами будет стоить цавагам времени, времени, которым вааны воспользуются, чтобы подготовить удар. Хутгу мало интересовали боевые возможности сейфанов, но он знал, что лучше не пренебрегать воинскими способностями ваанов. Как бойцы они были равны цавагам, вынужден был с горечью признать Хутга. Отличные метатели копий, вааны посеют панику среди мамонтов, а чтобы пробиться к их дьявольским орудиям, которые к тому же прикрывала кавалерия сейфанов, потребуется много жизней.

Хутга поднял глаза к небу и снова выругался. Где же сулы? Колдуны могли потерять от победы ваанов не меньше, чем цаваги. Ратха не пожалеет ничего, чтобы уничтожить своих самых ненавистных соперников, а когда цаваги будут побеждены, ничто не помешает ему обрушить всю ярость племени на Энека Зьяра.

Хутга вздрогнул, внезапно сообразив, почему сулы не пришли. Причиной необязательно было предательство. Возможно, они не пришли, потому что не могли прийти. Возможно, колдуны покинули своих союзников потому, что им пришлось иметь дело с гораздо худшим врагом.

Слишком трудно было поверить, что такая мелочь, как война, заставит Собирателя Черепов бездельничать.

Гигантская пещера, казалось, простиралась до самого края мира. Бороды светящегося мха стекали со стен и свисали с потолка поникшими клочьями. Огромная черная река медленно текла по дну, с громким шумом падая в глубокое подземное озеро, которое растянулось на сотни ярдов в самом широком месте. Именно от озера исходил холодный, прогорклый запах первобытного зла, наполняя туннели гнилостным зловонием. Из-под черных вод тускло и мягко сияло нечто, одновременно притягательное и отталкивающее.

Шум подземных вод перекрыл еще один звук, от которого кровь застыла в жилах даже у воинов цавагов. Это был шипящий хор искаженных голосов, звучащих в ритмичной шуршащей литании, словно гнездо гадюк воздавало хвалу своим богам-рептилиям. В сиянии мха люди увидели огромную толпу бледных чешуйчатых существ, извивающихся и раскачивающихся в нестройной гармонии. Смотреть на них было все равно что смотреть на море уродства и проказы, идиотский океан мерзости и вырождения. Были ли эти существа когда-то людьми? Это был ужас, вселяющий отвращение в сердце любого человека.

Боги были капризны в своих дарах и ужасны в своем гневе, но видеть такие свидетельства их ужасающей силы, как эти змеелюды, было столь же унизительно, сколь и страшно.

Дорго резко кивнул на грубый алтарь за колышущейся, шипящей массой змеелюдов. Вырезанный из какого-то тошнотно-зеленого камня, испещренного странными прожилками, он был колоссален. Двадцать футов в высоту, почти вдвое больше в длину, он выглядел так, словно был высечен великанами.

Странные рисунки украшали его грани, на них грубые нечеловеческие фигуры изгибались в сценах извращенного сладострастия. Резные фигурки выпирали из плоскости камня, насмехаясь, соблазняя, заставляя смотрящего отводить взгляд.

Привязанная к верхней части алтаря Санья выглядела маленькой, как младенец. С нее сорвали плащ и одежду, оставив обнаженной перед змеиными глазами похитителей. Рядом с ней на алтаре сидели два змеелюда, жутких в своем уродстве. Каждый держал в руке выдолбленный череп, в который они погружали тонкие когти, окрашивая их в черный цвет маслянистой жидкостью. Осторожно, шипя свои мерзкие литании, змеелюды рисовали причудливые руны на коже Саньи, освящая ее плоть в каком-то отвратительном ритуале.

– Пропала баба зря, пусть и вонючая сулянка, – сплюнул Уладжан. – Ей конец. Их там, наверное, сотни!

– Эти твари дерутся, как крысы, – проворчал Тогмол. – Я не побегу от сброда.

Большой воин чувствовал себя немного спокойнее в огромной пещере, хотя все еще бросал подозрительные взгляды на каменную кровлю над головой.

– Крысы или люди, – прорычал Дорго, – мы не можем позволить им забрать ее.

Уладжан уставился на спутников, не веря своим ушам. Его рука-щупальце сердито дернулась на расщепленном копье.

– У нас нет выбора! – рявкнул он. – Нас трое, а этих тварей целое стадо! Ты говоришь, что нам нужно спасти ее, иначе мы никогда не найдем Черный алтарь. Я спрашиваю, как мы найдем его, если будем мертвы⁈

– Тогмол прав, – сказал Дорго. – Эти существа – плохие бойцы, им не сравниться с мужчинами.

– Они неплохо поработали в туннелях, – возразил Уладжан.

Дорго отвел взгляд от алтарного камня и раскачивающихся змеелюдов. Трое цавагов вошли в пещеру через узкий проход, выводящий на скальный выступ, возвышавшийся над пещерой как балкон. В отличие от гладких склонов холма над этим подземным миром, стены уступа были скалистыми и неровными, предоставляя удобные опоры для кого-то менее гибкого, чем змеелюды. То ли потому, что они не боялись врагов в этой святая святых, то ли потому, что сами не могли бы спуститься с уступа, змеелюды не выставили часовых. И каждый вырожденец в пещере был сосредоточен на отвратительном ритуале.

– Потому что они застали нас врасплох, – сказал Дорго. – Наш черед их удивлять.

Он не дал разведчику времени на очередные протесты отчасти потому, что боялся, что слова Уладжана могут убедить его отказаться от затеи. Несмотря на смелую речь и внешнюю самоуверенность, Дорго не питал особых иллюзий относительно их шансов. И все же боги порой благоволят к отчаянным, особенно если те смелы в своем стремлении к самоуничтожению.

Дорго карабкался вниз по зубчатой стене пещеры, словно какой-то когтистый жага. Хватка ослабла еще до того, как он достиг пола. Воин приготовился, пролетев последние десять футов. Кости болезненно содрогнулись, когда ноги врезались в камни, колени подогнулись, смягчив удар. Миг оцепенелого замешательства быстро прошел, и в мгновение ока меч снова оказался в руке воина, а взгляд шарил по толпе рептилий. Какой бы шум ни произвел безумный спуск Дорго, он терялся в шипящем пении змеелюдов.

Грохот камней и проклятия возвестили о приземлении Тогмола. Крупный воин упал, изрыгая ругательства, его широкий топор гулко загрохотал по каменному полу. Когда Тогмол встал и попытался поднять топор, его лицо заливала краска смущения, но, к счастью, не кровь. Но даже шум его падения не привлек внимания змеелюдов. Дорго недоверчиво рассматривал тварей, которые продолжали раскачиваться и шипеть. Они должны быть глухими, чтобы не услышать падения Тогмола!

Уладжан же, напротив, приземлился на землю с такой грацией и так тихо, что его спутникам стало стыдно. Разведчик закатил глаза, глядя, как Тогмол поднимает свое оружие, а затем повернулся к Дорго.

– Я продолжаю утверждать, что это безумие, – прошептал он.

– Вложи столько же энергии в убийство, сколько в жалобы, и все будет хорошо, – ответил Дорго, указывая мечом на колышущиеся змееподобные фигуры.

Толпа была всего в сотне ярдов от них, но местные обитатели не выказывали ни малейшего признака того, что заметили людей. Может, они и не глухие. Может быть, их настолько гипнотизировал сам ритуал, что они забыли обо всем остальном. В любом случае змеелюды пожалеют о своей неосмотрительности.

– Эти черви не узнают, что мы здесь, пока мы не отправим несколько голов кататься по полу.

– А потом? – с вызовом спросил Уладжан. – Ты же не думаешь, что мы сможем убить их всех?

– Нет, но мне будет интересно проверить, – проворчал Тогмол.

Он бросил последний тревожный взгляд на потолок над головой и крепче сжал топор. Из легких великана вырвался оглушительный рев, и Тогмол атаковал змеелюдов.

Дорго ухмыльнулся Уладжану, радуясь, что путь к отступлению отрезан. Времени на размышления, на взвешивание каждого решения, на обдумывание каждого шага больше не оставалось. Оставались только бойня и тяжесть клинка в руке.

– Ты слышал этого человека! – крикнул он разведчику.

Сапоги Дорго застучали по неровному полу вслед атакующему Тогмолу.

Змеелюды никак не отреагировали, даже когда Тогмол бросился на них. Они продолжали шипеть и раскачиваться, корчась в муках какого-то извращенного рвения. Цаваг обрушился на них, топором рассекая червеобразную шею, и клиновидная голова полетела на пол. Твари рядом с разделанным змеелюдом не обращали никакого внимания на резню, продолжая шипеть и раскачиваться.

Второй змеелюд был убит, а затем и третий. Дорго окружали монстры, его меч пронзал маслянистую плоть мерзких червей. Уладжан завыл предсмертную песню цавагов, вонзая обломки копья в чешуйчатые спины и рассекая острием оружия жилистые шеи.

Около дюжины рептилий были убиты прежде, чем Дорго почувствовал запах. Сладкий и соблазнительный, одновременно ужасный и чудесный, он заглушал его чувства. Голова стала кружиться, глаза заслезились. Он услышал глухой стук металла о камень, когда широкий топор Тогмола выпал из ослабевшей хватки воина.

Уладжан рухнул на землю, содрогаясь в каком-то экстатическом припадке. Дорго изо всех сил пытался сжать рукоять своего оружия, но чувствовал, как она выскальзывает из онемевших пальцев.

Змеелюды на алтаре закончили рисовать извилистые символы на коже Саньи. Они смотрели сверху вниз на ее несостоявшихся спасителей, и в их затуманенных глазах светилось безразличное веселье. Странная сила, которая удерживала их сородичей, ужасная сила, которая действовала против цавагов, казалось, не влияла на этих двоих.

Жрецы или колдуны, аромат не удерживал их в своих цепях желания и преданности, не превращал в безмозглых рабов страсти. Один из змеиных шаманов заметил, что Дорго пытается удержать оружие. Это наблюдение усилило его веселье. Его коготь засветился жемчужным светом, и, взмахнув им в воздухе, змеелюд выжег горящую руну в пустоте. Это был знак, который Дорго знал: рогатое солнце, знак Шорнаала, Князя Отринутого Наслаждения, Великого Искусителя.

Как и все великие боги, Шорнаал был силой, которой стоило бы не только поклоняться, но и бояться. Он мог уничтожить человека изнутри, используя его тайные стремления, отвергнутые страсти плоти, чтобы развратить и подавить. Могучий воин под его всепоглощающим прикосновением становился пьяницей, развратником, сущим злодеем или еще хуже. Старые радости блекли, обращаясь в горечь, старые удовольствия становились пустыми, поскольку, отмеченные Шорнаалом, заставляли себя искать новых переживаний, чтобы заменить маленькие радости, которые больше не волновали их дух.

Шорнаал много обещал тем, кто преклонял перед ним колена и отказывался от всех прочих сил, но взамен забирал все. Униженные и отвратительные, змеелюды обрели свою гнусность, надев цепи Слаанеша.

Дорго почувствовал, как соблазнительная сила бога затопила его, как в сознании зазвучал голос Шорнаала. Издевательские обещания, упоительная ложь и тысячи порочных образов взывали ко всему низкому и грязному в его душе. Воин почти чувствовал, как его душа вытекает из тела и тянется к призрачным наслаждениям пустого королевства Шорнаала. Дорго собрал остатки воли в кулак, в ослабевшие пальцы, которые все еще касались рукояти меча.

Рука безвольно повисла вдоль тела, меч волочился по земле рядом с ним, пока Дорго, спотыкаясь, шел к алтарю и черному озеру за ним. С каждым камнем, о который царапало острие, с каждым неуверенным шагом меч угрожал выскользнуть из онемевших пальцев. Дорго знал, что если он потеряет оружие, то оборвет свой единственный якорь связи с реальностью, свою единственную защиту от сладкой лжи голосов, ползущих по его душе.

Свечение в бассейне стало более ярким, как будто нечто поднималось из черных глубин подземного озера. Оно горело тем же жемчужным светом, что окружал коготь змеелюда, и по мере того, как оно поднималось, Дорго чувствовал, что соблазнительный аромат пещеры усиливается, а слова и побуждения голоса становятся более яростными и требовательными. Шипящее пение змеелюдов превратилось в оглушительный шепот, они исступленно извивались и раскачивались.

Черные воды озера взбурлили и закипели, а свет продолжал подниматься. Зачарованный, Дорго прошел мимо алтаря, мимо злорадствующих жрецов-змеелюдов и их пленницы. Он чувствовал, как ледяная вода озера касается его ног, но даже это ощущение, сознание отвратительной гибели, которая вот-вот накроет его, не могло разрушить чары сирены.

Ослепляющий свет вырвался из глубины. Это был свет без формы и очертаний, горящий, словно какая-то чувственная звезда во тьме под миром. Вода обрушивалась с него, завихряясь кольцами насилия и ярости. Если свет был бесформенным, то буря – нет. Призрачные тела обретали форму в кольцах воды, извиваясь и корчась в похотливой непристойности, отвратительном зрелище, рожденном безумием развращенного бога. Это были духи пойманных в ловушку ложью Шорнаала, навеки скованные пустотой своей порчи.

Бурлящий водяной фонтан поднимался из бассейна, обволакивая бесформенное свечение. Все туже и туже, все быстрее и быстрее вода и связанные ею духи смыкались вокруг света, заключая его в скорлупу скверны. Свет пронзал воду, вытягивая из нее тьму, превращая ее из черной в желтую. Жидкая форма превратилась в плотное, твердое вещество, которое показалась Дорго плотью. С ужасом он понял, что знает это существо. В легендах цавагов было записано много ужасных демонов, но ни один из них не был так отвратителен, как Я’шиин, Желтый червь.

Это была скорее змея, чем червь, огромная гадюка с шестью сверкающими жемчужными глазами и гигантским телом, гладким и блестящим от слизи. То, что Дорго принял за узлы пурпурных вен, видневшихся под гладкой плотью демона, оказалось корчащимися фигурами его рабов, запертых в вечной скверне. Лицо демона превратилось в конусообразное рыло, узкое и чем-то похожее на жвала насекомого. Огромный язык высунулся из беззубого рта твари и как плеть хлестнул темноту.

Язык Я’шиина мелькнул над водой. Дорго почувствовал его жало на щеке. Маслянистое, склизкое зло этой твари заставляло плоть воина содрогаться в нечистом восторге. Он действительно чувствовал зависть змеелюдов, негодование Тогмола и Уладжана за то, что его обнял Шорнаала. Дорго знал, что он погиб, знал, что он проклят, и знал, что ему все равно.

Влажный язык демона скользнул по его волосам, по лицу. Дорго чувствовал его влагу во рту, на глазах, в разуме. Мысли и воспоминания покидали его по мере того, как демон пил их, смакуя каждый опыт, которым была отмечена юная жизнь. Он видел, как его первая любовь пропала в голоде демона и лицо первого человека, которого он убил, было с аппетитом сожрано демоном. Каждая еда, каждый запах, каждое прикосновение – все это растворялось в похоти Желтого червя.

Затем демон вздрогнул. Дорго смутно видел, как два ряда глаз на голове Я’шиина потемнели, превратившись из жемчужных в янтарные. По змеиному лицу стекали алые капли – кровавые слезы. Язык, недавно такой теплый и манящий, стал сухим и жестким. Язык отпрянул от Дорго, спрятавшись в заостренном рыле демона. Дорго ощутил, как воспоминания снова обрушиваются на него. Первым среди них было то, что поразило демона таким ужасом. Это было воспоминание об одиноком воине в шлеме с черепом и бронзовыми рогами, образующими руну Кхорна.

Вернувшееся воспоминание было затуманено восприятием Я’шиина. Там, где Дорго видел человека, демон видел внутреннюю силу. Дорго видел огромную тень, окружавшую Собирателя Черепов, и ненасытный голод, по сравнению с которым аппетит Я’шиина казался фальшивым. Там были ярость, и хаос, и железная печать ужаса и резни. Теперь Дорго понял. Он знал, кто охотится на его племя.

Ослабевшие пальцы превратились в стальной кулак, сжимающий рукоять меча. Соблазнительный мускусный запах Желтого червя больше не держал его в своих когтях. Эта сила была выжжена из его разума образом Собирателя Черепов. Перед гневом этой силы, перед яростью Кхорна вся ложь и обещания Шорнаала стали всего лишь обрывками иллюзий.

Желтый червь отшатнулся от враждебной силы, которую втянул в себя. Порождение эмоций, воспоминание, что он извлек из Дорго, было более смертоносным, чем любой клинок. Демон не потрудился сбросить свою форму, чтобы снова стать сущностью из света и тени. Он погрузился обратно в глубину с бесстыдным самозабвением, и цепкая вонь его ужаса заполнила пещеру.

Дорго развернулся, когда что-то атаковало его сбоку. Его меч с хрустом вонзился в грудь одного из змеиных жрецов Существо яростно царапало его, а в ране на груди пузырилась густая кровь. Дорго вырвал свое оружие, когда умирающее чудовище плюхнулось в бурлящее озеро, погружаясь вслед за своим убегающим богом.

Шипение змеелюдов оборвалось. Какофония страха эхом разлеталась от пылающих стен, бессмысленный ужас выродившихся чудищ, которые отказались от права называться людьми. Привязанные душой и телом к соблазнительному мускусу демона, они точно так же оказались поглощены страхом демона. Скользящая, воющая толпа рассеялась во мраке, преследуемая мстительными клинками Тогмола и Уладжана. Разбитые змеелюды не оказали сопротивления цавагам. Это была бойня, а не сражение.