Текст книги "Воины Пустошей Хаоса (сборник)"

Автор книги: К. Л. Вернер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 42 (всего у книги 59 страниц)

Голова Уладжана была выбрита наголо, даже прядь на макушке срезана. Он был в трауре по своей жене, которую боги забрали, когда прошлой весной подарили ему сына. Охотник был глубоко предан этой женщине, одной из дочерей Тогмола, и не выказывал ни малейшего намека на то, что его печаль отступила. Дряблое червеобразное щупальце служившее Уладжану рукой, плотно обвивалось вокруг амулета, который он носил на шее, – мешочек с локоном волос его покойной жены. Другая рука охотника, нормальная, сжимала длинное копье из мамонтовой кости с железным наконечником.

Справа от трона, прислонившись к подлокотнику кресла кагана, сидел высохший старик – верховный шаман Йорул, чье тощее тело было почти полностью скрыто под кожаной одеждой и капюшоном из мамонтовой шкуры. Морщинистое лицо с острыми, похожими на волчьи клыки зубами ухмылялось в тени капюшона, седые бакенбарды торчали неряшливыми клочками из морщинистых складок, избороздивших левую половину лица шамана. Маленький стержень из кости был втиснут между складками, не давая им полностью закрыть левый глаз Йорула.

Глаза у шамана были разные: один янтарного цвета, другой – словно маленькая ямка нефритового огня. Выражение лица Йорула, которое могла изобразить правая половина его лица, было серьезным и торжественным.

– Вот этот, – прорычал Хутга гулким голосом, указывая широкой рукой на Уладжана, – говорит, что ты один вернулся с Зыбучих холмов.

Заявление вождя заставило Уладжана покраснеть, и охотник старался не встречаться взглядом с Дорго.

– Он говорит, на вас напали мухаки. На тебя напал зар Лок. Этот пес говорит, что всех охотников, что были с тобой, даже боевого мамонта, убили Лок и его низкие шакалы.

Каждое его слово хлестало Дорго, словно кнутом, презрение в голосе отца жестоко било по его достоинству. Каждое слово ранило, и он чувствовал, как закипает его гнев. Руки сжались в кулаки, когда он взглянул в источающие презрение глаза Хутги.

– Я ничего не могу поделать с тем, что сказал тебе Уладжан, так же как и с тем, что ты не хочешь признавать правду, когда слышишь ее! – выплюнул он.

Тон воина наполнил взгляд кагана ядом. Мускулы Хутги напряглись, лицо задрожало от еле сдерживаемой ярости. Мгновение спустя сдержанность ему окончательно изменила. Хутга вскочил на ноги, сбросив тяжелые шкуры на пол. Он ткнул в Дорго пальцем, словно клинком.

– Достаточно того, что мой сын показал себя трусом! – взревел каган. – То, что он еще и лжец, – это больший позор, чем я могу вынести!

Дорго ощетинился от этого обвинения и хмуро посмотрел на Уладжана, прежде чем снова обратить внимание на разъяренного вождя.

– Если тебе рассказали эту историю так же, как я рассказал ее людям, что нашли меня в Блуждающих землях, то в ней нет лжи!

Хутга с отвращением фыркнул, откидываясь на спинку трона.

– В конце концов у тебя есть мужество настаивать на лжи, когда ты стоишь в зале своего кагана! Жаль, что твоя храбрость не проявилась, когда твоих сородичей убивали мухаки!

Дрожа от ярости, Дорго шагнул к трону.

– Они были уже мертвы, когда я спасся, – прорычал он. – Я больше ничего не мог для них сделать. И у меня не было ни единого шанса отомстить.

– Да! – взревел Хутга. – Безымянный воин, явившийся из ниоткуда, чтобы поразить мухаков! – Взгляд кагана впился в глаза Дорго. – Ты смеешь твердить эту нелепую выдумку? Один человек против отряда мухаков! Ты смеешь утверждать, что видел именно это?

– Я могу лишь рассказать тебе, что произошло, – огрызнулся Дорго.

Хутга с отвращением покачал головой.

– Твоя ложь переходит все границы, щенок! У тебя хватает наглости заявлять, что этот незнакомец, некий воин в багровых доспехах, сражался с Локом и убил его! Ни один из восьми вождей не смог бы убить Лока в бою, а у тебя хватает наглости сказать мне, что какой-то одинокий чужак убил его и забрал голову?

Дорго молчал, чувствуя, как гнев отца подпитывает его гнев. Он почувствовал, как рана на руке начала кровоточить, когда напряжение в мышцах разорвало повязку колдуна.

– Убери эту собаку с глаз моих, – прошипел Хутга Тогмолу. – Привяжи его в дымном доме до тех пор, пока он не захочет рассказать мне, что случилось на самом деле!

Он отвернулся от Дорго, свирепо глядя на Уладжана.

– Собери лучших разведчиков из цавагов, – сказал он охотнику. – Ступай с ними на территорию мухаков и возьми там пленника. Если истина не желает иметь дела с кривым языком этого щенка, тогда, может быть, кургане произнесут ее вместо него!

Дорго стряхнул руку Тогмола с плеча, и воин повел его прочь. Он бросил последний, полный ненависти взгляд на отца, но Хутга уже отвернулся от него. Каган совещался с Йорулом, склонив голову к закрытому капюшоном лицу шамана. Дорго не мог видеть, какие эмоции отразились на мрачном лице Йорула, но нельзя было ошибиться в выражении, которое сменило гнев на лице Хутги.

Впервые на своей памяти Дорго увидел страх в глазах отца.

Глава третья

Пустыня сияла, словно огромный шар серебряного огня, преображая свет луны и звезд в волшебный мерцающий ковер до горизонта. Огромные хрустальные шпили, высокие, как горные пики, и острые, как ножи, царапали небо, их гладкая стеклянная поверхность светилась в темноте. Не будучи порождением чьих-либо рук, шпили имели больше родства с деревьями, нежели скалами: подчиняясь смене времен года, весной они выпускали зубчатую поросль, которая медленно сползала по поверхности под собственным весом, оставляя на шпиле новый блистающий слой. Шпили вздымались по краям огромной чашеобразной впадины, ложе которой было усеяно мерцающей пылью, оставленной упавшими кристаллами, насыщавшими землю слоем похожего на прозрачный песок праха.

Ни одно дерево или куст, ни самый отчаянный сорняк или выносливый кактус не росли в чаше под шпилями. Ни одно растение не могло укорениться в этой стеклянной почве, и ничто не могло вынести ужасной жары, которая наполняла впадину, когда на нее падал солнечный свет, многократно усиленный и отраженный кристаллическими пиками.

И все же в Зеркальной пустыне имелась жизнь, искаженная и отвратительная. В пещерах глубоко под раскаленным стеклянным песком ползали живые существа, прячась от ненавистного дня. В прохладе ночи, когда кристаллы не много остывали от впитанного за день солнца, эти существа покидали свои норы, выходя на поверхность пусть чтобы охотиться и убивать. Ночные твари были странными и отвратительными на вид, ужасными по форме, но самыми мерзкими среди них были те, что сохранили остатки человеческого облика.

Их норы под слоями осколков и песка были немногим лучше звериных: туннели, пробитые в земле с помощью самых примитивных орудий. Кости и мусор отмечали входы отвратительная вонь обитателей просачивалась на поверхность с ядовитыми парами.

Ни одно живое существо не казалось пустынным обитателям негодным в пищу: панцири сороконожек и бродячих пауков смешивались в мусорных кучах со скелетами крыс, трупами людей и подобных им созданий. Последние свидетельствовали об аппетитах иного рода.

Плоть мертвецов была изрезана, обожжена, а органы вырваны еще при жизни – свидетельство жертвоприношения в унизительном ритуале поклонения Нейглену, ненавистному богу-падальщику, которого почитали хунги. Как бы ни был велик голод, никто, кроме разжиревших демонических мух, не питался останками принесенных в жертву, даже самые голодные из стервятников избегали тел, отмеченных уродливой оспиной-руной Чумного бога.

Когда ночь опустилась на зловеще тихую пустыню, подземелья извергли своих жалких обитателей. Тощие от голода или распухшие от болезни, они вылезали из нор, прикрывая изъеденные проказой тела обрывками черной ткани. Большинство носило маски из кости, скрепленные полосками кожи и сухожилий, каждый шлем представлял собой грубое изображение вороньего черепа.

Но и те, кто не носил масок, хранили на теле отметины своего бога: их плоть была изрезана и обожжена, чтобы изобразить руну-оспину. Вылезшая из нор тошнотворная орда встретилась с собственным изображением, тысячу раз отраженным от граней хрустальных шпилей и мерцающего стеклянного песка.

Каждую ночь на протяжении всей жизни туземцы выходили из гнойной тьмы своих убежищ, чтобы столкнуться с собственными изуродованными образами, чтобы молчаливая насмешка гор напомнила, кем они были и как далеко они отошли от человеческого облика.

И тогда тоска пронзала их сердца, горькое страдание о чем-то потерянном и полузабытом. Боль наполняла их, преобразуясь в завистливую ненависть. Ничто не заслуживает жить целым и чистым; все, что ходит или ползает по земле, должно быть таким же мерзким, как они. Они принесут проклятое прикосновение Нейглена всему, что осмелится подойти слишком близко к Зеркальной пустыне, наведя порчу на любого, кто смеет обладать кощунственным здоровьем.

Ненависть была единственным, что у них осталось, единственным, что питало их в несчастье. Это был дар Нейглена своим детям, дар жизни там, где все должно было умереть. Взамен бог-падальщик брал только их плоть, что разлагалась заживо, зараженная его ядовитыми благословениями.

Когда-то вех-кунги были всадниками, как и все племена хунгов, но давно перестали ими быть. Очарованные красотой Зеркальной пустыни, они решили поселиться в ее сказочных долинах. Никто тогда не знал о чуме, прячущейся за этой красотой, порче, притаившейся в хрустальных шпилях, и отраве, поселяющейся в легких, вдыхающих воздух с примесью стеклянного песка. Их кони погибли, пораженные этой заразой.

Вех-кунгам повезло меньше: у животных нет души, чтобы развлекать богов, а у людей она есть. В своих снах шаманы вех-кунгов видели Чумного бога, слышали его булькающий голос, обещавший им жизнь и убежище, если они поклонятся ему и примут его благословения. В отчаянии племя согласилось на ужасное предложение бога.

Поколения спустя некогда гордые воины-всадники превратились в больных отшельников, прячущихся от солнца в подземных норах, их жизнь стала бесконечной борьбой за пропитание в пустыне и бесконечными стараниями умилостивить алчущего бога.

Туземцы смотрели на луну, давая глазам привыкнуть к свету ярко-серебристого диска. После сумрака их нор даже луна казалась ослепительно яркой, и мало кто из кунгов еще мог выдержать полное солнце, разве что со недолгое время.

Их мечи с серповидными лезвиями и грубые топоры из кости и меди блестели в свете луны. Темнота в Зеркальной пустыне задерживалась недолго, а в туннелях оставалось много едоков. Дичь, которую предлагала пустыня, была редкой, но и ее требовалось выследить и поймать. Добычи никогда не хватало, чтобы сделать запасы на случай голода. Когда голод приходил к вех-кунгам, проблему решали одним способом: принося в жертву Нейглену тех, кого племя больше не могло прокормить. Воины униженно молились богу-падальщику, чтобы он послал им пропитание этой ночью. Каждый знал, что в голодные времена первыми шли на корм Нейглену охотники, вернувшиеся с пустыми руками.

Жалкая орда вех-кунгов медленно расползалась по пустыне, пробираясь через гребни дюн из колючего песка, их глаза следили за отражениями в стекле, не упуская ни единого признака движения. Иногда они останавливались и рыли руками в перчатках с железными когтями стеклянный песок, чтобы вытащить сороконожку или скорпиона. Жала этих существ не причиняли вреда прокаженным телам охотников. Те, к кому прикоснулся Нейглен, были практически нечувствительны к боли. В сравнении с раковым благословением Вороньего бога яд скорпиона сошел бы за нежную ласку.

Внезапно прокаженные воины, разбредшиеся по Зеркальной пустыне, обнаружили странное явление. Одинокий всадник ехал по мерцающему ландшафту, одинокий воин верхом на каком-то невероятном звере. И запах крови от него был настолько силен, что даже на таком расстоянии перебивал вонь больных тел вех-кунгов и смог впечатлить их почти отсутствующее обоняние.

Воины зашипели, забормотали, возбужденные перспективой такой легкой добычи. Зверя они разделают для своих очагов, а человека зарежут на алтаре Нейглена.

Возбуждение безмолвным импульсом пронеслось по пустыне, притягивая десятки воинов к засаде, устроенной теми, кто первыми заметил всадника.

Вех-кунги быстро приготовились к атаке. Владыки пустыни, они умели находить укрытие даже в ее зеркальных просторах, пользуясь тенями, что отбрасывали шпили, и обманчивыми отражениями, что сбивали с толку добычу.

Не раз чересчур смелые разведчики курган и пришлые из иных кочевых племен становились жертвами этого обмана и тех, кто знал, как им воспользоваться. Тактика, губившая целые отряды, поможет быстро справиться с одиноким всадником.

Злорадные улыбки исказили изуродованные лица вех-кунгов под костяными масками. Несомненно, всадник был даром бога-падальщика, благословением их покровителя.

Первые дурные предчувствия начали возникать, когда стала заметна странная, подпрыгивающая рысца зверя, на котором ехал путник. Зверь мало того что не был лошадью, он не являлся никаким другим существом, известным вех-кунгам по опыту или хотя бы легендам. Силуэтом он напоминал волка, но двигался как рептилия. Под луной его спина выглядела мохнатой и черной, а бока – чешуйчатыми и яркими. Длинный колючий хвост хлестал землю на бегу, и чудовищные когти бороздили землю. Похожие на меч рога торчали из волчьей головы, загибаясь назад, к шее.

В воздухе плыла вонь крови и бойни, вывалившихся внутренностей – того, чем обычно пахнет битва.

На спине зверя восседал могучий воин в темных доспехах, его огромная бронированная туша заполняла бронзовое седло. Голова человека была скрыта за гротескным шлемом, изображающим череп с рогами по бокам – боевой знак Кхорна.

В одной руке воин держал массивную цепь, которая была закреплена на шее его скакуна. В другой он сжимал осколок непроглядной тьмы, который чадил и дымился. Меч, который, казалось, был вырван из сердца безлунной ночи. Аура угрозы сплелась с запахом крови, когда вех-кунги увидели меч: врожденный страх добычи, заслышавшей поступь хищника.

Вех-кунги тревожно замерли в своих укрытиях, ожидая, когда зловещий незнакомец войдет в их владения и попадет в засаду. Каким бы страшным он ни казался, своего вождя, Бледу, вех-кунги боялись еще сильнее и знали, что кан не обрадуется, если они позволят незваному гостю пройти через их земли. Лучше остаться на месте и встретиться лицом к лицу с врагом там, где у них есть преимущество в численности и знании местности.

Чужаку не было спасения, как бы ни благоволил к нему Кхорн, какой бы силой ни наделил его Кровавый Бог.

Десятки воинов племени уже ждали его, с каждой минутой их ряды пополнялись подкреплением, выползающим из недр пустыни. К тому времени, когда лапы ездового зверя коснутся мерцающего песка, зловещего всадника будет поджидать сотня вех-кунгов.

Каким бы могущественным воином и вождем ни был незнакомец, он вряд ли может надеяться убить их всех.

Энек Зьяр отвернулся от столба голубого огня, с величайшим усилием оторвав взгляд от картины, открывшейся ему в безжалостном пламени. Его рука дрожала, когда он бросал соль в колдовское пламя. Со свистом огонь погас, оставив после себя лишь клочок зловонного дыма и обугленные кости жертвы. Почерневший череп ухмыльнулся колдуну из пепла.

Мистик-хунг ощутил, как дрожь страха пробежала по его хребту, напомнив о жутком шлеме воина, увиденного в огне. Презирая себя за это ощущение, Энек Зьяр щелкнул татуированными пальцами по черепу, и взрыв невидимой силы разметал головешку в пыль.

Колдун медленно отошел от круга пепла, встревоженный тем, что показало ему прорицание. Каменные стены святилища отражали эхо шагов. Бесы наблюдали за ним с деревянных полок, выстроившихся вдоль коридора, прячась за перегонными кубами и грудами заплесневелых свитков, когда их хозяин проходил мимо. Вскормленные кровью колдуна, они ощутили тревогу и сомнение, терзавшие его разум.

Энек Зьяр, не обращая внимания на раболепствующих демонов, шагнул к каменному алтарю. Его татуированная рука снова прорезала воздух. Железные жаровни, стоявшие по обе стороны помоста, ожили, заливая алтарь оранжевым сиянием.

Энек Зьяр вступил в пятно их света. Высокий и худой закутанный в тяжелое одеяние из паучьего шелка, он встал за древний алтарь. На каменной поверхности лежала массивная книга в железном переплете, прикованная к алтарю толстыми цепями.

Колдун опустил взгляд к книге, выражение благоговейного почтения озарило его крупные жестокие черты. Худой рукой с отросшими, словно когти, ногтями он погладил длинные висячие усы и задумчиво закрыл темные глаза.

Наконец, приняв решение, Энек Зьяр снял один из варварских талисманов, свисавших с одеяния лососевого цвета, и нетерпеливо оборвал шнурок. Он крепко сжал талисман – фалангу человеческого пальца. Когда колдун держал его, сверхъестественный холод просочился в кости, давнишняя неприязнь проникла в его тело. Волшебник улыбнулся, и выражение его лица было холоднее того ощущения, что вызывала омерзительная реликвия. Обладатель этого пальца был его величайшим соперником, но все же не смог помешать Энеку Зьяру занять место кана всех сулов. В назидание остальным Энек Зьяр позаботился о том, чтобы его смерть не была легкой. В конце концов только один палец остался от прежнего вождя сулов. Это было все, что Энеку Зьяру требовалось от его отца.

Колдун прижал высохший палец к металлической обложке книги, воткнув его в медный замок, запирающий переплет. Крошечные металлические челюсти сомкнулись вокруг кости, вгрызаясь в нее с демонической жадностью.

Когда металлические зубы вонзились в кость, замок соскользнул с книги, прополз через алтарь и скрылся в тени. Энек Зьяр не обращал внимания на жуткое устройство. Его рука откинула тяжелую крышку, цепи загремели, ударившись о каменный алтарь. Тонкие, похожие на полуистлевший шелк страницы открылись его взгляду, их поверхность покрывали разноцветные катайские иероглифы.

Энек Зьяр склонился так, что тупая луковица его носа почти коснулась тончайших хрупких страниц, и осторожно дыхнул на книгу, чтобы дуновение перевернуло страницы.

Откинувшись назад, он смотрел, как легкое движение воздуха листает их.

Сначала медленно, потом все быстрее и быстрее шелестели страницы, ища то знание, что было нужно колдуну. Через некоторое время книга внезапно снова стала неподвижной Энек Зьяр уставился на страницу, разбирая замысловатые катайские иероглифы. Краски отхлынули от его лица, а в глазах застыл ошеломленный ужас. Он отвернулся, гадая, осмелится ли поверить тому, что сказал ему фолиант.

Энек Зьяр снова посмотрел на кучку пепла, из которой поднималось голубое пламя. Призрачный свет прокрался в черные озера его глаз.

Он спрашивал себя, осмелится ли он не поверить.

С захлебывающимся воплем воин вех-кунг бросился на незваного гостя, обрушиваясь на всадника сверху. Дюжина его соплеменников подхватила боевой клич, спрыгивая с хрустальных шпилей. Железные когти их перчаток, покрытые кристаллической пылью, странно мерцали в лунном свете. Словно больные ящерицы, вех-кунги карабкались вверх по хрустальным шпилям, вгрызаясь когтями в живой минерал. Они высматривали с высоты, как чужак все глубже проникает в их земли, как его странный, похожий на волка зверь скачет по стеклянному песку пустыни.

Первая атака обернулась резней – жуткий пришелец убил почти всех охотников. Куски их тел разбросало по безмолвным каньонам. Черный меч чужака был безжалостен, словно стихия, оставляя кровавую полосу в пустыне. Челюсти и когти ужасного скакуна были не менее смертоносны – зверь вырывал внутренности и ломал хребты ударами огромных лап и мощного хвоста.

Метательное оружие охотников разбилось о темные доспехи воина, раскалываясь, как гнилые палки. Где бы ни атаковали вех-кунги, с какой бы тщательностью ни готовили засаду, незнакомец как будто был рад встрече с ними и возможности убивать. Из лабиринтов зеркал, которые смутили бы даже извращенный разум демона, вех-кунги наносили удары снова и снова, но их атаки терпели неудачу, будто волны разбивались о равнодушный берег.

Наконец несколько оставшихся охотников дрогнули, убегая обратно в свои норы, чтобы предупредить остальных членов племени. Их трусость гарантировала им смерть под священными когтями бога-падальщика, лишь предупреждение, которое они несли, позволяло им сохранить хоть какое-то подобие чести, когда шаманские плети из цепей сдирали плоть с их костей. Они обнаружили слишком смертоносного врага, чтобы одолеть его, но если захватчик думал, что люди, которых он убил, это все, что вех-кунги могут противопоставить, он жестоко ошибался.

Десятки воинов, каждый на голову выше выродившихся охотников, в пластинчатой броне из кожи рептилии, выдубленной до твердости бронзы, вооруженные железными клинками, вышли из мрака туннелей, чтобы ответить на вызов незваного гостя.

Первый из воинов-хунгов обрушился на всадника, выбив его из бронзового седла. Оба упали на землю в облаке мерцающей пыли. Другие воины устремились к ним, хлеща железом волкоподобного скакуна. Зверь завертелся и завыл, когда в его лохматой шкуре прорезались глубокие раны. А потом воины разлетелись в разные стороны, когда массивная лапа бестии, как следует размахнувшись, ударила по ним, рассекая пластинчатую броню, словно ее и не было. Колючий хвост хлестал, словно кнут, каждым ударом отбрасывая людей в песок. Один вех-кунг, более смелый, чем остальные, приземлился на спину зверя и попытался проткнуть его череп ржавым кривым мечом. Лезвие скрестилось с рогами монстра и рассыпалось в металлическую стружку, столкнувшись с невероятно прочными костями.

Прежде чем воин успел прийти в себя, животное повернуло голову и вонзило зубы ему в ногу. Яростным рывком волкоящер сорвал человека со спины и швырнул на песок. Как только тот попытался подняться, зверь набросился на него, придавив своим огромным весом. Оскалив зубы на воинов, все еще мечущихся рядом, монстр обрушил одну лапу на корчащегося вех-кунга, расплющив голову жертвы в кашу из мозга и костей.

Когда мерцающая пыль, что подняли чемпион вех-кунгов и ездовой зверь чужака, медленно осела, чужак остался стоять. Темные доспехи были покрыты блестящим песком и отвратительной сукровицей, черный клинок залит кровью противников, когтистая перчатка держала врага за влажное горло. У ног воина лежали остальные части тела вех-кунга, корчась в луже его собственных выделений. Глаза незваного гостя смотрели на других воинов вех-кунгов из-под стальной маски шлема.

Было презрение в его молчании и в том, как он пинком отбросил растерзанную плоть их героя в сторону. Голодный вопль разорвал ночь, когда тлеющая злоба меча убийцы задрожала в его руке. Страх заставил содрогнуться воинов вех-кунгов. Захватчик, казалось, наслаждался их ужасом, шагая к ним с убийственным клинком наготове.

Страх сжигал воинов вех-кунгов, наполняя их жестокие сердца таким горьким стыдом, что даже мысли о смерти и бойне не могли удержать их. Исковерканные бойцы ревели дурными, отвратительными голосами из-под клювастых личин костяных шлемов. Дюжина воинов попятилась от железного круга, образовавшегося вокруг волкоящера, предоставив горстке своих товарищей сдерживать зверя на расстоянии.

Незнакомец не стал дожидаться, пока враги соберутся для следующей атаки, а ринулся в самую их гущу. Черный меч с хрустом пробивал железную броню и больную плоть, прорезая ужасный путь сквозь оскверненные тела. Один вех-кунг с криком упал на спину, пытаясь зажать единственной оставшейся рукой фонтанирующий кровью обрубок. Второй рухнул, рассеченный от макушки до ключиц.

Третий, попытавшийся ударить молниеносного убийцу, был взят в стальной захват. Чужак, резко вывернув, сломал вех-кунгу руку и погрузил черное лезвие своего клинка в грудь воина.

Два вех-кунга обрушились на захватчика, спрыгнув с хрустальных шпилей. Но незнакомец развернулся, едва услышав бульканье их боевого клича. Черный меч пронесся сквозь лунный свет, и отравленный дым струился за ним.

Кличи превратились в булькающие стоны, когда демоническая сталь разрезала воинов прямо в прыжке, разбросав их останки по песку. Чужак снова развернулся и набросился на воинов, которые решили воспользоваться гибелью соплеменников как отвлекающим маневром. Крики огласили ночь, когда их ноги отрезали от тел, а руки вырывали из суставов. Крики смолки, когда по песку покатились их головы. Несколько ржавых мечей все же достали до темной брони, но тщетно пытались найти слабое место в непроницаемой кольчуге. Мечи либо ломались об нее, либо застревали и вырывались из рук владельцев. Безоружные, ошеломленные воины попятились, сломанные мечи выпали из онемевших рук. Теперь им оставалось надеяться только на милосердие чужака.

Которого он не проявил. Предсмертные хрипы воинов вех-кунгов слились в жуткий хор, разбитый эхом о мерцающие шпили и растворившийся в ночном ветре. Закованный в броню убийца прошел сквозь поле бойни, словно режущая машина, не щадя никого на своем пути. Огромный волкоящер бился рядом с хозяином, добавив расправе первобытной жестокости.

Когда последний вех-кунг упал, чудовище запрокинуло голову, и его массивное тело содрогнулось, когда громовой вопль триумфа эхом разнесся по пустыне.

Шагая среди мертвых по вязкому болоту, в которое превратилась стеклянная долина, одинокий убийца не наслаждался этой резней. В его движениях было что-то выжидающее, задумчивое, как у пантеры, караулящей добычу.

Снова и снова он кружил по месту резни, не обращая внимания на умирающих, устилавших землю, ожидая того, за чьей головой он пришел.

Внезапно чужак замер. Он отвернулся от поля боя, его взгляд сверлил тени между хрустальными шпилями. Долго смотрел он на черную долину, пока из мрака медленно выползали звуки: хруст песка под тяжелой поступью марширующих ног. Гнилостное зеленоватое свечение добавилось к серебристому мерцанию пустыни, тошнотворный свет, который, падая на грани шпилей, заставлял их дымиться В болотном свете медленно проявились очертания – огромный паланкин из костей и сухожилий, плывущий на плечах десятков тощих спотыкающихся фигур.

Мало-помалу чужак разглядел, что носильщиками были молодые люди, но их прокаженная плоть была истерзана язвами чумы и гангрены. Они смотрели на него холодными, лихорадочными глазами, глубоко запавшими в глазницы обтянутых сухой кожей черепов. По сторонам паланкина, над головами несчастных тлели и дымились проржавевшие жаровни, испуская тлетворный свет. Греясь в этом сиянии, на мягком сиденье паланкина распростерлась гноящаяся туша, больше похожая на жабу, чем на человека.

Бледная плоть существа ничем не была покрыта, если не считать омываемых звездным светом рубцов, фурункулов и язв. Вся эта огромная колышущаяся масса была отмечена тысячами крошечных оспин, сочащихся слизью и гноем. Безволосая и оплывшая голова существа повернулась к незнакомцу и одарила его улыбкой.

Почти рассеянно туша подняла пухлую руку к огромным рогам, выпирающим из морды, и стянула полоску разлагающегося мяса, насаженного на них. Язык цвета болотной воды высунулся из жуткой пасти твари, выбирая личинок из гнилого мяса своим отдельным крошечным ртом.

– Ты убил моих охотников, – сказало разбухшее существо, и звук с хрипом вырвался из ожиревших легких, похожий на шум фонтана из дыхала ныряющего кита. – Ты убил моих воинов, – произнес он, стряхивая личинку со щеки. – Ты вторгся в мои земли, посвященные великому богу-падальщику.

В жизнерадостном бульканье не было и намека на гнев, лишь приглушенное веселье. Паланкин заскрипел, и носильщики напряглись, когда существо наклонилось вперед, чтобы темные впадины глаз сосредоточились на одиноком воине. Надменная улыбка невероятно широко расплылась по дряблому лицу.

– Совсем один. Рукоплещу твоей безумной дерзости.

Толстые ладони твари зашлепали друг о друга, как куски сырой говядины.

– Как тебя зовут, безумец? Бог-падальщик будет доволен, когда я предложу ему твою плоть.

Незнакомец стоял молча, мрачная тень на поле кровавой бойни. Жирная щека вождя раздраженно дернулась. Он нашел невежливое молчание чужака куда более разочаровывающим, нежели гибель своих приспешников, вторжение в его земли или хулу на своего бога. Он облизал еще одну полоску мяса и медленно перетек на спинку своего трона.

– Я Бледа Коронованный Падальщик, – объявила громада, отрыгнув слизь. – Кан вех-кунгов, Повелитель Зеркальной пустыни, Избранный бога-падальщика, Сосуд Божественного Разложения.

Гротескный вождь переместил свою огромную массу, и дряблые руки сомкнулись вокруг странного оружия, свисающего с подлокотника трона. Это были отрезки металлического стержня, соединенные ржавыми звеньями цепи. Каждый из семи прутьев был изъеден коррозией, осквернен разложением и влажно блестел от какого-то внутреннего тления.

– Это мой Цеп Семидесяти Язв, – произнес Бледа, похотливо поглаживая оружие. – Ни один человек еще не устоял против него. Я снова спрашиваю: кто ты и откуда пришел? Неужели вааны осмелились на такую глупость? Или сулы? Уж не цаваги ли сошли с ума? Какое племя толкнуло тебя на это безумие, ибо я хочу помянуть их в своих молитвах Могучему Нейглену!

Чужак в маске-черепе покачал головой, глядя на расплывающуюся тушу Бледы.

– Стальной дождь падет, чтобы очистить скверну кровью и ужасом, – проскрежетал его голос, и меч выскользнул из ножен.

На мгновение страх вспыхнул в злобных глазах Бледы, когда он услышал потусторонний голос незнакомца и вжался в трон, увидев, как воин шагнул вперед. По маслянистой коже рук прошла рябь, когда Бледа в тревоге обнял ладонями свое горло. Он почувствовал под пальцами оспины-руны Нейглена. Прикосновение к своему недугу успокоило его. Разве он не был избранником бога? Разве сила Нейглена не струилась в нем?

Смех Бледы заклокотал в глубине его искаженного тела – Тогда умри безымянным, дурак, – прокаркал кан.

Словно морской слон, барахтающийся на берегу, он всколыхнулся с трона и вразвалку спустился по семи ступеням, ведущим с паланкина. Земля, казалось, содрогнулась под ним, когда ноги погрузились в песок. Рабы Бледы оставили тяжелый паланкин и образовали прокаженное кольцо вокруг своего вождя.

– Ты говоришь о дожде, крови и ужасе? Ты носишь руну-череп Кхорна? Глупец! Это пустыня, где не было дождя со времен Тейогтея! Кровь и ужас? Здесь они исходят лишь от одного человека – Бледы из вех-кунгов! Это священная земля Нейглена, где Кровавый Бог не имеет доли!

Голос Бледы хрипел от ярости, когда он выплевывал слова на песок. Он закрутил священным цепом в воздухе, и ветер, поднятый стальными стержнями, зажужжал, как рой мух.